Жар чревоугодника

Это случилось внезапно, как удар колокола в тишине келейной ночи.
Резко замутило, мир качнулся, а следом из носа, словно ржавая вода из старого крана, закапала кровь. Тонометр услужливо высветил: 150 на 100. Для меня, привыкшего к монотонной гипотензии, это было уже не просто недомогание, а тихая катастрофа.

На плите тушится картофель с мясом — уютное, дымное, грешное месиво. А я лежу на диване бесчувственным бревном, вытянув руки по швам, как покойник на отпевании. И где-то за гардиной, прячась в складках ситца, томимый праздностью, выглядывает коньяк. Он поблескивает янтарным глазом и шепчет настоятельно, почти настойчиво:
«Выпей… всего две рюмки. Разве ты не человек? Разве ты не имеешь права на малое утешение?»

И тут — о странное течение мысли! — вместо того чтобы встать, приложить холод или вызвать скорую, я вдруг вспомнил о великом постнике Киево-Печерской лавры.
Преподобный Пимен Постник. Тот, кто стяжал благодать, почти не вкушая. Раз в неделю — немного хлеба, и то с молитвой. При этом он нёс тяжёлое монастырское послушание, не жалуясь, не лёжа бревном.

А я? Я, грешник и чревоугодник, всё жру и жру. Ем без счёта, без поста, без благодати. И когда тело начинает слать мне кровавые вести с передовой, я продолжаю думать о картошке  с мясом и коньяке.

Сосуд, полный яств, и душа, похожая на этот заброшенный, закопчённый горшок. Пимен умел голодать и жить. Я же умею лишь тушить мясо и ловить себя на том, что даже в минуту, когда смерть заглядывает в замочную скважину, я остаюсь верен только одному — своему ненасытному желудку.

Коньяк за гардиной вздыхает и замолкает. Картошка варится сама по себе. А я переворачиваюсь на бок, зная, что праведник в Лавре давно бы уже прочёл мне притчу. Но язык не поворачивается. Слишком много жира на нём, слишком много тепла и крови.