Глава 25. Гоура - пурнима

Глава 25. Гоура - пурнима
 




Через неделю весь наш табор во главе с Прабхуджи отправился на Гоура-Пурниму в Навадвипу. Добирались индийским поездами от Дели до Калькуты  и далее в Майапур.

Индийский плацкарт это филиал ада. Потому что вместо верхней и нижней в нем три спальных полки. Индусы умудрились впендюрить третью вместо отсека для багажа. А багаж складируют под самой нижней полкой, пристегивая чемоданы металлическими цепями один к другому. Хлипким ночным воришкам трудно будет быстро и без шума утащить гроздь чемоданов, соединенных единой цепью. Ушлые продавцы мгновенно сделали выгодный бизнес на цепях и теперь бродили по перрону, многозначительно потрясая этими цепями. «Матаджи, купи цепь! Как зачем? Это ты сейчас не понимаешь, зачем, а как войдешь в вагон, сразу поймешь!»
Справедливости ради, надо отметить, что наш вагон был не первого класса, без окон на занавесках, без ковровых дорожек и постельного белья. Поезд воссоединил нас с группой Айс, и я молча наблюдала, как по соседству ее служанки устраивают себе шторки, отгораживаясь трехметровым полотном сари от любопытных глаз. Такая смекалка указывала, что ехать пролетарием в Навадвипу им не впревой.
Не успели мы устроиться на нижних полках, как незнакомые индийские ребятишки  уселись между нами. На полу у меня в ногах улегся взрослый индус. Беременная индийская тинеджерка стыдливо прикрывая щеку розовым шифоном сари в стразах, придвинулась к нашему окну и принялась нарочито задумчиво в него глядеть. Сквозь шифон  и стразы на мир скробно смотрели ее  огромные  пронзительные, как у млолодой косули, подведенные каджалом  глаза, а ее лицо своим землистым цветом выражало, что она прямо сейчас готова блевануть.
— Деваки, — потеребила я Деваки за рукав ее пенджаби, —  откуда столько народу?
Я выглянула в коридор. Индусы продолжали заполнять вагон, хотя все полки были давно заняты. Безмолвно и как-то по-свойски они усаживались на полу в проходах, а кто-то и укладывался, заранее готовясь к ночлегу.
— Так тут продают еще и билеты без мест.
— Это как? — изумилась я.
— Ну, вот так,  — Деваки кивнула на пару индусов, примостившихся с краю на моей полке, — не волнуйся, ночью они с твоей полки слезут… А, забыла сказать, когда в туалет пойдешь, будь осторожна, там в толчке у них такая большая дыра, что однажды в  местных новостях рассказывали, как одна индуска нечаянно в нее родила. Так что будь аккуратней с мелкими вещами, чтобы туда не улетели.
Когда поезд тронулся, начали свое броуновское движение продавцы чая-масалы и чипсов, щедро приправденных чили, жареного гороха, воздушного риса и шоколадных печенек. Вслед за ними в вагон ввалились шумные индийские трансвеститы.
— Хиджры, —  прокомментировала Деваки, исподлобья наблюдая, как смуглый мужик в сари собирает дань с соседей по купе, — если не дать им бабла, могут проклясть.
Она сунула мужику какую-то мелочь, в ответ он что-то оживленно затараторил алыми глянцевыми  губами, нависая над нами. А я в тот момент  прикидывала, как  бы его симпатичнее накрасить, чтобы он больше походил на девчонку. Очертания губ его выглядели довольно соблазнительно, а вот глаза были подведены каджалом   криво. Мужика в нем выдавала скорее грубоватая шершавая кожа. «Тональник тебе нужен хороший, — машинально соображала я, сердобольно переводя взгляд на облупившийся красный лак у него на ногтях, — и маникюр…»
Поезд из Калькуты был уже с сидячими местами, и никто на этот раз не спал в проходах. Нас мирно покачивало, пока весь состав не встал на пятнадцатиминутную стоянку. Русская Мохини, хрупкая женщина с пепельными локонами вразлет, снабжавшая каждое имя в своей речи уменьшительно-ласкательными суффиксами, достала песенничек и, чтобы скоротать времечко в дорожке,  мяукающим голоском предложила дидичкам попеть бхаджаны. Стоило нам заблеять мангалачарану, как  из открывшихся дверей возникла дородная и  монументальная индуска в шафраноком сари. Она с медленным достоинством  приблизилась, жестом попросила песенник, придирчиво повертела его в руках  и с досадой отложила. Затем выставила вперед ладонь, мол, стопэ, слушайте и внимайте,  сейчас тетя научит, как надо… приняла позу оперной дивы и  запела таким    мужиковатым и густым голосом, что на нее обернулись индусы по-соседству. Она пела, прикрыв глаза, словно в оцепенении, подыгрывая себе лишь жестами рук, настолько погрузившись и поверив в свой внутренний звук, что в вагоне все замерли, прислушиваясь.  Она  звучала глубоко и медленно, как царь-колокол, эта индийская баба.  Внезапно дверь тамбура распахнулась,  и внутрь вошел такой же  упитанный  скуф с ленивым  лицом, в шафране, с деревянными бусами  и   феерическими, похожими на паклю, болливудскими кудрями. Этот  индийский  мужик подошел к  своей товарке,  молча встал рядом,  также  прикрыл глаза, и, драматично намощив лоб,  вдруг запел вместе с ней. Что они пели — одному Богу ведомо. Индуска гнула свою линию, а ее  коллега обстоятельно и неторопливо ей вторил.  Они  продолжали петь с бестревожными  лицами,  и мне казалось, будто бы они между собой устало и неспешно решали   хозяйственные вопросы: « — Надо запасти на зиму дров, Коль.  — Я  уже натаскал коровьих лепешек. А ты подоила козу, Маня?  — А то. Завтра c Божьей помощью поедем на базар продавать молоко, Николай.— Вчера у соседа померла корова. Жаль скотину.»  и так далее. Но через пару минут им страстно подпевал весь вагон. Так что, скорее всего они пели  нечто эпическое о Боге. А еще минут через десять и любопытные прохожие с перрона стали набиваться внутрь этого вагона, пока он не стал напоминать московскую электричку в час пик. Индусы массово пели и пританцовывали, раскачивая поезд. Киртан набирал обороты. Не успевшие втиснуться внутрь прохожие с перрона улюлюкали  и танцевали снаружи. Мы в такт хлопали в ладоши и ошарашенно озирались по сторонам. Индусы бесновались как не в себя. Поезд стоял так несколько часов, пока индийская госпожа не очнулась от своего экстаза и не открыла свои дивные очи. Она резко  прекратила пение и молча удалилась прочь со своим визави. Ее внезапный уход наши попутчики восприняли так же обыденно, как и неожиданное возникновение. Поезд тронулся и медленно покатился по рельсам.




