Молодые годы Иисуса. Глава 3. Зеркало Дамаска

К полудню пустыня начала менять цвет.
Сначала песок побелел, словно выгоревшая кость. Потом воздух над дорогой стал дрожать густыми прозрачными волнами, и в этих волнах начали возникать сады. Не миражи, нет. Настоящие сады. После недели камня и соли они казались чем-то невероятным, чудесным и почти райским.
Инжир. Абрикосы. Тонкие тополя вдоль каналов.
Вода. Бесконечное количество воды.
Она текла по узким арыкам рядом с дорогой, мутная от глины Барады, и верблюды тянули к ней шеи с таким видом, будто тоже попали в свой собственный верблюжий рай.
Караван спускался к Дамаску.
Город проявился не сразу. Сначала возник запах. Смола, мокрый камень, дым жаровен, конский навоз, кориандр, горячее масло, вино. Потом над садами поднялись башни.
Стены Дамаска простирались в обе стороны длинной серой рекой. Издалека они не казались красивыми. Красивыми их называли купцы, чиновники и поэты, которым нравилось рифмовать слова «вечность» и «беспечность». Но Иисус видел другое. Камень не был слишком гладким, не был слишком правильно подогнанным. Стена выглядела так, будто её строили люди, ненавидящие свою работу.  Чтобы эти стены рухнули его тезке Навину было бы достаточно обойти вокруг них всего один раз.
А за стенами жила власть.
Набатеец, ехавший впереди каравана, обернулся и сплюнул тягучую красную слюну.
- Дамаск, - сказал он с гордостью хозяина борделя. - Это тебе не Назарет. Здесь каждый камень помнит сто царей! Этот город как старая проститутка принимает все: индийский перец, александрийское стекло, египетский лен. Если у человека есть золото, город раздвинет перед ним ноги. Если золота нет, его закопают в канаве за Южными воротами.
Он хохотнул, похлопав по тяжелому кошелю у пояса.
- Готовься к «свиданию» с центурионами у Восточных ворот. Римляне любят золото больше, чем своих богов. Они обнюхают каждый тюк, вывернут каждый мешок. Они называют это «налогом на мир», но я называю это грабежом при свете дня.
Он еще раз хрипло засмеялся. На его шее болтался амулет из волчьего клыка, который он впервые вынул из-под рубахи наружу.  Клык был старый, потемневший от пота и времени. На внутренней стороне кто-то выжег маленький знак: три косых черты, перечеркнутые полумесяцем.
Такой знак Иисус уже видел. На обгоревшей двери караван-сарая возле Босры. На седле мертвого разбойника в Вади-Сирхан. И еще на камнях колодца, где нашли зарезанного сборщика налогов. Бандиты нападали на караваны ночью, убивали быстро, а потом исчезали в пустыне. Иногда после них находили тела с вырезанным знаком полумесяца на груди. Иногда не находили ничего вообще.
Набатеец заметил осуждающий взгляд Иисуса и с видимой гордостью погладил свой амулет.
- Не смотри так, каменщик. В городе человек дружит с теми, кто не режет ему горло.
- А если режет другим? - спокойно спросил Иисус.
Караванщик пожал плечами.
- Тогда это чужая беда.
Он хлопнул верблюда по шее и поехал вперед.
Ашока, шедший рядом, тихо усмехнулся.
- Ты все еще ищешь в людях цельность, - сказал он. - Но человек устроен иначе. Днем он продает масло в храме, ночью помогает разбойникам резать путников. Одной рукой молится, другой считает монеты. Таков мир.
Иисус ничего не ответил. Стены Дамаска приближались, и чем ближе они были, тем сильнее он чувствовал холод, исходящий от этого камня. Это был не тот теплый, живой известняк Иудеи, который поддавался руке мастера. Это был камень Империи - Грозный и надменный, вытесанный во имя одних богов с тем, чтобы стоять назло другим.
У Восточных ворот стояла длинная очередь. Три арки прорезали стену, как пасть огромного зверя. Центральная предназначалась для всадников и повозок, боковые для пеших. Над воротами висели римские орлы, черные от копоти. Воздух здесь был густым от криков, ржания лошадей и едкого запаха овечьего пота.
Под навесами сидели мытари. Перед ними на столах лежали гири, свитки и бронзовые чаши для монет. Рядом стояли легионеры.
Иисус задержал взгляд на одном из солдат. На его щите, почти стершись под царапинами, был нацарапан тот же знак полумесяца и трех черт.
Легионер заметил взгляд и резко подошел к наглецу, посмевшему не опустить глаза перед гражданином Рима.  щит другой стороной.
- Имя?
- Иисус из Назарета.
- Чем занимаешься?
- Камнем.
Солдат смерил его взглядом. Босые ноги. Выгоревший плащ. Руки, покрытые белой пылью известняка.
- Каменщик?
- Да
- Что везешь в город?
- Только свои руки.
Легионер усмехнулся и ткнул копьем в сторону города.
- В Дамаске любят камень больше людей. Работу найдешь.
Он уже хотел отвернуться, но вдруг наклонился ближе.
От него пахло вином и чесноком.
- Если увидишь на стенах знак волка, не спрашивай о нем, - тихо сказал он. - И не ходи ночью возле кожевенного квартала.
После этого римлянин выпрямился так быстро, будто ничего не говорил.
- Следующий!
Арка ворот поглотила Иисуса холодной тенью. Шум города ударил сразу. Дамаск ревел.
Виа Ректа тянулась через весь город длинным каменным руслом. Колонны, лавки, статуи, фонтаны. Торговцы кричали на греческом, арамейском и, конечно, латинском. Вода стекала по мрамору фонтанов. Где-то звенел металл. Где-то плакал ребенок. И над всем этим висел смех.
