Одна минута

Предисловие
(это общее предисловие ко всей книге)


Очень-очень давно, когда время обитало не в часах и календарях, а кружилось везде, где ему вздумается; плясало между гигантских волн единого океана и дремало на склонах гор, укутавшись в мхи; щекотало алый зев вулканам и выращивало папоротники; когда минуты не маршировали еще скучным строем, одна за другой, а занимались каждая своим делом. Так вот: в один прекрасный день, или год, или час, (точно установить это невозможно, потому что никто время не считал и не стоял над ним с календарем и секундомером, как надсмотрщик) одна маленькая минута (а может быть и огромная минута) присела на берегу и стала наблюдать как высыхает вода, поджаренная юным солнцем, и на сером камне остаются розовые кристаллики соли. Она увлеклась чрезвычайно и не заметила, как вросла в один из кристалликов, который врос в другой и так пока не получилась огромная, соляная глыба, внутри которой оказалась заточена одна минута первобытного времени. Потом глыба эта оказалась внутри соляной горы, потом сама гора оказалась окруженной поверхностью земли, стала ее недрами. Потом что-то зарычало, застучало и вслед за звуком показался трактор.
Соляная глыба была отколота от подземной горы и поднята на свет. Никакого океана поблизости уже не было, папоротники и ящерицы стали маленькими, а воздух и вообще все вокруг было наполнено гулом. Минута и ее первобытная тишина все еще прибывала в оцепенении, скованная кристаллами соли.
Розово-оранжевую соляную глыбу доставили на фабрику. Соль в этом месторождении была так красива, что хозяева (а теперь у всего появились хозяева, даже у соли) полагали не разумным просто отправить такую красоту в суп. Соль распиливали на кирпичи, которые предназначались для украшения стен шикарных кабинетов, спален и бань. Но юный рабочий с глазами поэта, заметил, что один кирпич отличается от остальных. Он пытался объяснить себе ту необычность, которая светилась из соляного прямоугольника, но никак не мог подобрать слово. Тогда он забрал кирпич себе и сделал из него невероятно элегантную подвеску, отбив все лишнее и оставив только фрагмент неизъяснимой красоты.
Минута оказалась головокружительно близко к воле, но все еще была вплетена в кружево кристаллов. А парень шел сквозь город, наполненный гулом. В первобытном мире все было исполнено тишиной, а здесь каждый встречный предмет – трамвай и мост, магазин и мастерская, больница и редакция газеты – все были в напряжении и гудели. Но больше всего шума производили люди. Человек, сидящий на лавке, читающий газету, издавал больше шума чем вся фабрика соли. Он вцепился ухоженными пальцами в листы как в щит, как в парашют, листы надломились. Совсем молодая девушка, примерявшая свадебное платье в магазине, смотрела на себя в зеркало и издавала шуму как целый салют. Потом она повернулась и увидела через витрину на другой стороне улицы кондитерский магазин с пирожными и тортами, и снова салют. А парень с первобытной минутой в кармане, бегущий на неназначенное свидание, шумел еще больше всех остальных.
Тишина тоже попадалась. Например, небольшой уличный духовой оркестр бодро играл на пересечение сразу трех улиц. Двое стояли, обнявшись и еле заметно пританцовывали, несколько человек подпирали огромные каштаны и стены домов, но тоже, втайне, пританцовывали. Торопливые люди, выходя из магазинов, на мгновения задерживались. Оркестр играл громкую, веселую мелодию, но заливал площадь тишиной в которой купались все слушатели. А те, кто пробегал мимо, разносили тишину вглубь улиц, как кисточка разносит лужицу акварели по бумаге. Так выглядело это все для первобытной минуты.
Потом подвеска с минутой оказались на прекрасной шее. Гудел фонарь, обвитый плющом до самой лампочки, гудел строй солдат, промаршировавший прямо по проезжей части, гудели ветреные двери и жадные окна. Только между влюбленными вдруг наступила тишина. Всего на мгновение, а потом началась жизнь. Парень исчез, оставив гул ожиданий. Тянулись длинные годы размером с век, а может очень короткие годы, размером с простую мечту. Засоленная минута на шее красавицы изучала новый мир, коллекционируя мгновения тишины: они попадались утром, перед рассветом, если не ложиться спать; в букетике сухих цветов, если их собрать в июльский день на лугу под солнцем, думая всего одну мысль; в ангелах, которых вдруг стало много на земле; в дереве, которое растет одно на горе; в чашке, забытой на улице осенью, заметаемой снегом. Тишина есть в огне и даже красных углях, поэтому люди любят курить. В записке на салфетке, которую никто не развернет и не прочтет. В настоящем поцелуе, может быть единственном во всю жизнь.
Вокруг минуты завивались города, моря и пустыни, ветры полушарий и полюсов, но ближе к свободе она так и не становилась. Вода при встрече пыталась слизнуть кристаллы соли, огонь несколько раз пытался выплавить минуту. Песок бился в кристаллические стены. Рука красавицы сжимала подвеску так сильно что кристалл изогнулся, но не сломался. Младенец, прижатый к груди, сонно облизывал ее, а потом всю жизнь видел во сне розовато-оранжевые облака и лабиринты. Минута оставалась все в том же положении.
Однажды появился очень знакомый шум, и за ним парень, когда-то походивший на поэта. Снова наступила тишина на мгновение. Потом красавица оделась тепло, вооружилась веревками и ледорубом и поднялась на гору. Это случалось и раньше, но так далеко красавица с минутой на шее еще не заходила. С каждым пройденным метром солнце становилось все более похоже на первобытное солнце. Наконец они оказались на краю земли, дальше было только небо. У самой кромки стоял крест, обвешанный всякими разными предметами. Красавица сняла с шеи подвеску и повесила ее на крест. Кричали люди, звали красавицу, она медлила, а погода портилась. Чуть пониже барахтался оранжевый вертолет, боролся с ветром. Кто-то потянул красавицу за рукав, и минута осталась одна, в микроне от свободы, но, видимо, навечно заточенная в соль. Но красавица вернулась, она размотала платок, прятавший лицо от холода и ветра, приподняла кислородную маску, обнажив лицо старухи. Она нагнулась к подвеске и поцеловала ее и всю жизнь, которую прожила вместе с ней.
Минута оказалась на свободе и папоротник приветственно колыхнул своем пером, узнав ровесницу. Она незамедлительно вернулась в ряд минут, раздвинув жемчужную нитку времени. История, которая неумолимо шла своим чередом, споткнулась. Много всего удивительного произошло за эту маленькую минуту, а может быть и огромную минуту. О некоторых событиях мы и расскажем в нашей книге.





Желтый


На той стороне улицы фонарь желтый, дерево желтое, машина стоит возле забора, тоже желтая. Оконное стекло холодное. Если Эссу удастся дотянуться и прислониться к стеклу пылающим лбом, то наверняка ему станет легче, холод осени проникнет в его тело, и жар спадет. Так ему чудится. Бедный маленький Эсс, дела его плохи.
Он с трудом поворачивает лицо к окну. Дом, в котором болеет маленький Эсс, обнесен легкой прозрачной оградой из металлических прутьев, они не мешают мальчику видеть улицу. Там всегда желтая ночь, безлюдная, но не одинокая, беззвучная, но не глухая. Странная улица, как и все в лихорадочном мире Эсса. Фонарь, дерево, грузовик и время там течет как-то по-другому. Чьи-то ароматные руки вытирают Эссу пот со лба и машины уже нет. Чьи-то руки протягивают ему таблетку, он благодарно глотает ее, а машина снова на месте. Но Эсса не удивляют и не пугают такие незатейливые приключения – значит таковы правила в этой странной желтой вселенной.
Фонарь желтый и дерево желтое. Фонарь стоит, как солдат на посту. Дерево стоит как балерина, которая вся вытянулась и замерла перед невероятным полетом. Если Эсс просыпается, отвернувшись лицом в глухую черноту комнату, то нужно очень-очень напрячь мышцы-веревочки, медленно и туго, сантиметр за сантиметром, повернуть мокрую от жара голову, дотянуться глазом до окна и путешествие начинается.

– Товарищ президент, они уже здесь, на площади! – президент Эсс очнулся от внезапно пришедшего воспоминания из детства. В дверях его кабинета стоит Генерал в брюках и пиджаке от разных костюмов, он протягивает Эссу рожок от автомата Калашникова. – Вот, я зарядил, если Вы все-таки хотите…
Президент берет рожок и машинально направляется к окну, чтобы посмотреть на площадь перед дворцом, которая, как и вся его страна, теперь захвачена повстанцами.
– Назад! – Кричит генерал, но еще более убедительно кричат автоматы снизу. Стекло осыпается, деревянные жалюзи разлетаются мелкими щепками, пули впиваются в потолок, кружит снег из известки. Эсс человек предельно упрямый, но сейчас и он повинуется, уходит вглубь кабинета.
– Я найду вам каску – говорит генерал, обрадовавшись новой причине, чтобы отлучится. Президент Республики, которого свергнут в течение получаса, – не лучшая компания.
– Остановитесь. Почему вы в таком виде? – Эсс говорит бодро, настойчиво и колюче, как все 45 лет своей политической работы. – Где Ваш мундир, генерал?
В президентском дворце есть бассейн для сотрудников. Два года назад, когда Эсс победил на выборах, плавать и возлежать в шезлонгах стало некогда и бассейн осушили. Теперь это глухое месть, которое не сразу найдешь в недрах дворца. Сегодня утром, после того как повстанцы вошли в столицу, генерал пробрался в раздевалку бассейна, снял мундир, аккуратно повесил его на вешалку (как делал это все годы службы) и запер мундир в шкафчике. Он не мог просто сжечь его, как делали это другие офицеры. Но что теперь ответить президенту?
– Виноват… – потупился генерал.
– По-хорошему наказать бы вас, как дезертира…
В течение месяца все верные Эссу части сдались. Солдаты и офицеры либо перешли на сторону повстанцев, либо были расстреляны. Теперь остался последний форпост Республики, и находился он здесь, в президентском дворце, и защищать его остался только один солдат – президент Эсс. Снизу слышались восторженные крики победителей и ругань. По фасаду дворца снова начали стрелять. Сыпались стекла из соседних окон. Несколько пуль снова влетели в кабинет президента.
– Я все-таки поищу каску.
Генерал исчез в гулких недрах дворца, и Эсс опять остался один. Думать о том, когда он совершил роковую ошибку, было также неуместно, как и думать о будущем. В жизни наступила безжалостная ясность: в ближайшее время он встретится лицом к лицу с повстанцами. А ошибка – он точно знает, что не совершал ошибок, он просто яростно защищал интересы своей страны и тихих ее граждан, которые, хоть и составляли абсолютное большинство, но противостоять животной силе кучки мятежников не могли.
Тихие жители, которые умели только работать и надеяться. Сейчас они спрятались в своих хлипких домах и ждут: оставят ли большие люди, творящие историю, хоть что-нибудь для надежды. Они, вместе со своим президентом, строили новый миры, которые, как оказалось, не все готовы были принять. Недовольных было много: большие и сильные соседи по континенту; олигархи, изгнанные и разоренные Эссом; обычные граждани Республики, вцепившиеся в свое тщедушное, жалкое богатство. Но самое главное те, у кого не было ничего – ни денег, ни дома, ни работы, ни веры хоть во что-нибудь. Именно последние составили ударный костяк повстанцев. Их толкала на мятеж не алчность, как писали газеты в начале восстания, не надежда на жирную благодарность соседей, не предчувствие наживы. Какая-то своя, злая справедливость вела их в бой. И сейчас, армия, погоняемая блохами и вшами, заняла мраморную площадку перед дворцом, поломав зачем-то кипарисы и пальмы.
Но уже слишком поздно думать о кипарисах, прошлом и будущем. Президента увлекает неизвестно откуда взявшееся воспоминание о детстве, о болезни, о Вселенной за окном. Когда Эсс был молод он старательно складывал яркие, важные события в отдельный уголок памяти, на случай если придет необходимость давать большое интервью, приуроченное к получению Нобелевской премии, или если придется-таки умирать и что-то вспоминать перед смертью. Уголок этот был забит яркими выступлениями, аплодисментами, борьбой и ссылками, маленькими победами над тысячелетней хмарью, и снова борьбой. Уже не уголок, а целый дворец. В нем обитали влюбленные в него миллионы глаз, и еще одна пара глаз, юных и чистых, (опять же как вся его страна). Но вместо триумфальной жизни, сейчас ему зачем-то подмигнула желтая Вселенная.