Навадвипа нас встретила пышной зеленью и хижинами из глины и тростника. Наш матх находился на острове под названием Коладвип. Прабхуджи со своей командой тотчас же  занял там знакомую дислокацию на кухне с котлами, и я вместе с всеми предалась уже набившему оскомину занятию  —  нарезанию овощей.
Картофельные очистки гирляндами осыпались на бетонный пол кухни, а во мне все замирало от ожидания. «Скоро я увижу ЕГО. Мне так много надо ему сказать…»
К обеду котлы уже кипели, мусор на кухне был прибран, а я стояла у дороги, ведущей в матх, в группе других ожидающих. К ней медленно приближалась белая машина, на первом сидении которой   Гурудев начитывал на четках свою джапу. Наши глаза встретились.
«Между прочим, Гурудев, я уже читаю два лакха махамантры!» —  похвасталась я,  молча глядя на него в упор.
Гурудев улыбнулся и, не сводя с меня взгляда, приподнял кисть правой руки, погруженную в белый мешочек с четками.   Он выразительно  описал свободным  указательным пальцем в воздухе круг, словно подцепил им что-то — с  похожим жестом грузины  говорят «вах, дорогой!» — «ЕЩЕ!»
«Продолжай еще! Продолжай бесконечно!»
 У меня внутри все упало.

«Еще?... куда же еще?.. Я делала это, чтобы ты меня заметил. Только для этого.»


Я почувствовала себя смешной, неуклюжей, глупой. Захотелось сползти по стене на пол и зарыдать. Но рядом не было стены. Белая машина, проехав мимо, удалялась, увозя его от меня. Преданные Кришны, улыбаясь и смеясь, пели ему вслед:


— Говинда, Дамодара, Мадхавети!..
 
