Старик и время

Сквозь дрёму пробился винтажный отзвук памяти далекого прошлого — легкая, ускользающая аллюзия из немыслимо далеких школьных лет. Это прекрасное, слегка щемящее чувство... и светлая ностальгия, в которой смешиваются теплота первых школьных симпатий к девочке из параллельного класса, аромат несмелых надежд на радостное будущее и тихое очарование подростковых дней, когда всё казалось возможным, а по ночам весенней порой было почему-то очень трудно заснуть.

Задорный позывной «Пионерской зорьки», который каждое утро возвещал, что уже пора бежать в школу, прозвучал и быстро угас. А с ним ушел и такой привычный запах жасмина, который вымахал тогда под окном их дома бабушкиными стараниями. Это тоже был для него запах детства, запах старого дома, в котором они жили на опушке леса.

Старик медленно осознал, что он уже проснулся и его окружает привычная явь.
В спальне было тихо, по-майски тепло, но в воздухе ощущалась какая-то неестественность. На улицах этого небольшого курортного приморского города было привычно карнавально шумно. Кроме гомона туристов в открытое окно врывались нервные гудки клаксонов автомобилей. Ему никогда не было понятно: куда же они все так спешат? Городок-то всего ничего — его из конца в конец проехать можно за полчаса.

А в атмосфере его комнаты было ощущение легкого беспокойства, и причина его была пока непонятна.
Это чем-то напоминало запах в доме перед грозой — пахло озоном и разрядами электричества… Из этого предгрозового запаха из глубин памяти вдруг проступил другой — сладковатый, терпкий на вкус запах обугленного на углях костра корнеплода сахарной свеклы.

Середина шестидесятых… Время было голодное — следы прошлой войны еще не были полностью убраны, мир пришел на земли страны, но жизнь еще не стала привычно сытой и беззаботной.


Пацанами они жгли костры на опушке леса и запекали в золе корнеплоды сахарной свеклы. Подбирали их на ухабах, где грузовики возили урожай на сахарный завод. А иногда на ходу цеплялись за задний борт машины — скорость машин на тех ухабистых дорогах была небольшой, и тогда смельчак сбрасывал корнеплоды на всю ватагу. Затем братва отправлялась на опушку собирать сухие ветки на костер, закидывала свеклу на прогоревшие угли, надежно укрывала ими весь «буряк», как тогда в их местности называли корнеплоды свеклы, убеждалась, что свекла хорошо пропекалась, и затем пировала весь вечер.


Свекла падала в дорожную грязь, ее некогда было очищать, и ее просто запекали в таком неочищенном виде. А уже запеченную легко чистили от кожуры и остатков земли. Маленькие корнеплоды пропекались лучше всего и были самыми вкусными. Сверху они покрывались темной, карамельно-сладкой корочкой, а глубже оставались плотные непропеченные волокна — они были внутри еще полусырыми, но пацаны грызли их, стараясь набить желудки удачно подобранной добычей. Это было настоящее лакомство для мелких. Нормальный был им такой подножный корм наряду с лесными ягодами и грибами. Тем и выживали в те годы.


А через пару лет случилась та глухая августовская ночь. Ему тогда было лет четырнадцать-пятнадцать. Оконные рамы мелко дрожали от бесконечного, утробного гула тяжелых самолетов. В небе шли на запад тяжелые борта. Страшно тогда не было. Было очень тревожное ощущение наступающей беды — иначе самолеты не летали бы всю ночь напролет, — я это тогда уже понимал своим подростковым сознанием.


Еще через год-полтора один бывший выпускник нашей школы заявился к нам как раз на большой перерыв. Многие пацаны тогда собирались за школьным зданием, на земляной баскетбольной площадке. Демобилизованный пришел прямо туда. Парень из пехоты — поддержки наступления на танках, в полевой х/б форме с закатанными рукавами и в кепи вместо пилотки. От него несло ядрёным запахом «Примы», от которого драло в горле его, некурящего. Имени того выпускника старик уже не помнил, но тот стоял в окружении большого числа мальчишек и хвастливо, со смешками рассказывал, как они с открытыми люками, закатав рукава х/б и с автоматами на шеях, лихо срезали углы на пражских площадях, разгоняя чехов, задирали местных прохожих и даже, случалось, насиловали женщин… Ту дикую вакханалию насилия над чужой страной не мог остановить никто, и эта безнаказанность пьянила подонков в советской военной форме.

Тот циничный рассказ и хвастовство на школьной баскетбольной площадке   бывшего выпускника школы и дембиля о его « подвигах» в Чехословакии навсегда оставил след в его памяти как что-то недостойное и мерзкое в рассказах как они безнаказанно насиловали там женщин. Именно тогда он интуитивного понял, что большая беда рождается там, где заканчивается  человечность.