Эсс просыпается, он в комнате один, снова ночь и лихорадка. И яростное беспокойство, проникающее в него через тяжелый предмет, лежащий на груди. То ли ледяной, то ли раскалённый. Дотянуться рукой до него не удастся – сил в мышцах хватает только на беспомощное ощупывание клочка простыни под пальцами. Предмет тяжелеет, руки слабеют. Опустить подбородок, прижать глаза к нижнему веку и попытаться увидеть его? Предмет яростно защищается, он вонзает тысячи зубов в тело Эсса. Очень страшно, ему хочется вопить и колотить ногой о решетку кровати, но нужно сдержаться – он же мальчик. Спасение только там, за окном, только бы успеть дотянуться глазами, пока они не лопнули от ужаса и боли, и Эсс спасен.
Дерево, фонарь, забор, грузовик (сегодня машина на месте). Безмолвная вселенная, где Эсс совсем один, даже водитель живет в каком-то другом измерение и не попадается Эссу на глаза. Вдруг легкое движение воздуха качает ветку дерева. Это немного успокаивает Эсса, а то слишком нереально выглядела эта замершая картинка, лишенная признаков обычного, привычного течения жизни. По улице ведь часто гуляют ветра от моря к горам и обратно. Но дерево снова качнуло веткой, и тут стало понятно, что причина этому не ветер – остальные ветки оставались неподвижными. В этой вселенной нет ветра. От удивления Эсс потянулся к окну всем телом и тут же оказался вдавлен в койку стотонным предметом на груди. Отброшен куда-то во тьму. Теряя сознание, он успел услышать голос и различить слова: «Торопись, Эсс. Торопись!»

Чем он тогда болел? Инфекция? Рана? Кратковременное помешательство, которое никогда больше не повторилось? Почему память не сохранила никаких подробностей, кроме картинки за окном? Однако эти вопросы так и останутся одинокими – искать к ним ответы уже слишком поздно.
Слишком поздно сожалеть, договариваться, торговаться, искать виновных: они все собрались под его окном. Слишком поздно искать союзников: почти все его единомышленники (в отличие от противников, кстати) уже отреклись от его обездоленной Республики. Слишком поздно молчать и слишком поздно говорить: утром он уже обратился к гражданам по радио. «Я не мученик, но я не покину дворец, пока не выполню волю пославшего меня народа.». Даже выбирать галстук слишком поздно: действительно, пора уже надеть каску.
Конечно, можно никуда не ходить, остаться в кабинете и ждать конца здесь. Можно посидеть на удобном диванчике для посетителей (его рабочее кресло засыпано стеклами). Еще раз обернуться и посмотреть на свою жизнь, мелькнувшую как невероятное лето. Если лето было блистательным, то и закончиться оно должно ярко. Лето – это праздник с салютом в финале: деревья разукрасят бледнеющее небо желтыми и красными взрывами. Потом огоньки-листья, один за одним, будут гаснуть. Наступит ночь.
«Жаль что нет трассирующих пуль, было бы красиво» – Думает Эсс глядя на автомат. Можно было бы их поискать во дворце, но… Слишком поздно. Эсс решительным шагом выходит из кабинета.
Пустые коридоры и лестницы, распахнутые двери, прострелянные окна. Раньше, когда он проходил по этим коридорам, к нему часто подходили служащие, спрашивали и уточняли что-то, делились идеями по благоустройству будущего Республики. Или просто благодарили (за дела и победы, и, главное, за надежду и вдохновение, которые он умел подарить людям, отправленным в нокаут социальным устройством Республики). Короткий путь от входа во дворец до кабинета мог растянуться на несколько часов, однако ходить было легко и приятно, как плыть по течению. Дворец был наполнен звонкими словами, они звучали в комнатах и залах, на лестницах и на подоконниках. Служащие говорили смеялись и надеялись. Так было все два года, но не последней месяц – когда началось восстание, Эсс как-то сразу стал одинок. Люди по-прежнему кучковались на лестницах и возле окон, но теперь они шептались. Дворец наполнил мутный шелест испуганных сердец. Когда в коридоре появлялся Эсс, все замолкали. Президенту было все равно – зачем ему слышать, о чем говорят его подчиненные, если он знает, о чем они думают. «Эсс выиграл выборы, но войну он проиграет. Пора готовиться к новой мрачной и неизбежной власти». Время «товарищей» оказалось коротким, вот-вот во дворец снова вернуться «господа».
– Товарищ президент! – долговязая фигура генерала показывается в конце коридора, в его руках болтается солдатская каска.
Эсс снисходительно улыбается генералу, как улыбаются ребенку, который протягивает больному отцу игрушечный шприц. Однако каску надевает. Ему остается спустится на два этажа, и он окажется в просторном фае с огромными резными дверьми, в которые бьется свинцовой жутью уже почти свершившийся переворот. Но для начала ему нужно дать последние инструкции Генералу.
– Товарищ президент, я пойду с вами. Я не знаю подробности вашего плана, но, поверьте, он сработает и без меня. Даже намного лучше…
– Нет – Эсс обрывает его порыв. Они с Генералом почти друзья, но сейчас приходится говорить приказами. – За автомат и каску спасибо, но напоминаю: вы, еще с утра, откомандированы из столицы. Во всех последующих событиях у вас важнейшая роль и вам придется с ней совладать. Вы можете больше, чем просто погибнуть от рук мятежников.
– Но вы же тоже…
Эсс не хочет слушать назойливо-прагматичные доводы Генерала и снова перебивает его.
– Вы знаете, как безопасно выбраться из дворца?
– Да, конечно.
– Я не сомневался.
Эсс излагает Генералу детально продуманный план. Генерал должен оказаться сегодня на берегу океана в одной небольшой бухте. Для этого он должен разыскать в городе специально припрятанный верными помощниками Эсса грузовик. На случай, если его остановят повстанческие кордоны, в кузове спрятано несколько мешков со всякой едой, которой Генерал будет откупаться. В небольшом городке, недалеко от бухты, он соберет отряд из верных Эссу рабочих и рыбаков. Они подготовят лодки и будут ждать, когда в бухту войдут огромные черные корабли без флагов.
– Вы поднимитесь на борт. За лоцмана на корабле будет человек, вы его знаете. С этого момента вы поступите к нему в распоряжение. Вы вместе соберете народную армию, ну и… – Эсс снова натыкается на слова, которые не хочет произносить. Он предпочитает закруглить тему. – … и наконец, Вы займетесь тем, о чем давно мечтали, а я вас ограничивал.
– Товарищ президент… – Генерал, видимо догадавшись о каком человеке идет речь, собирается переубеждать президента. Но Эссу уже слишком поздно менять свои планы.
– Поверьте, вы с ним теперь на одной стороне. Не ссорьтесь. Считайте, что это мой последний приказ.
– Слушаюсь, товарищ президент. – Отвечает Генерал глухим, чужим голосом.

Эсс шагает по мраморной лестнице вниз, и понимает, что так его больше уже никто не назовет. Да и вообще ему вряд ли с кем-нибудь придется разговаривать. Но в Эссе нет страха, он уже все придумал: его смерть станет этапом борьбы, той борьбы, что определила всю его жизнь. С детства он смотрел из своей сытой обеспеченной жизни на бездну нищеты, в которой как-то умудрялись выживать рабочие, солдаты, рыбаки, пастухи, их дети, их старики, их калеки – в общем, почти все граждане его Родины. Умытый и одетый своей служанкой, накормленный прекрасным поваром, нахваленный чистенькими иностранными учителями, юный аристократ с восторгом смотрел на великое и тихое достоинство людей, прозябающих в закопченных лачугах, бараках и шалашах. Иногда это достоинство выталкивало их на улицу, на демонстрацию. И тогда Эсс не мог оставаться непричастным. Уже тогда Эсса подбадривало смутное убеждение, что революция без него не обойдется. Он сбегал из дома, шагал вместе с толпой рабочих – сначала робко, молча, в хвосте процессии, стеснялся петь в голос революционные песни вместе с толпой, насвистывал себе под нос. Но с каждой новой демонстрацией голос его креп, его начали узнавать завсегдатаи демонстраций. Вместе с новыми товарищами он шагал уже в первых рядах, нес с ними транспаранты, изготовленные своими же руками, выкрикивал лозунги. Потом, весьма успешно, дрался с карабинерами – не зря он занимался боксом, пусть и в элитной секции. Потом вместе с товарищами бежал от карабинеров, прятался под пирсами или в цехах заводов. И неизменно клялся в вечной верности идеалам борьбы и равенства. Он боролся, когда был школьником, студентом; врачом больницы для бедных, когда был рядовым членом партии и когда стал секретарем партии, и когда был изгнан из партии (за пренебрежение идейной чистотой и призыв к объединению всех левых сил в одну большую партию); когда был назначен министром здравоохранения и когда заседал в парламенте. А когда, после трех неудачных попыток, Эсс стал президентом ему показалось что скоро он победит…
Теперь Эсс с автоматом в руках шагает вниз по лестнице, тоже надеясь победить. На последний бой его провожают взглядами портреты президентов, управлявших страной до него. Когда Эсс выиграл выборы, товарищи предлагали снять эти портреты, но Эсс не был кровожадным ни к живым, ни к мертвым, ни к реальным врагам, ни к памяти. Да и польза от них кое какая имелась: портреты напоминали о бесславной судьбе его предшественников. Большинство из них покинули дворец с позором и не по своей воле. Оставив горький след разочарования в народной памяти, они заканчивают свои дни в Женеве или Париже, сторонясь бывших соотечественников. В газетах обходят вниманием новости бывшей Родины, пьют кофе за столиком на улице и смотрят на пробегающую жизнь хитрыми, но пустыми глазами.
Тех, чьи портреты весят ниже по лестнице, Эсс знал лично. Правящая элита как-то сразу, с первых дней политической деятельности Эсса, отнеслась к нему серьезно. Вон тот, симпатичный дедушка с трость, личным указом отправил двадцатиоднолетнего Эсса в ссылку в глухой рыбацкий городишко, в котором почта и полицейский участок помещались в одном домике – идеальный контроль входящей информации, и, как следствие, – идейная стерильность горожан.