«Гопи ранним утром доят коров и поют: «Говинда, Дамодара, Мадхавети!» Отправляясь взбивать масло, одна гопи думает о воришке масла  Кришне и с дрожью в голосе зовёт: «Говинда, Дамодара, Мадхава!» Другая, очищая двор водой с навозом, просит: «Эй Говинда! Приди, поиграй у меня во дворе!» В глубокой  экстазе  она поёт: «Говинда, Дамодара, Мадхава!» Яшода-маийя будит маленького Кришну: «Проснись! Вставай, Мохан! Открой глаза! Твои друзья уже ждут Тебя в дверях! Говинда, Дамодара, Мадхава!» Эту песню  поют и знатоки шастр, и купцы, умножающие свои богатства. Девушки доят коров и под звуки бьющихся о ведро струй молока напевают: «Говинда, Дамодара, Мадхава!»   

Я шла по дороге, удаляясь от поющей толпы, но песня неслась за мной следом, она звучала, не прекращаясь:


О мой язык, ты любишь сладкое и обладаешь тонким вкусом; я расскажу тебе высшую истину, которая  принесёт наибольшую пользу. Пожалуйста, просто
произнеси эти сладкие слоги: «Говинда», «Дамодара» и «Мадхава».

Знатоки Вед говорят, что это лекарство от всех самых страшных болезней
человечества и что это семя, способное уничтожить тройственные
страдания материального существования: «Говинда, Дамодара, Мадхава!»

Я упала в глубокий и тёмный колодец материальной жизни, полный
иллюзий и слепого невежества, и меня мучает чувственное существование. О мой
Господь, Говинда, Дамодара, Мадхава, пожалуйста, протяни мне свою
руку, чтобы поддержать меня.

Хотя каждый способен воспевать, никто этого не делает. Увы! Как решительно
люди настроены на собственное уничтожение! О мой язык, просто выпей нектар этих
имен — «Говинда, Дамодара, Мадхава!»

От отчаяния мне захотелось плакать.

На краю лотосового леса гопи в разлуке с Кришной лежит на ложе из цветочных лепестков. Из её прекрасных очей  катятся слёзы: «Говинда, Дамодара, Мадхава»…

Сквозь  слезы в моих глазах  я вновь увидела очертания матха.