Громкий.
Нервный.
Пьяный.
У подножия колонны собралась толпа. Мим в ярко-красной маске изображал толстого прокуратора, пытающегося сесть на осла. Каждый раз осел лягал его между ног, и люди заходились хохотом. Даже римские солдаты улыбались.
Ашока остановился рядом.
- Посмотри на них, - сказал он. - Вот настоящая молитва человечества. Смех перед смертью.
Мим рухнул в грязь. Толпа взревела. Иисус смотрел не на актера. Позади колонны, почти у самой земли, он заметил трещину. Тонкую, но глубокую. Мрамор сверху был тяжелым. Колонна медленно проседала. Еще несколько лет. Может, меньше. Потом рухнет.
- Ты опять смотришь вниз, - сказал Ашока.
- Потому что всё держится снизу.
- А люди живут сверху.
- Недолго.
Ашока прищурился.
- Ты умеешь превращать даже праздник в похороны.
Иисус провел пальцами по трещине. Камень был холодным. Очень холодным. И вдруг он почувствовал еще кое-что. Не в колонне. В людях. Страх. Он тек под улицей, как подземная вода. Его прятали под благовониями, смехом, шелком, философией, вином. Но город был пропитан им насквозь.
Дамаск боялся.
Боялся нищих.
Боялся Рима.
Боялся Волков.
Боялся собственного богатства.
И потому строил всё выше стены, всё громче смеялся и всё ярче раскрашивал маски.
Мимо прошла процессия жрецов в белых одеждах. За ними рабы несли бронзовое зеркало высотой с человека. Полированная поверхность ловила улицу и ломала её на дрожащие куски. На мгновение Иисус увидел в зеркале самого себя. Изможденное лицо. Пыль дорог. Глаза человека, который слишком долго смотрел на страдание.
А потом в отражении, позади себя, он заметил фигуру. Мужчина в сером плаще стоял под аркой переулка. Неподвижно. На его шее висел волчий клык. И когда их взгляды встретились, человек медленно провел большим пальцем поперек собственного горла.
После чего исчез в толпе. Ашока проследил направление взгляда Иисуса.
- Что там?
- Ничего, - ответил Иисус.
Но внутри что-то уже сдвинулось. Словно первый камень начал оседать глубоко под фундаментом города
- А вот скажи мне, мудрый Ашока. К кому в этом городе следует обратиться бедному каменщику, который за не символическую плату будет готов помочь не упасть символу города. - Он указал на одну из колонн, которая, по его прикидке, должна была рухнуть первой.
Ашока проследил за жестом Иисуса, но смотрел он не на трещину в базальте, а на удаляющееся зеркало. Процессия жрецов двигалась медленно. Зеркало, отлитое из лучшей коринфской бронзы, было посвящено богине Тюхе - покровительнице удачи Дамаска. Раз в год его выносили из храма, чтобы город мог «увидеть свою славу». Но Иисус видел лишь то, как кривятся в его поверхности лица прохожих.
- Зеркало - опасная игрушка, мастер, - негромко произнес Ашока. - Греки верят, что если смотреть в него долго, можно увидеть свою истинную природу. Но жители Дамаска используют его иначе: они смотрят в него, чтобы убедиться, что их прически в порядке, пока город подтачивают черви.
Индус повернулся к Иисусу. В его глазах не было сочувствия, лишь холодный интерес исследователя, наблюдающего за редким насекомым.
- Ты хочешь спасти колонну? Послушай притчу о хозяине дома, который решил построить башню, - Ашока улыбнулся, и его голос приобрел певучесть бродячего рассказчика. - Один человек в моих краях тоже очень заботился о стенах. Он нанял лучших мастеров, чтобы те заделали малейшие швы. Но пока они работали снаружи, внутри дома завелась моль. Хозяин не обращал внимания на тихий шорох - он слушал хвалу соседей, восхищавшихся гладким камнем. И когда пришел срок, дом не рухнул от землетрясения. Он просто рассыпался в пыль, потому что моль съела всё, что удерживало его изнутри.
Ашока коснулся плеча Иисуса.
- Ты хочешь укрепить камень, но этот город уже съеден изнутри страхом и жадностью. Ты предложишь им отвес, а они ответят тебе смехом. Знаешь, почему? Потому что если колонна рухнет, им придется признать, что мир не так надежен, как им хочется верить.
Он кивнул в сторону возвышающегося над площадью здания с массивными портиками и римской стражей у входа.
- Если ты так жаждешь приложить свои руки к безнадежному делу - иди на форум. Там, в восточном крыле, сидит архитектор Флавий. Он грек, который служит Риму, а значит - ненавидит и тех, и других. Он отвечает за «лицо» города. Флавий оценит твой взгляд каменщика, но не надейся, что он разделит твое беспокойство. В Дамаске правят не те, кто строит, а те, кто собирает налоги за право стоять в тени этих колонн.
Ашока сделал шаг назад, растворяясь в толпе.
- Иди, Иисус. Посмотри, как власть лечит свои трещины. Но помни: иногда камню нужно позволить упасть, чтобы на его месте выросло что-то, в чем нет пустоты.
Иисус проводил его взглядом. Процессия с зеркалом скрылась за поворотом Виа Ректа, оставив после себя лишь запах ладана и звон колокольчиков.
Он поправил свой выгоревший плащ и зашагал к форуму. Его «отвес» внутри молчал, но пальцы всё еще помнили холод трещины в колонне. Он шел не за платой. Он шел посмотреть в глаза человеку, который отвечает за стены, ставшие клеткой для целого мира.