Четыре улицы, торговый причал, который утром служил рынком, а вечером центральной площадью с кафе под зонтиками. Примерно 300 горожан, живущих в основном продажей рыбы, и ни одного коммуниста. Из столицы это место кажется мертвой пустыней, где любая поросль идейной ереси обязательно погибнет, задушенная тяготами выживания. Но Эссу 21 год, он дышит идеалами всеобщего равенства и человеческого достоинства, в «тяготах выживания» он видит проявление социальных болезней, которые ему предстоит искоренить. Думая о них, Эсс испытывает злобу, восторг и трепет. Как боксер перед дракой.
Глухая, непроглядная ночь. Берег океана, валуны, ветер. Еще неделю назад Эсс щеголял на собраниях прогрессивной молодежи в большом, быстром городе с огнями и тротуарами, вечерами возвращался домой, пил чай из фарфоровой чашечки и засыпал, улыбаясь завтрашнему дню. А теперь в его распоряжение только шалаш, кое как разместившейся между двух валунов на берегу океана.
Городишко, в котором формально Эсс сейчас находится, спит, вытянувшись во мгле, всего в ста метрах от шалаша Эсса, но отделен от него пропастью ночи – городок спит так глубоко, как будто его не существует вовсе (ни фонарика, ни скрипа, ни вздоха). Эсс сидит на валуне, ему не спится. Если бы он был другим, то млечный путь и луна были бы его друзьями этой ночью, но ему светит другая звезда. Он вглядывается в океан: посреди черной глади горит электрический свет – это большой корабль протискивается где-то между черной водой и черным небом, прожектор освещает палубу и, подспудно, передает привет Эссу, наполняя его ночь смыслом и радостью. Юноша на камне думает о матросе, вкрутившем лампочку, о его руках, крепких, задубевших и заботливых: его товарищи на вахте теперь ходят по освещенной палубе, а Эсс радостно улыбается, зная, что он не один в этой ночи. Эсса восхищает труд, каждая микроскопическая единица труда (лампочка в океане) для юного романтика представляется ценнейшим из чудес света. Матрос своей лампочкой подмигивает Эссу, и ночь его становится светлой.
Потом наступал новый ослепительный день. Коммунист, но все-таки барчук, Эсс на удивление легко влился в городскую жизнь. Ловкий, сильный и очень весёлый, днем рыбаки с радостью брали его в море, а вечером угощали вином в кафе на площади. А Эсс угощал их рассказами о больших городах с огромными портами, мостовыми и театрами, президентским дворцом и таинственным садом. И о будущем. Об этом будущем он сам знал из книжек, которые они с товарищами тайно передавали друг другу. Довольно смутные сведения, но излагал он их зажигательно. Эсс обещал рыбакам справедливые закупочные цены на рыбу и новые, не промокающие штормовки, доступную медицину, школы для детей и автобус в соседний город два раза в неделю.
Рыбаки, зачерствевшие на соленом ветру, пусто смотрели на наивного пророка – в том или ином виде они слышали о таком будущем от всех без исключения кандидатов в президенты. (Портреты ехидно прищуриваются и качают головами, не без удовольствия признаваясь в удавшемся обмане.) Но тот, кто был более чувствительный, понял, что, парень действительно верит своим словам, в отличии от кандидатов перед выборами.
Убедительности добавляло и то, что Эсс не обещал мгновенного и легкого перехода в эту новую жизнь со штормовками, автобусом и всемирном уважением рабочего человека. «Свободу мы добудем в бою своей рабочей рукой».
– Рабочие должны объединится – Эсс не просто говорил, он горел словами. Все собравшиеся на площади чувствовали жар.
– Личное благо можно получить только после организации блага общего. Только схватившись всеми свободными руками за трал, можно вытащить улов на палубу, и только потом уже получить свою долю. Только когда каждый отдаст свои силы, все без остатка, на общее дело, жизнь начнет меняться.
Смеркалось, Эсс, казалось, говорит со звездами, потому что с простыми рыбаками еще никто так не разговаривал.
– Объединение и борьба совершенно необходимы, ибо неизбежны. Рабочий человек одинок, он никому не нужен. Сейчас Человек тождественен товару, который он производит и стоит ровно столько же. За сколько вы продаете на этом причале килограмм хамсы агентам капитализма?
Рыбаки промолчали, но в сердце каждого брякнула эта тщедушная цифра.
– И сколько ваших товарищей в прошлом году погибло в море, добывая для «цивилизованного мира» рыбок?
– Четверо – робко сказал самый молодой.
Он хотел еще что-то добавить, но его отец – крепкий, еще молодой рыбак, хозяин собственного судна – предусмотрительно приставил огромный кулак к носу сына и тот умолк.
– Кто-нибудь из тех, кто нажил миллиарды на их труде, дал их семьям хотя бы цену килограмма рыбы?
– Нет – снова зазвучал юный голос, но уже дерзко. И на этот раз его никто не остановил. Зерна мечты о справедливости уже были посеяны в душах слушателей.
У сына рыбака были рыжие спутанные волосы и ищущий взгляд. С того вечера и до самой амнистии Эсса они были неразлучны. Дерзкий парень, он уже давно предчувствовал что мир, окруживший его, устроен как-то не так, но у него не было слов, чтобы выразить свои претензии. Отец парня редко брал его с собой на площадь хотя другие рыбаки приходили с сыновьями, которым уже исполнилось 16 – когда рыжий был поблизости, драки завязывались гораздо чаще обычного. Рыбаки прозвали рыжего парня Синим (как синяк, фингал).
Они с Эссом ходили в море на лодке его отца. Парень знал море, умел с ним обращаться лучше любого взрослого рыбака, но не любил его. Рыже-Синему было мало моря, оно ему казалось тесным и скучным, другая стихия его привлекала. На море и в скалах, в погребе, воруя у отца вино и даже околачиваясь под окном двух сестриц-красавиц, они не умолкая говорили об идеях, о борьбе за будущее, о правде и справедливости. Кстати высокомерные сестрицы охотно одаривали их вниманием, они были в восторге то ли от идей, то ли от страсти, с которой они излагались. На валунах у шалаша Эсса они с Синим устраивали умозрительные суды над негодяями из истории, над президентом и членами правительства, над монструозными корпорациями. Негодяи приговаривались к расстрелу и Синий, зачитав приговор, кидал в море дробь мелких камушков. Натянутая гладь воды покрывалась круглыми ранами, а на горизонте шли большие навьюченные суда, вывозя с их Родины в «цивилизованный мир» вино, медь и рыбу.
Через полгода власть во дворце поменялась и Эссу было позволено переселится из шалаша на валунах обратно в большой город. В ссылку он приехал испуганным мечтателем, которому до отъезда служанка каждое утро приносила мороженное к кофе, а он пересказывал неграмотной женщине свои учебники (алгебра, химия…). Возвращался домой он уже взрослым, хлебнувшим жизни людей, о которых знал прежде только из книжек и собственных фантазий. Многие из тех, с кем он ходил в море и сидел за столом пришли провожать Эсса, он был лучшим, что случалось в этом городке за последнее тысячелетие. Синий конечно же пришел, и отец его пришел.
Эсс не боялся полиции, не боялся вступить в борьбу со всем империализмом сразу, не боялся ответственности за историю, которую он хотел творить. Но когда на причале показалась мощная фигура отца его друга, Эсс, неожиданно для себя, испытал мальчишеский трепет. Весь их порыв, все веселые мечты о будущем уперлись в твердь реальности – двухметрового человека, владельца собственной лодки, который устроил в пределах своей жизни маленькое государство, состоящее из трех матросов, двух помощниц на рынке, жены и сына. В этом государстве он установил свою простую мужицкую справедливость без лишних идей, книжек и лозунгов. Все граждане этого государства называли его «Отец» и когда возникал у них спор (куда сегодня идти ловить рыбу, в какой цвет перекрасить прилавок, что готовить на ужин, за кого голосовать на выборах) то спор этот всегда заканчивался одной и той же фразой: «Как Отец скажет, так и будет». А Эсс, получается, внес смуту и лишнюю мечту в его крепкий мир, увлек за собой единственного сына и наследника, привив ему мечту о всенародном счастье и вселенской справедливости. К тому же юные мечтатели за эти полгода неплохо осушили запасы его вина.
Отец сжал руку Эсса и долго ее не отпускал, как будто проверяя силу и выносливость его мышц (единственного реального инструмента борьбы за справедливость). Сделав для себя какие-то вывод, он улыбнулся.
– А тебя так просто не сожрать – произнес он с одобрением. – Смотр, только не согнись там – он мотнул головой в сторону столицы и наконец разжал руку.

Может быть, если бы Эсс чуть лучше умел «гнуться», он не стоял бы сейчас с автоматом в фойе президентского дворца. Как минимум плыл бы на пароходе в какую-нибудь Францию и даже не смотрел бы на исчезающие за горизонтом берега его суетливой и бестолковой Родины. Мог бы вообще спокойно сидеть в своем кабинете и покуривать сигару с каким-нибудь местным олигархом (с тем, кто присвоил себе всю медь или с тем, кто украл всю рыбу). А мог бы вообще проиграть выборы, остаться классным оратором, лидером своей маленькой партии с гордым названием «Общий фронт».
В следующий раз он оказался в рыбацком городке уже во время своей первой предвыборной компании. Все эти годы рыбаки с площади – его первые слушатели, первые единомышленники и оппоненты – сопровождали Эсса в его воображении: когда он писал свои речи, когда разрабатывал законы и принимал решения он мысленно обращался именно к ним, силой воображения он задавал им вопрос: «Прав ли я?». Воображаемые рыбаки хмурились или аплодировали, наливали ему еще вина или пускались в спор. Но что делали настоящие рыбаки? Скорее всего просто ловили рыбу и жили своей жизнью, бедной на надежды. Может быть, кто-то в городке и помнил его (сестрицы-красотки? рыжий парень?), может быть кто-то встретит его возле автобуса (афиши его визита были расклеены по городку за неделю)?
Его встречать пришли все горожане. Почерневшие старики, в которых он угадывал своих прежних товарищей, и молодежь, которая в силу возраста не мог его знать. «Мне отец рассказывал о вас, когда я был еще в колыбели», – говорили молодые люди. Эсс стал легендой этих мест. Приходила волна человеческих рук, Эсс пытался пожать каждую и услышать хоть слово от каждого. Все слова слились: «Вспомни нас Эсс, не забудь нас пожалуйста, когда станешь по-настоящему сильным», – шелестела толпа. Волна отступала, Эсс успевал отереть пот со лба и новые руки уже тянулись к нему.
Рыжего среди них не было. Эсс, не желая обойти вниманием никого из нуждающихся, протянул толпе уже обе руки. И вдруг, из бешеного хоровода рук, лиц и слов, выделился один старик. Он стоял перед Эссом, изо всех сил сжимал ему руку, но сил у него почти не осталось. Это был Отец – состарившийся, ослабевший, обнищавший, но гордый – он ничего не сказал Эссу и ничего не попросил, просто улыбнулся ему одобрительно и похлопал будущего президента-героя по плечу.
– А где?.. Где?.. – тут Эсс обнаружил что не помнит, как зовут его друга.
– Он там… – И Отец мотнул головой в сторону гор.
Пришла новая волна, принесла новые руки, новые просьбы. Отец исчез. Только ночью в гостинице, уже в другом городе, перебирая события прошедшего дня, Эсс понял этот странный ответ старика: в тех горах, на которые он указал, обитала страшная и жестокая банда. Ее называли «Красной бандой». Она совершала набеги на кассы и банки, крупные магазины и офисы заводов. Под левые лозунги и с красными флагами они выносили сейфы и продукты. Иногда жертвовали крупные суммы левым партиям, иногда помогали погорельцам, иногда угоняли в рабство симпатичных женщин. Полиция не могла справится с робингудами и, когда их черные подвиги начинали касаться правительства, в дело вступали части регулярной арии. Несколько раз бандитов загоняли в ущелье и уничтожали, но всякий раз их главарю удавалось исчезнуть, и уже на следующий вечер после объявления победы над бандой его можно было видеть, открыто и дерзко разгуливающим по площадям соседнего города. Перепутать его с кем-то было невозможно – такого наглого взгляда и таких рыжих волос не было больше ни у кого в округе.

«Жить как герой» – так мечтали Эсс с Синим. По крайней мере за себя Эсс сейчас уверен. Перед ним сейчас огромные двери в три человеческих роста, как будто архитектор ждал что однажды в них войдет какой-то невиданнейший человек. За дверьми повстанцы, на роль крупного человека претендует здесь только он – президент-борец. Он закончит свои дни на поле боя, прихватив за собой хотя бы парочку врагов трудового народа. А Народ будет знать, что он не предал его, что до последнего сражался, защищая его, а значит так можно – можно не сдаваться.
Он безусловно герой, но ждать перед дверью невыносимо жутко. Сердце президента стучится о ребра. Что бы занять себя Эсс прикладывает автомат к плечу, глядит через прицел, мысленно отмечает зону, в которой скорее всего окажутся первые негодяи, ворвавшиеся во дворец, репетирует движение автомата (по привычке слева направо), которым напишет последнюю строчку своей жизни. Гомон за дверью нарастает, повстанцы уже догадались, что дверь не заперта, но войти никто не решается. Ждут кого-то подходящего?
Стихло. Сердце, своим бешеным биением уже раскачивает все тело, каску и автомат, он подпрыгивает с каждым ударом. Немеют руки и ноги. Пальцы рук – они как дурные наросты на дереве, бесполезные и непослушные. Что будет, если он не сможет нажать на спусковой крючок автомата?
Подъехал танк – этого еще не хватало! Сейчас бахнут в дверь и всему плану конец. Эсс просто смешается со щепками и пылью, как будто мимо стройки проходил и на него случайно свалилось что-то с крана. Неужели так глупо! Он с шумом вдохнул и вдруг подумал, что не испытывал в жизни большего удовольствия, чем от этого простого вдоха. Танк заглушили, он, наверное, смотрит сейчас своим черным дулом прямо в дверь, но и он, холодный и стальной, не решается войти. Еще один вдох – все хорошее быстро входит в привычку.