Матх пребывал в состоянии непрекращающейся стройки. В центральном зале храма   пахло цементом, и, замерев в своем каменном безмолвии, гипсовые герои индуистского  мифа, еще не тронутые рукой декоратора, смотрели со стен слепыми глазами. Шумные маленькие бенгальцы заполонили собой все пространство, усаживаясь на ковролине. Я оказалась на полу, стиснутой с обеих сторон  бенгальскими бабками. Музыканты наяривали на мридангах, Кришна дас с напряжением и мукой на лице пел что-то душещипательное в микрофон.
«Сейчас я  увижу Гурудева,» — вновь подумала я, жадно выискивая его в толпе глазами. 
Не успел певец закончить свой киртан, как буквально на поледней ноте  из толпы вырвался чахлый, но очень экстатичный бенгальский дед и, отчаянно жестикулируя и приплясывая, запел местный фольклор. Его осадили.
Гурудев взошел на сцену. Мои бабки уважительно забубнили.
Я посмотрела на него издалека, и внутри меня разлилась боль. Он давал лекцию, а я даже не  прислушивалась к ней, блуждая взглядом по затылкам впереди сидящих. Вот Айс, сидит слева от него. Я взглянула  на нее и вновь заплакала. Слезы черными ручьями   туши текли по моим щекам вне моей воли. Чувство несправедливости переполнило меня горечью, я глотала  обиду, а она изливалась наружу слезами, которые я как назло не могла остановить. Весь зал потонул в моих слезах и расплылся у меня перед глазами. Какой-то саньяси что-то  вещал со сцены, но я не могла сконцентрироваться и вслушаться в его слова. И вдруг я заметила, что Гурудев глядит на меня в упор с любопытством, а потом переводит свой взгляд на Айс. И вновь на меня. И снова на Айс. Айс слушала саньяси совершенно искренне,   наверное, он говорил что-то душевное. Увидев ее в Навадвипе снова, я не затрепетала привычно и не испытала радости от встречи, как это было раньше.  Лишь боль  надрывала мне грудь.
Я  посмотрела  Гурудеву в глаза и со злым упрямством подумала. "Гурудев, ну почему она такая дура?"
Гурудев внимательно уставился на Айс.
Белым шумом над моей головой разливалась хари-катха.
Лишь все закончилось, я оправилась на кухню Прабхуджи. Девчонки  привычно сидели полукругом на пустых холшевых мешках и чистили картошку.
— У меня чувство, что я теперь словно связана с Прабхуджи и с вами со всеми, — усмехнулась я, опускаясь на колени.
— А я с самого начала знала, что ты прабхуджинская, Калинди, как только тебя увидела. — Заключила Деваки, бросив очищенную картошку в ведро и как будто поставив точку в давно начатом диалоге. — Это же и козе понятно. Да почти все русские —прабхуджинские! Зачем ты только время потратила на Говардхане, ума не приложу…
— Нам тоже было там тошно, Калинди, — вставила Бхавани, — а когда Айс  зимой уехала, совсем поплохело. Так что мы-то понимаем, почему ты теперь с Прабхуджи!
Прабхуджи стоял в шагах десяти от нас, оживленно разговаривая с какой-то пожилой русской женщиной. Она была полной, а из-под черной краски на корнях ее волос, собранных в гульку, проступала яркая седина.
— Л. пришла сегодня к Прабхуджи сватать сына! — хихикнула Деваки, — Ищет ему красивую и целомудренную индуску. Обязательно девственницу и желательно из брахманической семьи!
— Да зачем вам индийская девушка, если ваш сын не говорит ни на английском, ни на хинди?  У  нас ведь есть прекрасная русская диди для него! Вон, Калинди замуж хочет!  — и Прабхуджи театрально простер руку в моем направлении.
Я вскочила и выбежала прочь с пылающими ушами.
«Ненавижу его! Он только и делает, что издевается надо мной!»  —  сердце мое заколотилось в горле, и слезы брызнули из глаз. Выскочив за угол матха, я налетела на Васанти.
— О, Калини, а мы как раз идем к Гурудеву на даршан, зададим ему пару вопросов. Хочешь, пойдем с нами?
— Хочу, — не раздумывая, ответила я, — Через неделю после Гоура-пурнимы моя виза закончится. Я понятия не имею, что я буду делать дальше со своей жизнью. Я чувствую себя опустошенной. Мои полгода в Индии подошли к концу. Индия сорвала мне крышу. Я не могу жить как раньше теперь. Возвращение в РФ   неминуемо. Но в качестве кого? Чем я буду там заниматься, где жить? Как я буду продолжать духовные практики при этом? Мне нужно спросить его об этом. Ты поможешь мне?
Васанти кивнула. И мы оказались в мебелированной комнате матха, где проходил даршан. Рядом уже сидели Айс и Анита с Манжари. Айс задавала вопросы по поводу иллюстраций. Что-то говорила Манжари… я думала лишь о своем. И наконец, Васанти задала мой вопрос.
— Оставайся с Айс и служи ей,  —   улыбаясь мне в лицо, ответил Гурудев.
 
Айс сидела рядом молчаливая и умиротворенная. Что-то йокнуло в моем сердце как умирающая искра, но тут же погасло.

«Это бессмысленно.»








***




Навадвипа утопала в зелени цветущих банановых дерьевьев, тростника, бугенвилий и кокосовых пальм. Она была зеленой и влажной, ее жирная земля дышала туманами по утрам, когда наши пешие парикрамы отправлялась в очередную деревню по соседству с рисовым полем. Рисовые поля изумрудно сияли.  Восходящее солнце струилось жидким оранжевым огнем скволь туманы, сквозь золотистые лианы сварналата, сквозь кадамбовые рощи  и  свисающие корни  баньяновых деревьев. 
Продавец кокосов заносил кривой нож над свежим надрывно-салатовым  орехом и с размаху отсекал верхушку, открывая взору  круглую молочную полынью с прозрачным, как водица, соком. Он вставлял туда пластиковую трубочку и протягивал каждой из нас ее «коктейль», а дождавшись, когда мы выпьем, громко спрашивал «МалАя?»
— О, Калинди! Ты еще не пробовала малаю? — Глаза Деваки лукаво лучились и блестели, — Это такой белый крем! Еще не сформировавшаяся кокосовая мякоть, вот, смотри!
И она протянула свой выпитый кокос торговцу, стуча по нему указательным пальцем:
— Малая!
Торговец одним махом рассек орех надвое, быстрыв движением срезал с боку круглый шмат  жесткой кожуры, глянцевой снаружи и древесно-волокнистой изнутри. Он подал ее Деваки с расколотыми половинками кокоса словно ложку. В каждой половинке круглая лунка была покрыта влажной, белой и блестяшей мякотью. Деваки зачерпнула похожую на молочный пудинг мякоть  свежевыструганной «ложкой»  и оправила себе в рот.
— Трансцендентно!
— Ох, а я как ее люблю! — отозвалась соломенная блондинка рядом с Деваки, — Сулочана, —  представилась она мне.
— Сулочана замужем между прочим, у них с мужем айурведическая клиника на Гоа! — подмигнула Деваки.
— Милостью Кришны — кивнула Сулочана, — Это правда. Кришна может изменить жизнь в два счета, как по щелчку пальцев! Еще несколько лет назад я жила в крайней бедности, ничего не могла себе позволить,  обычная медсестра  в России. А сегодня у нас с мужем своя клиника на Гоа…
— Вич кантри? — полюбопытствовал пожилой сухонький индус, который по соседству тянул из трубочки свой кокосовый сок.
— Раша,  — устало отозвалась я.
— О, Раша! — восхитился индус, и глаза его заблестели, — Коммунизм! Коммунизм вери гуд!
И он гордо ударил себя ладонью в грудь.
— Коммунист!
А потом махнул рукой, указывая не то на облупившуюся стену, не то на сарай. На стене красовалася аляповатый символ былой дружбы народов — серп и молот.