Он ждал, что пацаны разинут рты, онемев от восторга. А ему, семикласснику, стоявшему в этой толпе, было просто не по себе. Слушать это пацанское бахвальство взрослого, двадцатилетнего парня не хотелось. Да и сам тот выглядел субтильным, худосочным, не оставлял впечатления сильного человека. А его манера поведения была какая-то дерганая, нервная. При этом он был много старше по возрасту окружающих его школьников.


Не укладывался его рассказ с тем, что писали в газетах и передавали по радио. Зачем это было нужно стране — он тогда еще не понимал. Этот штурмовик в дембельской х/б и в кепи на баскетбольной площадке потом вспоминался ему долго с глухим раздражением и отчасти со страхом. Тот ведь мог и полоснуть из автомата по толпе чехов без всяких сомнений.

Сейчас в небе тяжелые транспортные самолеты не летали, но металлический привкус во рту вернулся. Воздух сгустился. Тревога не кричала во весь голос внутри него, но она просто сочилась сквозь все щели в квартире, проступала липким потом по всему телу. Где-то опять в этот момент наверняка происходило то же самое — осознал он внезапно, — идет агрессия и вооруженные столкновения, гибнут люди.
Старый, впитанный прожитыми десятилетиями опыта инстинктивный страх наступающей беды уже материализовался, как ему казалось, в комнате… а генетический страх из подкорки мозга просто ворочался внутри него тяжелым комом, привычно отдавая тупой болью в груди слева.


Старый человек наощупь взял с тумбочки пластиковый пенал. Привычным движением закинул под язык крошечную таблетку нитроглицерина. Стал ждать, пока она подействует и тупая боль в груди отступит. А посреди комнаты в это время своей жизнью жил солнечный луч.
Тонким клинком он пробивался сквозь портьеру и резал материализованную винтажную взвесь памяти, неосознанного страха и золотистого праха минувшего и скоротечного времени — осколков эпохи, наполненной самолетным гулом темной ночью, чужого бахвальства на баскетбольной площадке о своих страшных «подвигах» в чужой стране; карамельного вкуса запекшейся в углях сахарной свеклы и запаха жасмина под окнами старого дома из далекого детства.
Старый человек смотрел на этот световой клинок, рассекающий сумрак спальни, и понимал, что мир снова катился куда-то не туда. Но солнце все равно упрямо пыталось пробиться сквозь ткань времени и согреть его своим теплом.


В свое назначенное законом время старик отслужил срочную двухгодичную службу в авиационном полку в Прибалтике. Запомнились самоволки во время учений по хуторам Эстонии и Литвы, где они обжимались с местными разбитыми девчонками, от которых пахло навозом — хуторские ежедневно обиходили домашнюю скотину, и они сами эти запахи просто не ощущали. А солдатам они и подавно не мешали.

Неприятно было в транспорте и на улицах слышать брошенное со злостью в спину: «Советский агрессор!» На погонах у них тогда были буквы СА. Ему тогда еще не была понятна эта ненависть местного населения, ее причина, но, пожалуй, было все равно обидно это слышать.


Затем, спустя годы, аттестованный городским военкоматом на офицерское звание в должности замкомандира десантно-разведывательной роты, выполняя прыжки с парашютом на учениях Юго-Западной ставки Генштаба страны, получил серьезную травму позвоночника, что не мешало городскому военкомату впоследствии разыскивать его с полицией для призыва на локальную войну за владение узкой полоской земли вдоль небольшой юго-западной по карте страны речки.
Но у старика случилась незадолго до этого эмиграция на другой континент, и тогда, в звании старшего лейтенанта запаса, он избежал этой принудительной мобилизации. А травма, полученная на учениях, так и сопровождала его по жизни все эти годы.

Старый человек глядел  в окно своей квартиры и почти осязаемо, до озноба ощущал напряжение в окружающем его пространстве. Вероятность прихода большой беды для него была огромной: весь мир последние годы жил в напряженном ожидании перерастания локальных конфликтов в реальную ядерную мировую катастрофу…
Его внутренний отсчет времени, отпущенного миру до внезапного старта этого безумства, все ускорялся. И это необъяснимое беспокойство сильнее прежнего тревожило старика. Из подсознания материализовалось страшное откровение девочки Тани из блокадного Ленинграда: «Умерли все… осталась одна Таня». Трагедия семьи этой девочки в свое время всколыхнула и сплотила страну, которой уже нет на карте. Но генетическая память народа навсегда вписала те предсмертные записи в историю.
И вот опять. Липкий страх разъедал сознание старого человека. От бессилия, от невозможности предотвратить новую катастрофу, которую он уже мистически осязал в недалеком будущем, его сердце сделало сбой… затем еще один… и еще… Дыхание перехватило, а непослушные пальцы судорожно искали лекарство…
И его последняя надежда, которую он увидел затухающим взором в своей комнате, был непослушный солнечный луч, проникший к нему сквозь старую портьеру и наполнявший его в этот момент умиротворением…
Солнечный луч все еще упрямо жил