Толпа повстанцев за дверью начинает улюлюкать и аплодировать – приближается вождь. Эсс не знает кто он. Президенту докладывали о каждом командире, перешедшем на сторону мятежа, о политиках, дипломатах и олигархах, которые усядутся в министерствах после победы мятежников, каждый из них сможет неплохо выполнять какие-либо функции «по хозяйству», но ни один из них не подходит на роль вожака. Каждый из них достаточно хитер, подл и жаден, но ни в ком из них нет фанатичного, бескорыстного желания власти, необходимого для лидера мятежа, нет каиновой страсти, необходимой для настоящего предательства. Заговорщики тоже понимали это. Они ждали вождя, то ли он должен был приехать из-за границы, то ли решится перейти на сторону мятежников. Видимо дождались. Теперь новый вождь идет по площади перед парадным входом во дворец и гонит перед собой волну восхищения и ликования. Идет, как два года назад шел сам Эсс.
Планы на кротчайшее будущее у Эсса становятся более разнообразными. Понятно, что первыми в двери войдут безвестные солдаты, но этот темный вождь – он же сейчас рядом. Прямо за дверью. Вот бы не промахнуться! Рукам президента снова возвращается твердость, предательское, неверное сердце больше не раскачивает тело. Обезглавить хунту на пороге дворца – вот, Генерал, держи, это тебе в подарок первое выигранное сражение. Когда распахнуться двери Эссу хватит мгновения что бы найти глазом предателя и нажать на спусковой крючок – дальше можно уже умирать, «Калашников» сам сделает свое дело. Всего мгновение, больше ему не надо.
Солдаты стихли. Несколько пар ног решительно подошли к двери (он точно рядом, это он сейчас отдаст приказ открыть двери). Еще мгновение замешательства и на ручку двери нажали снаружи. Эсс напоследок еще раз шумно и глубоко вдохнул, вцепился всеми оставшимися силами в автомат и…
И тут какой-то очень знакомый голос оглушительно шепчет в самое ухо: «Очнись, Эсс!» Но президент не успевает даже удивится – чья-то пуля кусает его в сердце. Ужасная боль обжигает президента, он шатается, еле удерживает автомат правой рукой. Левой он пытается сдавить то место куда попала пуля, откуда разгорается пожар боли, но с удивлением обнаруживает что рубашка в этом месте сухая, накрахмаленная, приятная на ощупь. Крови нет.

– Очнись, Эсс! – Мальчик охотно распахивает глаза, но в комнате ночь, как глухой черный омут, и нет никого. Может ему почудилось или с ним говорит боль, прострелившая грудь и разбудившая его? Но за окном дерево, оно качает ветвью в такт словам.
– Тебе бы поторопиться, Эсс.
– Он не понимает тебя – Это говорит уже не дерево. Голос скрипучий и сухой.
Потом раздается кашель. «Это фонарь», – догадался Эсс. Он пытается возразить, сказать, что слышит их прекрасно, понимает и очень благодарен им, но даже писк не может выдавить из придавленной груди. Для них он, наверное, как рыба за стеклом аквариума: лежит и хлопает глазами, глупо и беспомощно открывает рот.
– Мне сдается, ты всегда его недооценивал – Дерево нараспев вступается за Эсса. – Помнишь, Эсс, в тот день сказал ты что «когда-нибудь» …
– Он говорил, что «больше никогда» и всякое такое. – Скрипуче обрывает его фонарь.
Бедный Эсс хлопает беззвучно ртом, он просит напомнить о каком дне идет речь, ведь сам он ни малейшего понятия об этом не имеет.
– «Никогда» … – Дерево задумчиво перебирает листиками. – Этого я не понимаю. Как это «никогда»?
– Это потому, что ты живешь от весны к осени и всякий раз заново. А он как я. Мы сухие и жесткие, мы живем только в одну сторону. Мы ломаемся только один раз. Сломаемся немного – так и будем жить дальше с поломкой.
– И неужели когда-нибудь невозможно будет все исправить?
– Никогда.
– Снова не понимаю.
Фонарь опять кашляет, потом продолжает.
– А если простудился, то будешь кашлять, пока это все тебя не доконает. – Он поворачивается к Эссу, заглядывает ему в лицо всеми своими желтыми лучами – Эсс, одолжи шарфик, а?
– Да отстань ты от человека, нет у него шарфика.
– Как нет? А это что? – Фонарь подмигивает в сторону Эсса.
– Ты вроде фонарь, а темный какой-то. Это галстук называется.
Эсс очень удивлен: нет у него ни шарфика, ни, тем более, галстука. Галстук есть у папы, но он здесь точно не причем, он существует где-то за пределами желтой вселенной. А еще больше его удивляет то, как живет дерево. Как это: знать, что такое «когда-нибудь», и не знать «никогда»?
Вдруг дерево оказывается совсем близко к окну и оглушительно шепчет всеми листами сразу:
– Смотри-ка Эсс, галстук у тебя болтается.

Президент снова ощупывает место жгучей боли на груди и снова не находит ни отверстия, ни крови. Да и галстук, как обычно уложен идеально. Эсс, вспоминая свое медицинское прошлое и, не отпуская автомат, пытается поставить диагноз. Это не инфаркт и не невралгия заключает доктор Эсс. Он снова прикладывает автомат к щеке, его палец снова на спусковом крючке, будущее на мушке. А тем временем на дворец, как и на весь мир, опускается невероятная первобытная тишина – это наша потерянная минута раздвигает время.
Тишина раздражает президента: в ней слышны даже самые тайные свои мысли, на которые он так не хотел обращать внимание. Например: «Не глупость ли ты затеял, Эсс?». Самый не своевременный вопрос в его положении, в котором вряд ли можно что-то изменить.

Хотя слышал он этот вопрос и раньше: два года назад, его задал Фрей, предыдущий президент Республики, в тот день, когда Эсс выиграл выборы. Они встретились во дворце, в одном из внутренних дворов. Фрей сидел за маленьким круглым столиком в окружении нескольких телохранителей в черных костюмах. Он сначала, как положено по протоколу, поздравил Эсса с победой, а потом, как-то даже по-дружески, с улыбкой спросил:
– Не глупость ли ты затеял, Эсс? Отобрать рудники и фабрики у их законных владельцев… Это красивое обещание для выборов, но неужели ты действительно собираешься это сделать?
– Конечно нет! Я собираюсь отобрать все это у иностранных корпораций и олигархов и, как раз-таки, вернуть законным владельцам. Нашему народу. Даже тем, кто не голосовал за меня достанется.
На сей раз Фрей не улыбнулся.
– Что ж, это действительно могло бы быть красиво… Только вот эта твоя демократия – штука не бесплатная. За нее надо платит. Чем-нибудь, в лучшем случае деньгами… Своих денег у Республики маловато, а красота обходится дорого, да? – Фрей указал взглядом на левую руку Эсса. Только сейчас Эсс обнаружил, что держит в ладони золотой зажим для галстука, украшенный довольно увесистым кровавым рубином. Собираясь утром, Эсс торопился и, видимо, решил уложить галстук по дороге во дворец, но выйдя из дома оказался до предела поглощен напряженной работой мысли и не замечал в собственных руках маленький сверкающий предмет на протяжении несколько часов.
Бывший президент пожал руку Эссу (довольно крепко и искренне) и пошел, окруженный своей черной стражей, готовить переворот. А Эсс пошел на митинг в честь своего избрания, на ходу дописывая приветственную речь: «…демократия досталась нам только и исключительно благодаря нашей воле. Мы не платили за нее кровью, как это происходило в других странах. И в этом наша гордость!»

Автомат становится все тяжелее, а развязка финальной сцены его жизни никак не наступает. Замершее время. Его так не хватало в последние недели и, вдруг, его стало слишком много. Бескровная революция провалилась. Теперь это совершенно ясно, Эссу хочется толкать время вперед, чтобы скорее начать исправлять эту ошибку. Но время упирается.