— Ну надо же! — опешила я, — нас тут любят!
— Индусы вообще русских любят, — лениво отозвалась Сулочана.
— Хинду руси бхай бхай! — не унимался наш собеседник.
— Май папа — коммунист!  — указав на свою грудь, отреагировала я.
— Ооооо,  —  уважительно покачал индус головой, ача, ача…
Но Деваки уже тянула меня за собой, и мы просачивались на дорогу через какие-то кусты.
— В  случае Сулочаны замуж — это самый лучший выход, Калинди.  Мы же из одного города. Я помню ее в школьные годы. Она часто приходила к нам домой и старалась остаться допоздна. Я сначала не понимала, почему она так делает. Но потом как-то оказалась у нее в гостях. У нее родители, бывшие учителя, в девяностые стали алкоголиками. Там такая тяжелая атмосфера была! Я поняла, почему ей все время хочется сбежать… Да… Но видишь, Калинди, у Кришны для каждого свой план. Вот Сулочане, смотри, как Кришна все устроил… Завтра утром пойдем вместе на Гангу принимать санкальпу. А кстати, сегодня после обеда будет даршан у Гурудева. Он всегда останавливается тут в одном и том же доме преданных, знаешь где? Пойдем?
Не успела я кивнуть, как поняла, что Деваки уже притащила меня  к белому особняку.
Перед входом в дом стояла небольшая толпа. Все эти люди ожидали приглашения. Наконец, на крыльце появилёся   секретарь Гурудева, Враджанатх и знаком показал, что можно войти.
Мы поднялись вверх по лестнице и вышли на залитую вечерним солнцем каменную крышу.
Все происходило словно во сне, засмотренном мною до дыр. Толпа, инициация, даршан, вопросы. И у бенгальцев одни и те же неразличимые лица. Даршан был для индусов и на бенгали. Я сидела на коленях и молча озиралась по сторонам. Деваки примостилась рядом и с отсутствующим лицом теребила четки. Индусы повторяли за Гурудевом мантру…Все это уже было со мною прежде, только на русском языке.
 — Не все знают, что сейчас даршан, нам повезло, — Деваки щурилась от улыбки и смотрела мне в глаза, — даже обычное присутствие рядом с сад-гуру может полностью изменить твою жизнь.
Внезапно стайка индусов покинула насиженные места и потянулась к выходу.
Гурудев встал и направился к двери.
Вдруг к нему подскочила русская Нагари и затораторила на английском.
Гурудев улыбнулся и спросил:
— Ты любишь Вриндаван?
— Да, — с томным восхищением выдохнула она,  — пожалуйста, дайте мне благословение навсегда оставаться во Вриндаване.
И Гурудев благословил ее золотистой рукой, улыбаясь благоговейно.
Что-то щекнуло во мне и я подскочила к нему вслед за Нагари.
— Гурудев, пожалуйста, дайте мне благословение тоже: чтобы  я всегда находилась в настоящей садху-санге.
Лицо переводчика Парджаньи вытянулось, но он синхронно перевел мои слова на английский.
Улыбка в одно мгновение сошла с губ Гурудева, взгляд стал отрешенным, рукой он послал мне благословение и, не говоря ни слова, отправился прочь за индийской толпой, спускавшейся по ступеням.
Мое сердце упало и покатилось за ним следом. Я еле держалась на ногах, судорожно глотая воздух.
Круглолицая Нагари стояла рядом, улыбаясь, умиленная его нежностью и добротой.Через несколько лет она переедет жить во Вриндаван. 




