Тюрьма

Резко ухнула дверь.
— По одному выходим!
По очереди мы спустились в арку, ведущую во двор суда. Нас разбили по парам, пристегнув друг к другу наручниками, нанизав при этом ещё на единую железную проволоку весь строй. Провели по коридорам в очередной «собачник» и через лёгкий шмон рассадили по камерам.
Меня угораздило попасть с Нахоленным. Я занервничал — слишком независимо он себя держал. В камере тускло светила лампа у двери, возвращая в унылое самосозерцание. Сосед уткнулся в бумаги и, немного расслабившись, развалился. По его сосредоточенному изучению дурацкой бумажки «Постановление» мне показалось: он — обычный первоход, пытающийся сохранить лицо в этой ситуации.
— Есть надежда, что отпустят? — не выдержав тишины, спросил я.
Он поднял голову. И, глядя куда-то вбок, с ненавистью спросил меня:
— А это тебя за изнасилование девочки задержали?
Я опешил. «Расслабился, мудак... Куда ты лезешь!» — подумал я.
Я что-то промямлил про ошибку, про совпадение, стечение обстоятельств, но сосед не слушал, вернувшись к своим записям. Я дал себе клятву молчать.
Подняли меня через полчаса, последним. Судья быстро спросила данные и, выслушав мои «убийственные» доводы о необязательности заключения под стражу, не выходя из зала на перерыв, огласила:
— Меру пресечения избрать — арест.
И в очередной раз ещё одна маленькая деталька во мне отвалилась. Стало тяжело дышать.
— Руки! — равнодушно протянул мне наручники в клетку конвойный.
Тем же хороводом тащимся обратно.

Значит, обратно в отдел. Что ж, к лучшему. Позже в тюрьму попаду. Можно пока расслабиться. Мыслей никаких. В мозг, по ощущениям, был подключен вакуумный насос, и всё содержимое откачали. Место размышлений занимают стук колес, бубнеж соседей и скрип дешевой машины.
Подъезжаем к отделу. Останавливаемся на другой стороне — вокруг здания полно машин. На один наручник цепляют «благообразного» с таджиком, по бокам идут двое ментов. За ними — разговорчивые воришки в сопровождении ещё двоих. Я замыкаю это шествие, и позади меня идет крепкая, серьезная девушка-мент. Медленно, вереницей, переходим улицу.
До отдела метров двадцать. Апрельский тихий вечер. Центр Питера. Тихо и безмятежно. Таджик неожиданно отделяется и бежит вперед. У конвойного ступор: он стоит, а второй, с расстегнутыми наручниками, уходит. Через несколько секунд, давших таджику возможность выиграть время, один из конвойных, достав пистолет, бросается за ним. Остальные — в странном замешательстве. Мы не двигаемся, стоим на своих местах.
На лицах милиции паника — их и так мало для сопровождения такого количества арестованных, а тут еще и побег. Крепкая девушка рядом со мной от страха даже старается не смотреть в мою сторону. Захоти я убежать — мне надо было бы просто её оттолкнуть. Я уверен: она не очень-то старалась бы меня догнать. У неё фигура не спортивная, а монументальная. Если бы она бросилась в погоню, это выглядело бы как бег памятника за осквернителем.
Паника не покидала ментов. Целую минуту они были в ступоре, и только вышедшие на подмогу из отдела коллеги разрядили обстановку. Организованно завели остатки «преступников» в помещение. Захоти мы, все четверо, разбежаться в разные стороны — это удалось бы. Но никто, кроме безумного таджика, не рискнул.
Как его били, беднягу...
________________________________________
Ему нацепили две пары наручников, чтобы он вообще не мог пошевелить руками. Задрали их наверх и долго, страшно били ногами. Под конец таджик уже не мог кричать — он только хрипел. Поймали его у какого-то «Лексуса», водителя которого он уговаривал его подвезти. Если бы у него хватило сообразительности выбежать на Староневский, где в этот час бродили толпы, он, скорее всего, оторвался бы. Мент побоялся бы стрелять, и был бы таджик у своей малышки.
Через десять минут появился охотившийся за ним мент — весь красный, с трясущимися руками и охреневшими глазами. Поймав таджика, он отправился на поиски гильзы. Гильзу он не нашел — отчет увеличится еще на пару страниц, лишний геморрой. Уже вконец обессилевшему таджику досталась «призовая» порция ****юлей от охотника. Мент бил его ногами, руками, старался попасть по наручникам — так таджику делалось больнее: железо вгрызалось в кожу и пережимало сосуды.
Нас почему-то держали в этом помещении рядом с ним. Может быть, в целях устрашения. Наручники, обосравшись, они с нас снимать побоялись. Так мы прождали минут сорок. Необходимые бумаги были собраны. Погрузив нас обратно в «Газель», повезли на Лебедева.
По правилам распределения городского ФСИН, мой район — то есть люди, совершившие преступление в моем районе, — был закреплен за тюрьмой на улице Лебедева. В «Кресты» возили из других районов, и я еще туда не попадал. Итак: Суворовский, Некрасова, Литейный, мост, не помню улицу и поворот на Лебедева. Эту дорогу можно узнать с закрытыми глазами. Вот уже несколько лет (в прошлый раз я ехал по ней в 2001 году) она неминуемо раздолбана в хлам, и, проезжая по ней, приходится держаться за гладкие стенки, иначе можно быстро разбить и башку, и жопу.
Первые ворота открываются. Конвойные подходят к будке дежурных тюрьмы и сдают оружие. На территории тюрьмы разрешены максимум наручники.
________________________________________
Ну и, может, «маски» могут применять дубинки. Открывается второй заслон, машина въезжает во двор тюрьмы. Чем дольше это длится — тем меньше надежд на другое развитие. Снимают наручники. Мол, «теперь можете бежать сколько угодно».
Четырехэтажное здание тюрьмы из красного кирпича. Впереди, под навесом — вход в тюрьму через полуподвальное помещение. Один за другим мы спускаемся по старым разбитым ступеням. Вторая дверь «орёт» противно и очень громко, пока её держат открытой. Длинный темный коридор. Через равные расстояния — углубленные в квадратные проемы двери камер. Слева посередине — застекленная будка для дежурных. Позади неё помещение, где лежат наши дела. Менты пьют чай, и рядом еще одна дверь — комната отдыха.
Нас выстраивают шеренгой, лицом к будке, и по очереди подзывают по фамилии. Мы должны ответить: имя с датой рождения, статью, по которой подозреваемы, и кто по жизни? Последний вопрос не требует развернутого ответа. Ментам надо лишь знать, кто ты: «обиженный» (тогда надо делать пометку в деле), «красный» (доложить операм — сотрудник прибыл), «мужик» (вообще всем насрать на тебя) или «блатной». Не помню, чтобы кто-то так обозначался, тем более по понятиям только Вор должен объявляться.