Через несколько месяцев после выборов Эссу удалось вернуть стране контроль над собственными природными ресурсами. Прибыль от рыбного промысла и от медных рудников начала наполнять бюджет. Каждое утро Эсс смотрит через газеты и доклады министров на обновляющуюся страну. На маленькие победы и на гигантскую бездну того, что еще необходимо победить. И он знает, как победить. Он окрылен властью над этой бездной, в его руках наконец-то настоящая сила. Каждое утро Эсс взлетает.
Каждый день открываются новые школы и фельдшерские пункты, автобусы и грузовики расползаются по горным дорогам, везя цивилизацию и жизнь в забытые первобытные деревни.
Каждый вечер Эсс просматривает оппозиционные газеты: враги вяло скулят, огрызаются на новые законы, рыдают о будущем, но не призывают к немедленному свержению народной власти. Эсс знает, что боевой дух его врагов не сломлен – они просто караулят подходящее время для наступления. Сейчас народ готов терпеть неудобства ради «светлого будущего», тем более, что света в их жизни действительно с каждым днем прибавляется. Да и просто им очень нравится Эсс – и то, что он обещает и то, что он требует и даже его галстук с шикарной заколкой.
После национализации нефтеперерабатывающих заводов цены на бензин за несколько дней снизились в четыре раза. Столичные водители в честь Эсса устроили хоровод грузовиков вокруг дворца, а на всех остальных дорогах, в условленное время, водители нажали на клаксон. Приветственный гудок разнесся по стране.
Подъем длился почти год, а потом все иностранные покупатели меди, рыбы и всего остального в один день расторгли договоры с Республикой. Эту новость Эссу принес все тот же предыдущий президент (может, это он сейчас командует повстанцами?). Фрей запросто постучал в дверь его кабинета и вошел, не дожидаясь ответа (как он здесь оказался, обойдя охрану и секретарей?) крепко пожал Эссу руку плюхнулся в кресло для гостей, отказался от предложенного Эссом кофе и быстро начал излагать позицию врагов Республики: с сегодняшнего дня иностранные государства объявляют мораторий на покупку любых ресурсов и товаров из Республики. Республика не заработает больше ни цента. Банки Республики – они все находятся в руках частных владельцев – начнут блокировать любые государственные переводы и заморозят выдачу наличных гражданам. Однако иностранные кредиторы будут по-прежнему требовать выплат по кредитам в установленные договорами сроки. Избежать голода и банкротства можно: чтобы снять торговую блокаду рудники, промыслы и заводы необходимо передать иностранным корпорациям. «Вернуть законным владельцам», как снова выразился Фрей.
Он положил на стол список стран, вошедших в коалицию против Республики и обязавшихся не вести с ней торговых дел, пока Эсс не выполнит условия «больших и сильных соседей по континенту». Эсс пробежал глазами по списку, с удивлением обнаружил несколько стран-единомышленников, провозгласивших свободу и народную гордость высшими ценностями. Список был внушительный, завершала его печать с грозным орлом, мрачно смотрящим на Эсса. Торговая блокада может задушить Республику за пару месяцев. Либо придется отобрать все законные богатства у народа, чтобы этот же народ прокормить.
Фрей гарантировал, что корпорации поднимут немного закупочные цены так, чтобы уже увеличенные к этому времени зарплаты в социальной сфере остались без изменения. Ну и конечно, чтобы увеличить зарплаты военным и карабинерам. Еще один приятный бонус непосредственно для Эсса: афишировать эту сделку не нужно. Народ останется с иллюзией что он хозяин страны и ее богатств, просто жизнь их откатится к тому состоянию, в котором и прибывала тысячелетиями до прихода к власти Эсса. Репутация Эсса не пострадает, он останется со всенародной любовью до следующих выборов. Единственное, что Эсс потеряет – так это заграничных врагов.
Речь Фрей лилась звонко и легко. Он дружелюбно улыбался и не сильно вникал в значение всех этих предложений. Как будто спустился сюда, в Республику с ее бедами и надеждами, из какого-то другого мира, «забежал чисто по-работе», и через четверть часа закроет за собой дверь кабинета, растворится в жарком потном воздухе и окажется где-то совсем не здесь. Может быть его мир тоже не самый простой и ароматный, но почему-то каждый, кто спускается из него в Республику, стремится как можно скорее вернуться обратно. Даже не выпив кофе.
А Эсс слушал Фрея и чувствовал, как просыпается в нем подзабытое чувство скорой схватки. Такой зуд, щекотавший грудь изнутри. Он чувствовал его в молодости на митингах, перед тем, как карабинеры бросятся на толпу демонстрантов. Адреналиновое предчувствие боя. Но теперь Эсс не был настолько отчаянно безоружным, как в юности перед строем карабинеров.
Блестящей чертой Эсса была его прямота и суровая бескомпромиссность. Он обрушивал их на политических врагов, он вдозновлял ими народ. Но, заняв президентский дворец, Эсс понял, что теперь в свой арсенал придется включить немного хитрости. Придется учится бить исподтишка. Пока шла громкая, яркая компания по национализации природных ресурсов, Эсс запустил еще одну компанию – тихую и незаметную, о которой он не говорил ни то что на митингах, но даже просто находясь во дворце: через подставных лиц и фирмы он скупал акции всех коммерческих банков, работавших в Республики. Акции путешествовали по миру, покупались, обменивались, и через год они оказались в руках самых преданных и отчаянных из друзей Эсса (сейчас этим ребятам Эсс доверил эвакуировать свою семью из пылающей страны).
В то утро, когда жизнь республики должна была оказаться парализована, эти теневые бойцы передали акции министру экономики. К середине дня в кабинетах банков сидели уже новые люди, верные Республике и народу. К вечеру Эсс собрал митинг.
Тысячи людей в столице на стадионе и миллионы у радиоприемников по всей стране слушали о подлости империалистов, о том, как они хотят задушить новую народную Республику. Речь Эсса плыла по спутанным горам, скудным каменистым полям и скалистым колючим берегам Республики. В городах и деревнях люди отложили все свои дела, свои рыбацкие сети, своих детей, свои молотки и пряжу. Слушать товарища президента для них было важнейшим из занятий – он давал смысл их труду и их жизни, теперь они не просто тянули сети, растили детей, забивали гвозди – они совершали подвиг общего дела. А товарищ президент обещал их защитить. «Правительство готово пойти на любые жертвы, которые окажутся необходимыми, чтобы построить страну, о которой мечтали великие умы нашей Родины»* – клялся Эсс. И каждый слушатель уже знал о каких жертвах он говорит – любых, кроме крови. Это была неизменная позиция Эсса.
– Мы не будем использовать армию против народа. – Говорил он ночью, после митинга.
В его кабинете собрались все министры и несколько генералов. Сейчас кабинет дворца напоминал ему тесные комнатушки его юности, в которые набивались активисты: сидели плечом к плечу и на коленях друг у друга, стояли на подоконниках и мечтали о будущем. Некоторые из тех боевых мечтателей были сейчас в кабинете. Состарившиеся, но не затухшие.
Все понимали, что валюты в казне хватит на полгода, и то если начать экономить прямо сейчас. Потом она закончится, а вместе с ней в Республике закончится продовольствие, которое она была вынуждена закупать за рубежом. Потом платить зарплаты работникам национализированных предприятий и рудников станет нечем. Потом без денег останутся врачи только что открывшихся поликлиник, воспитатели детских садов для детей рабочих, госслужащие и т.д.
Но все же в первую очередь нужно было решать проблемы рабочих с рудников. Все собравшиеся знали бойкий нрав своего народа, и отчаянность горняков. Они понимали, что скоро начнутся забастовки, которые почти мгновенно перерастут в демонстрации, стачки схватки и погромы. Эсс знал кожей как это происходит, как мгновенно разгорается упоительная ярость в толпе. Ни что так не объединяет, как погром, ни в чем нет столько страсти и свободы, как при поджоге, ни что так не учит заботе и нежности, как массовая драка в кровь. Ни что не толкает историю, как разгорающаяся ненависть.
Военные настаивали на переброске войск поближе к рудникам. Пока они говорили, Эсс наблюдал за тем, как слушают остальные: многие из них одобрительно кивали головами. Но такое коллективное «Да» никогда не убеждало Эсса и не могло сдвинуть его с намеченной дороги. Но и обрушить свое президентское «Нет» на единомышленников он не был готов.
– Допустим мы примем ваше предложение, придвинем к каждому руднику по гарнизону. – Эсс начал раскручивать клубок сомнений – По-вашему, рабочие должны испугаться и успокоится? А что, если этого не произойдет? Давайте представим себе худший вариант развития событий…
Эсс продолжает говорить и одновременно его воображение открывает ему картину: на улице, поднимающейся вверх, в гору, друг напротив друга стоят две группы людей: на той части что пониже стоят рабочие, вооруженные кувалдами вилами и булыжниками. Некоторые кувалды и вилы уже в крови. Над ними возвышается армия, вооруженная винтовками, у них приказ «не пропустить». У рабочих лозунг «не сдаваться». Эсса начинает мутить, он с ужасом и любопытством вглядывается в эту картину, он видит, что в кармане рабочего из первого ряда лежит полбатона колбасы, которые он украл из разбитого магазина ниже по улице. А у солдата, который, напротив, в кармане недокуренная козья ножка, когда он выполнит приказ, он снова достанет ее и прикурит. Нелепые мысли лезут в голову Эсса: «интересно, солдаты целятся в кого-то конкретного или стараются не смотреть на того, кто попал в прицел?». Подкатывает тошнота, Эсс не хочет больше смотреть, но если он отвернется трагедии избежать все равно не удастся. Рабочие делают шаг вперед…
– Вы отдадите приказ стрелять в наших же с вами сограждан?
– Я отдам приказ стрелять в мятежников.
Головокружение Эсса усиливается. Толпа голодных рабочих и стальные солдаты; злоба, потерявшая рассудок, и приказ, снимающий ответственность. Воздух между ними закипает. Сейчас он взорвется а Эсса стошнит прями здесь в кабинете.
– Нет. Мы не будем использовать армию против народа. – Эсс разрубил нависшую катастрофу своей президентской рукой.
Собравшиеся молчали, ожидая пояснений.
– К тому же сам факт такой передислокации покажет рабочим, что мы им больше не доверяем. А я им доверяю безгранично. И они мне, по всей видимости, пока тоже. Нам надо думать, как использовать силу этого доверия для укрепления экономики.
– Это не поможет тебе.
Эсс не видел того, кто сказал последнюю фразу, он опять смотрел куда-то в бездну. По голосу он тоже не мог сориентироваться. Да это и было неважно. Эсс объявил перерыв до утра и, когда все собравшиеся покинули кабинет, он, едва закрыв дверь, снова нырнул в улицу, идущую снизу вверх.
Ни солдат, ни рабочих на ней теперь не было. Только солнце и ветер. «Вот я и в отпуске наконец-то» – подумал Эсс и тело его, лежащее на диванчике для гостей в кабинете президента Республики, улыбнулось. Он шагал вниз по улице, составленной из когда-то виденных домов и предметов. Пройдя немного, Эсс увидел мясной магазин, и он был цел, магазин не разграблен, в неразбитой витрине красовались неукраденные батоны колбасы. Эсс не хотел сейчас ни с кем говорить, поэтому магазин был закрыт и на улице никого не было. Он поднял глаза и обнаружил, что его сознание приделало вторым этажом к мясному магазину окна сестриц-красоток из рыбацкого захолустья, в котором он отбывал ссылку. Он немного подождал, не выглянет ли кто в окно, и пошел по улицам своего воображения туда, где заканчивалась наконец земля со всеми ее страстями и битвами – к морю. Память вела его к маленькой пристани, к которой рыбаки швартовали лодки на ночь. Пристань была сколочена самими рыбаками из досочек разной ширины с большими щелями между ними, вид у нее был плачевный, но держалась она крепко. Эсс с товарищем любили разбежаться по этой самодельной пристани и сигануть в океан. Сейчас Эсс мечтал оказаться в том моменте, когда ноги уже оттолкнулись от последней доски, но еще не коснулись воды. Он шагал все быстрее, как будто боясь опоздать. Вот он уже прошел последний изгиб последний улицы, ему открылся вид на пологий спуск к морю, но причала на том месте, где он его помнил не оказалось. Эсс так торопился что пришел слишком рано. Он увидел несколько лодок, вытащенных на берег, нагруженных досками и бревнами (рыбаки привезли сюда кто что смог найти в своем хлипком хозяйстве). Они разгружали лодки и еще только собирались строить причал для себя и товарищей. Эсс хотел к ним подойти, но тут он уснул уже наглухо и без лишних видений.
В столице начинался новый день. Около шести утра сотрудник радиостанции, в обязанности которого входило первым приходить на работу, открывать контору, включать оборудование, ставить в эфир гимн Республики и запасные передачи, с удивлением обнаружил на улице возле двери радиостанции товарища президента.
– Здравствуйте. Мне нужно записать обращение и поставить его в эфир как можно скорее – сказал Эсс перепуганному работнику.
В это утро после гимна и прогноза погоды граждане, собирающиеся на работу, услышали голос Эсса. Сегодня он не требовал и не обещал. Он предлагал: объявить субботу «Днем добровольного труда». Каждый, кто хочет помочь стране и конкретно горнякам с медных рудников, может приходить в субботу на свое рабочее место и отдать несколько часов своего выходного товарищам. Труд этот не будет оплачен, прибыль пойдет на немедленную помощь тонущей в долгах Республике и гражданам, оказавшимся в бедственном положении.
Речь эту внимательно слушали не только на заводах и на рудниках, но и в офисах корпораций, где неустанно создавались планы, как взорвать Республику в экономическом плане, и в подпольных мастерских по производству того, что взорвет страну в самом прямом смысле. «Эсс в отчаяние» – так оппозиция восприняла речь президента. «Даже если найдутся фанатики, которые будут припираться на свой завод по субботам, это никак не поможет ему», – говорил Фрэй кому-то в телефоне. «Моя пресса сделает из них клоунов и предателей, а бойцы устроят провокации: сожгут дом кого-нибудь из этих энтузиастов и свалят все на его же товарищей, которые типа не хотели вкалывать по субботам. Эсс сделал нам большой подарок, этой своей идеей». Сам Эсс с нетерпением ждал ближайшей субботы.

Было много хороших суббот, но сейчас вторник и если Эсс оплошает, то это будет последний вторник Республики. Автомат снова плотно прижат к телу президента. Мешает только эта затянувшаяся минута, которая никак не закончится. История буксует, стоит на месте. Чтобы не скучать Эсс пытается исследовать боль в груди: кровь по-прежнему не течет, пульс ровный, но явно ощущается тяжесть. Он пытается найти точное место, откуда растет боль. «А не там ли она, где была в детстве? С этим желтым окном странным, и…» Эсс не хочет себе в этом признаваться, но мысль катится уже мимо его воли: «… и с простуженным фонарем, и с нагнувшимся к моему уху деревом»
– Сколько у тебя листочков, Эсс? – Спрашивает дерево.
Эсс в ответ только немного шевелит пальцами.
– Два у него листа. – Гудит фонарь, – только он один спрятал.
– Я знаю, что два. А ты не подсказывай. – Дерево весело кидает в фонарь охапку своих желтых листьев. – Эсс, доставай второй лист скорее.
Дерево и фонарь с надеждой смотрят на беспомощного Эсса. Мальчик пытается ощупать глазом комнату, но не находит в ней вообще ничего кроме густой черноты. Пытается хотя бы вспомнить свой школьный портфель, мысленно вытряхнуть его содержимое, но и там сплошная чернота. Зато президент Эсс уже догадывается, о чем речь.
Фонарь, устав ждать, наконец говорит откашлявшись:
– Бесполезно. Не сможет он. Нет уже второго листа.
– Как так нет? Если у мальчика в портфеле лежало два исписанных листа, он достал и зачитал один, то сколько листов осталось в портфеле?
– Ни одного. Второй уже истлел, исчез. Вместе с портфелем. Ты разве видишь портфель в его руках?
– Тоже верно, это не портфель. Но этого же не может быть… Как ты там говорил? Напомни это слово неприятное.
– Навсегда.
Президент Эсс еще сильнее сжимает автомат, он устал и от этих назойливых воспоминаний, и от лишней минуты. Зачем его отправляют копаться в прошлом? Еще и такие милые ребята, которым и не откажешь. Действительно в то утро, когда он пришел на радиостанцию в его портфеле было два листа бумаги с двумя разными посланиями: одно про дни добровольного труда; вторым он мог бы объявить референдум, спросить граждан, доверяют ли они по-прежнему товарищу президенту. «Если народ сочтет выбранный мною путь не верным и вредным, я без колебаний покину дворец» – так заканчивалась эта речь. Но Эсс выбрал что выбрал. «Надеется на благородство других – это само по себе благородно», – сказал он тогда себе. Чего же от него хотят теперь это желтые следователи?
Дерево почти обнимает Эсса.
– Не слушай этого старого зануд. – Дерево отмахивается от фонаря уже почти лысыми ветвями. – Ты же помнишь тот день, когда все закончилось и все началось и все свои «когда-нибудь»… Ты сможешь вернуться. Только торопись, Эсс. Торопись.