***




Утром мы с Деваки пришли на заросший камышом берег Ганги. Вокруг была тишина. Золотистое солнце медленно поднималось над рекой. Впереди нас в своем белом сари стояла Айс. Она медленно опустилась на колени и поклонилась реке, потом зачерпнула в пригоршню немного воды и брызнула себе на голову. Она встала с песчаного берега, развернулась и подошла ко мне. Глядя сквозь меня, она мне сказала:
— Шастры говорят, что только человек, полностью лишенный зависти способен стать истинным Гуру.
Она сказала это и молча пошла прочь.


***


Навадвипа как мать обнимала всепрощающими обьятьями и дышала густой тропической зеленью, умиротворение разливалось в ее воздухе: «Все пройдет, Калинди, пройдет и это…» По ее улицам  плавно катились запряженные рикшами повозки. Из садов доносились стоны павлинов и стрекот обезьян.
Мы с Деваки босяком брели по  влажным и холодным глиняным тропинкам между ее хижинами. Две девочки в длинных  цветных сорочках задумчиво чистили зубы палочками нима,  в безмолвии застыв на крыльце и провожая нас взглядом. В соседней хижине хзяйка мела веником  двор.
В гончарной лавке глиняные Дурги всех размеров ждали своего божественного часа. Лишь одно трехметровое изваяние пышнотелой богини стояло посреди этой лавки выкрашенным в голубой цвет и с удовольствием показывало нам алый язык. На базаре хихикающие индийские мальчишки скупали цветную пудру   и таинственно на нас косились.
— Ближайшие дня три придется торчать дома, — посетовала Деваки.
— А чего так?
— Да Холи же! — и она указала на зеленое пятно размером с яблоко в волосах.
Только сейчас, когда она сняла чадар я заметила зеленку в ее волосах.
— Пацаны на соседней улице вчера не дождались Холи и уже меня облили! Лучше сейчас запастись на базаре едой и дня три не вылазить из дома. И нормальную одежду не надевай, носи что не жалко. Если будешь бродить по учицам, скоро станешь выглядеть как разноцветный папуас.
Я выслушала ее и кивнула, пока из-за угла дома не появилась группа подростков. Не успела я опомниться, как кто-то пульнул в меня сиреневой водой из шприца. Я почувствовала, как сквозь пенджаби промок мой лифчик.
—Бежим! — только и успела крикнуть Деваки, и мы помчались прочь.
В день Гоура-пурнимы храм наполнился розовым светом. Порошок розой краски разбрасывали с балконов, брахмачари швыряли его друг другу в лицо, а экстатичная толпа пела и плясала в розовом облаке.
Алтарь переливался всеми красками радуги — сегодня там гостили домашние Божества паломников, которые приехали в матх праздновать день рождения Гоуранги.
Гурудев молча сидел на асане и напоминал  мурти.
В  ночь полнолуния месяца Пхалгуна демон Раху проглотил восходящую Луну. И поэтому наш Господь  проявился как святое имя,  а затем он явил свою телесную форму. Звуками «Джайа! Джая!» был полон мир. И глядя на младенца в доме Джаганнатха Мишры, каждый  исполнился радостью. В эту ночь месяца Пхалгуна, в пурниму, при свете полной Луны из чрева матери Сачи явился Господь Гауранга, золотое воплощение Шри  Кришны,  услада Враджа. Тело младенца сияло, напоминая цветом кункуму и яркую вспышку молнии. Луноликий Гоура  изумлял всех вокруг. Боги взирали на него с неба, проливая на землю цветочный дождь. И волоски на их телах вставали дыбом от экстаза.  И сияние их глаз превращалось в слёзы. Сладко пели киннары и вторили им мриданги. Небесные танцовщицы исполняли изысканные танцы. И золотое сияние  простерлось в  десять  сторон света.  Бриз повеял с Малайских гор. Небесная Ганга понесла в наш мир божественные  воды. И с песнями кукушек в мир царственно вошла весна. Надийа погрузилась в блаженство. Это чудо в доме Джаганнатха Мишры наполнило сердце Нарахари невообразимой радостью. Повелитель Гокулы, крадущий сердца всех живых существ мироздания, пришел в мир как Господь Гауранга. Что смысла в Луне с явлением луналикого Гоуры? Глядя на сияющее личико сына, его мать Сачи преисполнилась блаженства.