Идея с добровольным трудом оказалась невероятно удачной. В ближайшую же субботу большинство рабочих пришли на свои заводы и фабрики, тем кому некуда было приходить собирались возле местной администрации и требовали найти им занятие. Были организованы специальные комитеты, которые направляли эту живую добровольную энергию в правильное хозяйственное русло. Результат от этого идеологического порыва был вполне реальным: во-первых, сэкономленных денег хватало на поддержание рабочих рудников, подкравшейся к ним голод вынужден был отступить. Во-вторых, летящие в бездну нищеты рабочие осознали, что они не одни, что кто-то совсем незнакомый способен отложить свой субботний уют раде товарища, поставленного идейно-хозяйственными трениями правительств в катастрофическое положение. Они опустили свои вилы, кувалды и камни. Бескорыстный труд возбуждал братские чувства, и взрыв народного гнева был отменен.
Но когда в рабочих и крестьянах проснулись братские чувства все остальные граждане почувствовали нарастающую обездоленность. «Президент – он товарищ только для работяг», – повторяли инженеры, торговцы, водители, мелкие предприниматели. «Он скоро запретит частную собственность» – подхватили это настроение оппозиционные газеты. «Устроим несколько взрывов так, чтобы пострадали в основном мелкие лавочники» – говорил Фрэй в телефонную трубку. «Правительство не намерено защищать средний класс» – писали газеты после взрывов.
«Армия должна вмешаться» – снова говорил Генерал Эссу, когда бесконечные провокации привели к бурлению представителей «чистых» классов. Оппозиция раскидала в почтовые ящики всех, хоть немного обеспеченных граждан, поддельные анкеты от имени правительства: граждане обязаны были описать все свое имущество и средства (от сбережений на счетах до количества стульев и тарелок) и отправить анкету по почте. Обратным адресом был указан дворец президента. Граждане негодовали, во дворец стали приходить анкеты, исписанные ругательствами и проклятиями. Эсс, не дожидаясь, когда паника, начавшаяся на кухнях и в спальнях, вырвется на улицы, сам собрал очередной митинг. Он сначала объяснил гражданам, что правительство не имеет отношения к «анкетам», а потом, в доказательство своих слов поджог гору анкет, которые пришли во дворец. Уже вечерело, и всем было как-то хорошо вокруг этого огромного костра, а Эсс говорил о братстве и единстве.
Потом все разошлись в приподнятом, праздничном настроении. Многое из тех, кто по традиции своего класса, ненавидел Эсса, считал его глупым, ограниченным человеком, мечтающим превратить страну в «коммунистический концлагерь», вдруг увидели в нем настоящего президента, друга и товарища для всех. Даже для тех, кто не голосовал за него. Другие не поверили ему, но гнев свой спрятали до более подходящего случая. Рабочие же, как обычно, шли ликуя и распевая песни. И лишь Эсс нес домой зуд в сердце: он-то знал, что в этой провокации с анкетами была доля правды. Республика стремительно нищала, рабочие делали что могли, но денег на закупку продовольствия и выплату зарплат уже не было. Деньги оставались только в банках на счетах частных лиц… Строились новые заводы, крестьяне осваивали новые земли, все это в скором будущем могло стать крепкой основой для процветания Республики, но прямо сейчас денег не было.
Как обычно, Эсс знал, что делать. Но не хотел. Больше всего на свете Эсс ненавидел просить. Особенно у тех, кто сильнее и больше его. Даже у друзей. Но других вариантов у него не оставалось: Эсс взял Генерала, сел в самолет и отправился в страну под красными звездами. Когда он поднимался по трапу, был прозрачный весенний день, тревожный, как все эти дни Республики и наполненный ароматами цветущих деревьев. Взрывы звучали уже каждый день, вчера боевые отряды оппозиции разгромили редакцию радиостанции и спровоцировали демонстрацию торговцев, а под вечер во всей стране вдруг распустился миндаль. Самолет оторвался от земли, а когда снова коснулся твердой поверхности за бортом была осень.
Ночь и ветер, совсем не такой как на его Родине (гуляющий весь день от гор к морю и обратно), здесь он жестоко мчался, разнося ледяной воздух во все приделы и уголки. Эсс предусмотрительно взял с собой самые теплые вещи, он переоделся в самолете, но выйдя на трап он почувствовал, как ветер ощупывает все его тело, как будто обыскивает: «Не везешь ли ты, братец, контрабандное тепло?». Но больше всего его обескуражила встречающая делегация – это было два десятка человек, которые выглядели как гангстеры из кино: все они были в черных плащах одинаковой длинны и одинаковых шляпах, они переговаривались между собой и искоса поглядывали на гостей. Эсс и Генерал замерли в удивлении на верхней площадке трапа. Заметив их замешательство, группа встречающих затихла, один из них сделал шаг вперед улыбнулся и сказал на своем родном языке:
– Все, конечная, слезайте – и, уже на испанском – Добро пожаловать!
Он раскрыл объятья, на сколько это позволял тесно скроенный плащ, и этот не церемониальный жест приободрил Эсса, как будто человек раскрыл объятия всей его несчастной Республике. Он грелся этой отчаянной надеждой, спускаясь по трапу. Потом все «гангстеры» по очереди жали ему руку, потом был местный традиционный хлеб, по виду сухой и пресный, но на деле еще теплый, ароматный и сладковатый, потом дорога в город. Несмотря на ранний час, на улицах им попадались группы приветствующих его граждан, размахивающих с флажками Республики. Эти флажки продавались здесь в ларьках с газетами. На первых полосах были его портреты и новости Республики. Здесь любили зарубежных единомышленников. Так рассказывал гид, сопровождавший Эсса и Генерала. Это снова приободрило президента, видимо здесь действительно были на его стороне. Но одно дело быть на чьей-то стороне, и совсем другое – одолжить тридцать миллионов долларов на неопределенный срок.
В гостиничном номере его ждала подборка газет, новости Республики были переведены, напечатаны на машинке и приклеены к газетным листам. Пока Эсс находился в воздухе, на его земле началась забастовка инженеров всех работающих заводов, они требовали немедленного повышения зарплат. Люди, которые еще несколько дней назад грелись от костра и речей Эсса на площади перед дворцом, сегодня жгут свои костры перед проходными заводов и просто посередине улиц, громят магазины и редакции газет, перекрывают дороги. Эсс недоумевал: он прекрасно представлял себе инженеров своей страны, по рождению они принадлежали к тому же классу, что и он. Эти люди носили золотые заколки для галстука, а не вилы и булыжники. Либо местные газеты что-то додумали сами, либо спинами инженеров прикрывались бойцы Фрея. Так или иначе заводы приостановили работу.
В дверь номера постучали, это был Генерал. Он держал в руках ту же подшивку газет.
– Я должен немедленно вернуться, – заявил Генерал не поздоровавшись. Он был решителен, у него был чемодан, он готов был перепрыгнуть океан и бросится в бой.
Всегда уверенный в себе Генерал, расчетливый, держащий под контролем все сухопутные войска республики и собственные нервы, сейчас очень удивил Эсса таким истерическим порывом.
– Понимаю, я тоже замерз ужасно, – Эсс попытался остудить генеральский порыв незатейливой шуткой. – Но у меня сегодня здесь кое-какие делишки, а самолет у нас с Вами один на двоих, так что отпустить я Вас никак не могу.
– Товарищ президент, ситуация критическая. Вам бы здесь остаться пока все не уляжется, а я…
– Да что за ерунда! – Эссу надоело успокаивать Генерала, – прекратите панику немедленно и войдите уже.
Генерал со своим чемоданчиком оказался в номере.
– Ситуация тревожная, но это еще не переворот. Оппозиционные бандиты хотят показать сколько шуму могут наделать даже тихие инженеры. Хотят проверить нашу решимость.
– И на что мы решимся сегодня?
У Эсса пока не было ответа на этот вопрос. Даже если сегодня ему дадут тридцать миллионов, то идти на поводу у провокаторов и поднимать зарплату инженерам все равно нельзя. А грубая военная сила поможет только очистить улицы, но не вернет инженеров обратно на заводы. Эсс смотрел в окно, на красные звезды, а воображение мчало его по родным городам и деревням. Он представлял миллионы лиц соотечественников, богатых и бедных, он пытался вообразить, как мысль о перевороте проникает в их голов, какая червоточенка есть в их душах, почему она откликается на зов поганого дела. Это не алчность, не идейная борьба, не мифическая справедливость и не реальная нужда, не фантомная обида за изгнанных владельцев рудников и даже не желание получить прибавку к зарплате. Эсс в своем воображении разглядывает типичного инженера или врача, или служащего, или агента по недвижимости, или лавочника. Человек проснулся ночью от жажды, вышел на кухню в своей шелковой пижаме, налил чистую воду в хрустальный бокал, пьет, пьет, а легче все не становится. Какая-то другая жажда его мучает. И стоит он так до рассвета, боясь себе признаться, в чем дело.
– Они хотят власти, – наконец сказал Эсс, – они хотят поучаствовать в истории, сказать свое слово. Неважно какое, главное сказать. Они проиграли на выборах, им кажется, что вся наша политика, все наши усилия направлены на тех, кто всегда был ниже их по рангу и вообще по жизни. Они были уверены, что если в их квартире есть холодильник, то они бесспорно добились успеха, а если есть и стиральная машина, то они уже в праве решать судьбу народа. А теперь народ решает их судьбу. – Эсс вглядывался в человека, скрюченного обидой ночью возле холодильника. – Человку недостаточно простого кухонного комфорта и служебного статуса, даже если он добился всего сам, а не получил от рождения. Ему нужно упиваться сладостью власти, но дурманящее чувство превосходства больше не посещает его. Обида разрастается в груди, ему срочно нужно скомандовать хоть кому-нибудь, хоть что-нибудь. Иначе он возненавидит себя. Ему нужна власть. Если он честный и совестливый человек, то он боится этой мысли. Она приходит к нему как болезнь, неслышно, незаметно, развивается где-то там внутри, чтобы однажды ночью прорваться неожиданной болью и отобрать все. Включая холодильник и стиральную машину. Ничего его больше не обрадует, домашний комфорт и приличный кабинет на работе лишь обнажают мелкость всей его жизни. Будь он настоящим христианином или коммунистом он бы не оказался в этом жалком положении. Только вера и воля снимают этот вопрос индивидуальной ничтожности и гниения в самом себе. Но он обычный гражданин нашей с Вами Республики, воспитанный в вечном дефиците всего: и продовольствия и веры в большое общее дело. Он готов на подлость, чтобы снова возвысится над такими-же обездоленными и простить себе свою мелкость и мерзость…
Тут Эсс понял, что слишком увлекся описанием какого-то несчастного гражданина, и поспешил вернуться сюда, на землю под красные звезды.
– Эта мысль должна дозреть, но суть всего происходящего очень простая – они хотят вернуть иллюзию власти. Вот и все… Объявим референдум, или что-нибудь в этом духе, дадим всем возможность немножко победить, немножко высказаться, немножко поучаствовать, почувствовать себя частью истории… В ощем подумаем в эту сторону. – Эсс наконец отвернулся от окна, посмотрел на Генерала и обнаружил его как будто посеревшим. – А от чего Вы так расстроились? От того что я Вам в очередной раз не разрешил пальнуть из пушки по демонстрации?
– Эсс, мы не сможем всякий раз объявлять референдум, когда кому-то в стране захочется прибавку к зарплате. К тому же эти настроения могут перекинуться и на офицеров.
– Ну, что касается офицеров, тут я надеюсь на вас и ваше влияние на них. Но в целом то, в чем нас обвиняет оппозиция не лишено здравого смысла. Мы действительно поставили страну на порог голода. Хотя для Республики это не в первый раз, при каждом президенте у нас голод. А вот когда мы создадим условия для роста экономики, нас обвинить уже будет не в чем. Если мы сегодня получим кредит, то за полгода вырулим из кризиса.
– А если не получим?
Перед Эссом снова возникает ночная кухня и человек, сжавшийся судорогой обиды возле холодильника. Как же ему, честолюбивейшему из президентов, не хочется оказаться этим человеком! С искаженным лицом и жаждой, которую невозможно утолить. Только вера и воля…
– Если не получим, то я уйду в отставку. – негромко сказал Эсс и сам испугался сказанного.
– Вы думаете у Вас есть на это право? После того, как Вы сказали, что будете сражаться до конца?
– Я боюсь, что это и будет конец… Так или иначе мы сможем вынести этот вопрос на референдум. А пока давайте попробуем кофе. Говорят, в северных странах очень любят кофе, наш посол в Финляндии… – Тут в дверь снова постучали. Чеканный и одновременно бархатный мужской голос на прекрасном испанском предупредил, что через полчаса их ждут в фойе, чтобы отвезти на переговоры. Человеку за дверью явно нравилась возможность применить свои знания иностранного языка, но сказать что-то еще ему было недозволенно. Он еще мгновение постоял за дверью, надеясь, что ему зададут хоть какой-нибудь вопрос, но услышал только кривое «спасибо» на своем родном языке, зашагал дальше по коридору.
В фойе гостиницы снова были объятия, аплодисменты и слова о вечной дружбе народов-единомышленников, потом был короткий переезд, снова люди с флажками на ветру. Потом они шли по длинному коридору, в конце которого их поджидал сам Генеральный Хозяин значительной части суши и красных звезд, окруженный своей свитой из министров, советников и секретарей. Снова объятия и поцелуи, протокольные приветствия и шутливые извинения за обнаглевшую погоду.
Потом двери зала для переговоров закрылись. Те кто только что казались компанией балагуристых друзей теперь походили на комиссию врачей: внимательных, сочувственных и, в то же время, готовых на спасительную жестокость. И Эсс, как бы ни было это противно его натуре, начал изливать жалобы. Хотя «врачи» были осведомлены о делах Республики не хуже самого Эсса, слушали они его чрезвычайно внимательно. Они оценивали не положение дел и перспективы Республики, но самого Эсса. А Эсс читал свой доклад как поэму. Сложные математические этюды были зарифмованы с красочными сценками из жизни рабочих и крестьян. Проценты и логарифмы орошали скудные поля, прогрессии и алгоритмы заливали светом хибары рабочих. На два часа Эсс погрузил слушателей в это математически-поэтическое путешествие по будущему Республики. Потом его аргументы и доводы закончились. Эсс смолк, передал на сторону слушателей папку, туго набитую листами, на которых было изложено все, что он сейчас сказал. Листы распирали папку, ее с трудом удалось завязать.
Секретарь, через переводчика, поблагодарил Эсса за доклад и объявил перерыв. Это означало, что сейчас делегация встанет, скрепя стульями, удалится опять в какой-то свой мир и будет там решать судьбу Республики и самого Эсса. Стулья заскрипели, секретарь забрал со стола папку Эсса, как медсестра забирает от матери ребенка и уводит его в процедурный кабинет. Однако сам Хозяин продолжал сидеть. Он довольно бесцеремонно, но доброжелательно, посмотрел Эссу в глаза, оглядел Генерала. Его свита замерла.
– Обойдемся без перерыва. – Наконец сказал он. Хозяин говорил откуда-то из глубины своей груди, почти не открывая рта. Голос был похож на гудок парохода. Он вообще весь походил на огромный медленный, но неукротимый ледокол.
Все снова зашелестело, над ним склонились помощники, советники и министры, пытались отговорить от необдуманного решения, но Хозяин жестом приказал всем сесть. Снова стало тихо. Ему подали другую папку, в которой было всего несколько листков.
– Ваш план нам не кажется жизнеспособным, – сказал он, и бросил взгляд на свою делегацию. Присутствующие единогласно кивнули. – Вместе с тем, мы не хотим обрубить вашей Республике будущее. Так же мы не видим никого кроме Вас, кто сможет отвести народ в это будущее. Только вы, на сколько мне известно, пользуетесь достаточным для этого доверием народа.
Хозяин выбрал из своей папке один из листов и протянул его Эссу.
– Такой вариант нашего участия вас устроит?
Бумага, заполненная лишь до середины машинописным текстом, обещала безвозмездно передать Республике двухгодовой запас зерна и огромное количество оружия. Эсс несколько раз пересчитал количество нулей в этих цифрах. Он с трудом мог сообразить, сколько потребуется складов, чтобы разместить такое количество автоматов. А еще были танки, пушки и что-то, назначение чего он не знал. В конце документа была прописана общая сумма, она превышала пятьдесят миллионов долларов. Стояло сегодняшнее число и подпись Хозяина.

Прочитав бумагу, Эсс не сразу понял, зачем ему предлагают столько оружия. Армия была укомплектована вполне достойно, а внешней агрессии, вроде, не намечалось. Но очень быстро до него стала доходить суть этого предложения – раздать оружие рабочим и начать уже настоящую кровавую революцию.
– Ты не сможешь выиграть войну, размахивая счетами. – Гудок ледокола ворвался в оцепенение Эсса.
– Дело в том, что у нас есть закон, по которому оружие могут иметь только военные и полиция…
– И прекрасно. Отмени его, ты же президент. Заодно и напомнишь всем, кто у вас там главный. Тем более этот закон что-то не мешает всей этой буржуазной хунте постреливать в твоих рабочих. А должно быть наоборот. – Ледокол медленно и с треском двигался к своей цели.
Эсс собрался было возразить что-то по поводу ценности закона в революционной борьбе, но все эти словечки вдруг показались ему унизительно беспомощными. Сильные слова были в бумаге перед ним: хлеб и автоматы, как это лаконично, это поэзия, это безграничная вера в человека и его волю к свободе. Не об этом ли ты грезил в юность, Эсс? Любые слова о законе и его силе окажутся теперь лживыми и пустыми. Но неужели вот так вот запросто нужно согласится на то, чему он противился последние лет тридцать?
– Если я пойду таким путем, то мне придется попросить у вас еще один автомат. Для меня лично. С голыми руками я в парламент больше не сунусь. – Без тени улыбки выдавил Эсс.
– Это мы тебе обеспечим – Хозяина душили беседы на юридическом языке, и то, что Эсс заговорил про автоматы, явно приободрило старого опытного революционера. – Некоторые товарищи у нас сомневаются в твоей кандидатуре. Я для них одну историю расскажу. И тебе ее вспомнить не помешает. – Хозяин, до этого растекавшейся по своему креслу, приосанился, как солист на сцене и обратился к своей свите. – Знаете, как он министром здравоохранения был, а потом переворот устроил?
– Ну не переворот, это больше походило на уличную драку… – Эсс попытался снизить пафос истории, которой он, в тайне от окружающих, гордился.
– Ты кокетство свое для девочек оставь, – оборвал его Хозяин. – А дело было так…
Лет пятнадцать назад тогдашний президент назначил Эсса, министром здравоохранения. Не то чтобы президент тяготел к левым и был защитником народа, не то, чтобы он был демократ и пацифист, он просто любил тишину и не любил, когда стреляют, а в Республике, как и во все времена, не утихали большие всенародные ссоры, всякий раз требовавшие вмешательства карабинеров, а то и военных. Ему нужен был кто-то на случай сложных переговоров с низами общества. Друг и защитник голодного большинства, на остросоциальной должности. Эсс подходил на эту роль лучше всего: во-первых, его знали и уважали в народе, а во-вторых, он недавно разорвал отношения со своей родной партией. Он был свободен от идеологических обязательств перед единомышленниками, а для народа оставался товарищем, его популярность росла, многие из рабочих его уже знали в лицо.
– И вот сидит он в кабинете, работает, хотя на дворе уже ночь давно. Правительство остальное спит спокойно в своих коттеджах, народ стонет от болезней и голода, наш друг сидит ночью и работает, чтобы как-то рабочим помочь. Ночь ведь уже была да? – зачем-то уточнил Хозяин.
– Да, совершенно верно – подтвердил Эсс, умолчав, правда, что в тот момент он был в опере, вместе с президентом и другими членами правительства.
В антракте, когда высокопоставленная компания в буфете уже выпила коньяка, начальник охраны доложил президенту о небольшом инциденте в частной больнице, находящейся на соседней с оперным театром улице. Даже не инцидент, так, небольшая шумиха: медсестры отмечали чей-то день рождения. От поздравлений, пожеланий и забавных воспоминаний разговор за столом добрался до проблем и огорчений. Правительство поселило надежду хоть на какую-то справедливость, вроде даже министра какого-то приличного назначили, много слов наговорили, а потом запретили питаться в столовой для больных. Закуска для банкета была собрана поварихой из объедков от ужина. Градус поднимался, голоса звучали все громче, к медсестрам присоединились санитары и уборщики.
– Котел народного терпения лопнул! – Восхищенно пел Хозяин – Били стекла, ломали мебель. Этот народ умеет отстаивать свои права! Даже некоторым врачам подзатыльники достались. Приехала полиция, а ребята соорудили баррикады. И все это в самом центре столицы!
Во дворе больницы шелестел фонтан, на лавочках, предназначенных только для шикарных пациентов клиники, полулежали медсестры и прочий младший персонал больницы. Перекрикивая цикад, кто-то декламировал стихи запрещенных поэтов, кто-то щеголял цитатами из Маркса и Ленина. Кто-то с кем-то спорил о справедливости, кто-то целовался. Кто-то из шикарных пациентов вызвал карабинеров.
Когда президенту доложили об этой шумихе, он даже немного обрадовался – выдался отличный повод испытать свою идею с «министром-громоотводом». Он пригласил правительственную компанию в ложу, рассказал им про разгорающуюся в больнице шумиху.
«Мне кажется, министр здравоохранения сможет решить эту проблему лучше карабинеров. Да, Эсс? Сходите-ка туда, пообщайтесь с ними. У вас наверняка есть какие-то идеи, чем их успокоить» – заключил Президент.
Эсса тоже обрадовала эта новость: он соскучился по общению с народом; он давно не ораторствовал; его тяготила роль новичка в этой матерой компании чиновников. Несмотря на то, что спектакль был великолепным, Эсс воодушевился скорой встречей с улицей, с голосами и песнями любимого народа. Он решительно встал, скрежет от ножек его стула разнесся по пустому залу.
«Да подождите вы, – с улыбкой сказал президент, – спасибо, конечно, за усердие и рвение, но сначала нам необходимо досмотреть спектакль. Да, Эсс?». И, оборотившись к остальным министрам, добавил: «Видите, каков! А вы мне говорили, что коммунисты непослушные как дети, что их не приручить».
Не скажи президент этой последней фразы, судьба Эсса сложилась бы иначе. Все министры сдержанно хихикнули, Эсс, обожженный обидой, вернулся на свое место.
Когда через два часа он наконец добрался до волнующейся больницы, ситуация там уже была примерно такой, как описал ее Хозяин. Баррикада разделила двор пополам, за ней сгрудились младшие работники больницы и их родственники, успевшие подойти им на помощь. «Бунтари» были безоружны и прижаты к стене больницы. Они были напуганы, они не рассчитывали на такой поворот и хотели бы уже разойтись, но с другой стороны баррикады крепко стояли вооруженные карабинеры, их дула смотрели на манифестантов холодно и решительно. Однако офицер, командовавший отрядом карабинеров, медлил и не отдавал приказ стрелять, он живо представлял себе как, после очередного ранения, валяется на кушетке, беспомощный и надеется только на доброту людей, которых он сейчас недорасстреляет. Карабинерам нечего терять, больницы им все равно недоступны, зачем на свете нужны медсестры и санитары они не знают. А офицер тянет время.
– Задача-то перед нашим другом стоит простая и мерзкая. – Хозяин с подобием сочувствия посмотрел на Эсса. – Наобещать народу всякого, чтобы они размякли и их можно было взять без боя.
Эсс, при помощи офицера, раздвинул строй карабинеров. Толпа повстанцев стихла, увидев человека в смокинге и без оружия в руках.
– Здравствуйте. Я министр здравоохранения.
Народ недоверчиво зашелестел, но офицер кивком подтвердил слова Эсса. Министр еще раз оглядел всех: и горе-мятежников, и стальных карабинеров, посмотрел на офицера и продолжил. Громко четки решительно и свободно:
– Товарищи, послушайте, я скажу вам важную вещь. Мы вас хотим обмануть! Никому не верьте! Никому кроме товарища, который стоит сейчас рядом с вами. – Мятежники, карабинеры и зеваки замерли от изумления. Эсс продолжал, – меня послали, чтобы обмануть вас и больше ни для чего. Вы хотите питаться как люди и получать зарплату как люди? Хорошо, я вам могу это пообещать. А вы – он оборотился к карабинерам. – Вы хотите лечится в нормальной больнице, хотите, чтобы ваши раны перевязывали бинтами, а не тряпками? Да, пожалуйста! Я и вам могу это пообещать. Меня для этого сюда и прислали.
Эсс заметил, как офицер расстегнул кобуру, положил ладонь на рукоять пистолета. Он уже готов. Да и Эсс тоже почти готов.
– Но я, как министр, как посланник правительства, как его часть, как человек двадцать минут назад пожимавший руку президента, абсолютно ответственно заявляю: не верьте никому. Только товарищу, который рядом с вами.
– А тебе мы почему должны верить? – выкрикнул кто-то из мятежников. Толпа подкрепила сомнения возмущенным ворчанием.
– Молодцы! Вы быстро учитесь. За вами будущее. А почему стоит верить мне? Да вот почему…
Эсс твердо шагнул в сторону баррикады чтобы стать рядом с медсестрами. Безмолвие сковало и мятежников, и карабинеров, многие из последних опустили свои винтовки. Только офицер не потерял самообладания.
– Немедленно остановитесь, – прошипел он и попытался достать пистолет, но тут же был отправлен в нокаут, уже бывшим министром и, по-прежнему, лучшим боксером столицы.
Толпа ахнула, но как-то не так, как планировал Эсс. Не восторг, а ужас был в этом вздохе. Некоторые закрыли лица, многие, наоборот, приподнялись на баррикаду, но смотрели они не на Эсса, а куда-то дальше. Эсс тоже обернулся: бойцы, оскорбленные унижением своего офицера, свирепо пожирали его взглядами. Как верные псы, они сейчас бросятся на защиту своего хозяина. Кто-то, кто был из них порешительнее, вскинул винтовку и остальные сделали тоже. В нескольких шагах от Эсса лежит пистолет, который выронил офицер, но что он изменит?.. К офицеру медленно начинает возвращаться сознание, скоро он снова сможет отдавать приказы. Надо торопится, пока Эсс единственный командир на этом дворовом поле боя. Он оборачивается к своим, они в высшей степени напряжения, им нужна только точная команда.
– Viva la Rep;blica! Mierda! – Закричал Эсс, и мятежники, как будто сдавливаемые пружиной, ринулись из тесного угла за баррикадой на волю.

– Да здравствует Республика, дерьмо – сухо пояснил переводчик.
– По легенде так крикнул наш национальный герой перед тем, как разбить армию колонизаторов и выгнать их. Как бы с этого мierda и началась Республика. – Добавил Эсс. – У нас это все знают, это что-то типа заклинания.
– Чем все кончилось-то, расскажи.
– Солдаты не решились стрелять, медсестры благополучно разбежались. Меня освободили от должности той же ночью. Приехал курьер, вручил мне постановление. Президент со мной больше не разговаривал.
– И все? – Хозяин ждал еще какого-то признания
– Жалование за последний месяц, кстати, выплатили сполна. Я его больнице этой хотел отдать в счет ущерба и чтобы они не увольняли медсестер, но они не взяли.
– А еще тебя почти единогласно избрали главой объединенной партии левых сил.
«А еще они написали мое имя краской на стене дворца» – мысленно уточнял Эсс.
– Ты после этого стал главным коммунистом континента.
«Девушки засыпали мое крыльцо белыми цветами. Такими цветами они клянутся в верности морякам, уходящим в долгое плавание. »
– Народ, своей любовью, возвеличил тебя. Благодаря своей идейной верности и решительности, ты стал главным в своей стране.
«Всего один удар!..»
– Всего один удар, Эсс! – лукаво произнес Хозяин, как будто все это врем подслушивал его мысли. – Помнишь, как ты с ними шагал по городу? Что вы горланили? «Свободу мы добудем в бою своей рабочей рукой!»? Пел им такую песню, да?
«Я не шагал, я летел» – уточнил Эсс для себя и, может быть, для Хозяина.
– Некоторые слова еще помню, – сказал он вслух и быстро подписал бумагу.
– Молодец… – Хозяин опять растекся в кресле. – А за экономику свою не переживай. Когда все успокоится, мы построим тебе несколько заводов, ну и договоримся с твоими соседями, чтобы они у тебя все покупали. Кстати, у нас есть для тебя кое-что поинтереснее и поразрушительнее «калашникова». Сюрприз мы тебе приготовили. – Хозяин обратился к секретарю – Пригласите товарища.
Но вместо того, чтобы кого-то пригласить, секретарь склонился и шепотом что-то доложил ему. Брови Хозяина выразили искреннее и довольно глубокое изумление.
– Сюрприз затерялся немного – недовольно пояснил он – но ничего, сейчас милиция все буфеты обыщет и доставит его сюда.
Через пару минут все стихло. Эсс остался один, даже Генерал ушел знакомится с только что подаренным оружием. Эсс предпочел бы уже обойтись без сюрпризов, но деваться было некуда. Он разглядывал улицу через окно: ветер видимо стих, медленно и очень тихо спускался первый в эту осень снег, прохожие останавливались и смотрели вверх. Не на красные звезды, не на Эсса в окне, а просто на снег. Видимо, они уже отвоевали право на безмятежность.
– Это самый лучший момент здесь. Погоду я имею в виду. – Кто-то за спиной заговорил по-испански. – Все остальное полнейшее безобразие.
В зал вошел высокий крепкий мужчина, примерно одного с Эссом возраста, хотя более потрепанный. И к тому же явно выпивший. Голову его венчала богатая, абсолютно седая шевелюра. Только седина у него была не такая, как у Эсса, не такая, как у большинства людей, потому что огненно-рыжие люди седеют по-особенному.
Разбойник подошел к окну, но стал чуть поодаль. У Эсса не осталось сил на удивление, могло показаться что он равнодушен к этой встречи.
– Не узнаешь меня?
Эсс, вместо ответа, несильно стукнул его кулаком по плечу – так они приветствовали друг друга в прошлой жизни. Еще сегодня утром, или в любой другой ситуации, он стукнул бы Разбойника по-настоящему и приказал бы кому-нибудь арестовать его.
– Я рад, что ты мне не попался раньше. Надеюсь, ты это никому не скажешь.
Разбойник, который очень старался быть осторожным и сдержанным, не смог дольше скрывать фейерверк, который разгорался у него в душе. Он схватил Эсса стальными своими объятьями и приподнял от земли.
– Ты что-то легкий стал. Раньше крепче был. – Сказал Разбойник, когда чувства его немного остыли, и он поставил Эаа на место. – Тебе в форму придется вернуться.
– Ты уже знаешь, какую неприятную бумагу я подписал?
– Да. Я, кстати, должен Хозяину ящик коньяка теперь. Мы с ним поспорили, я ставил на то, что ты не подпишешь.
– Вы так близко с ним дружите?
– Они вызывают меня, когда я нужен, все остальное время я избавлен от обязанности дружить с кем-либо.
Один вопрос мучал Эсса, но задать его Хозяину он не решился. Разбойнику тоже не следовало его задавать, но вопрос был слишком назойливым.
– Слушай, я видел в папке еще бумаги. Не знаешь случайно, что в них?
– Знаю. Разные варианты отказа. В лучшем случае тебе предложили бы убежище. И сидели бы мы с тобой тут вдвоем, кофе пили… А! Ты, наверное, хотел убедится, что сделал правильный выбор?
– Не то, чтобы это что-то изменит, но да.
– Я думаю так: ты никогда не умел сдаваться, и никогда не отступал. Если бы умел, то давно бы уже сдался. Так что не думай больше об этом.
– Тогда зачем ты поставил ящик коньяка на то, что я не подпишу?
– Хозяин поставил первый. У меня как-то и выбора не осталось. Они так работают. Не оставляют выбор, я имею в виду. И это, кстати, не всегда плохо.
– Я очень на это надеюсь.
– Мне кажется, они поняли больше нашего. Тут книжки мне приносят всякие старые, я интересное вычитал: заешь, как они лодки рыбацкие называют?
Эсс вспомнил как на их Родине, из бухты выходят лодки под цветными парусами. Как правило они носят женские имена, но общее название у них что-то вроде «кормилица».
– Здесь их называют «душегубками».
– То есть народ, создавший лучший автомат в мире, лодочку называет душегубкой?
– Я же говорю: они поняли больше нашего.
Разбойник повел президента на короткую экскурсию по странным пустым коридорам, конечной целью которой был буфет. За самым далеким столиком его дожидалось полбутылки сладкого крепленого вина. Это был скромный буфет правительственной крепости, в котором обедали водители. Разбойник не изменял привычке ходить тихими тропами и устраивать привалы где-то на вершине, вдалеке от мира сложных человеческих отношений. С его места прекрасно просматривался весь зал и вход, а за спиной было окно. Его бдительность выглядела нелепо в окружении обедавших водителей и уборщиц, но за то Разбойник держал себя в тонусе.
Эсс выспрашивал у Разбойника подробности его мрачных подвигов, и, с каждым новым поворотом истории, Эсс все теснее знакомился с боевой стороной народного характера. Разбойник охотно, хвастался своими победами, рассказывал, как собирал свое «войско», как командовал, рассказывал о нюансах народного характера, о том, что можно ждать от таких бойцов, как убедить их сделать то, что им не хочется делать. Эсс слушал внимательно, как слушал своих министров, в голове его зрел план.
Уже за второй бутылкой Разбойник добрался до своего главного промаха и поражения.
– Когда ты наконец победил на выборах я собрал свое войско и сказал, что в нас больше нет смысла, что ты больше и лучше нас и сделаешь то, о чем мы мечтали, построишь справедливый мир не только в наших горах, но и по всей стране. Сказал, что мы должны разойтись и перейти на службу в твою армию или в полицию. Они очень огорчились и тут же попытались убить меня. Им хотелось только воевать и подчинятся только мне. Они очень обиделись. «Лучше б ты сдох, чем бросил нас» – сказали они мне. Так вот и кончилась моя карьера военачальника.
– Бандита. – Поправил Эсс.
– Мы били врагов, наших с тобой общих, кстати… Ну и вот значит… – немного подумав, Разбойник вернулся в колею своего рассказа. – Я сбежал, бродил по горам один. Идти мне было некуда, меня либо расстреляют твои прокуроры, либо бывшие дружки грохнут. Обратится к тебе напрямую? Я бы подставил тебя перед прокурорами. Я пришел в посольство. Просто влез ночью в окно, они с утра на работу приходят, а там я сижу. Мы быстро подружились, и меня сюда переправили. Представляешь, на самолете!
Во всей своей истории Разбойника больше всего удивлял факт полета над землей.
– Не скучаешь по Родине? – Поинтересовался Эсс.
– Ни в коем случае! – Засмеялся Разбойник. – Там все время драться нужно, а мне надоело. Я рассказываю тут молодежи байки про свою жизнь. За это мне платят, меня лечат, подарки дарят. Мне даже пришлось выдумать, когда у меня день рождения, настоящий то я не помню.
– Здорово, я рад за тебя. Но тогда у меня для тебя плохая новость: ты мне нужен в Республике.
Разбойник вдруг просветлел, как будто развеялись его горькие мысли и опасения. Он уже понял, что, как только где-то рядом появляется Эсс, жизнь его переворачивается полностью. Первый раз это произошло в юности: Эсс превратил рыжего рыбачка в революционера; потом, Эсс, став президентом, превратил его из разбойника в беглеца и отшельника. И вот теперь снова грядут перемены.
– А я уже думал, что не предложишь. Ну, товарищ президент, говори.
– Во-первых запомни генерала, с которым я приехал.
– Я его хорошо помню, он несколько раз громил мое войско, а я его.
– Тогда во-вторых: потрудись забыть про это все. Вы теперь на одной стороне.
– Если он твой друг, то да, считай, что уже забыл.
– В-третьих – ты привезешь оружие в Республику и возглавишь народную армию. Я последний раз попробую договорится с оппозицией, пригрожу им, а если не получится, то я придумаю, как воодушевить народ, как поднять градус их гнева до точки кипения и вручу их тебе.
– Viva la Rep;blica! Mierda!

Тогда Эсс, конечно, не думал, что воодушевлять придется таким неприятным способом. Стать легендой, мучеником – изначально это не входило в его планы. Вернувшись на Родину, он договорился с бушующими инженерами, гарантировав им значительную роль в правление заводов. Обрадовал народ скорыми поставками продовольствия. Через несколько недель корабли с первой партией зерна действительно пришвартовались в нескольких портах Республики, окрестные рабочие и крестьяне посвятили ближайший День добровольного труда разгрузке судов и к вечеру все портовые хранилища были заполнены.
Теперь нужно было развезти зерно в отдаленные города и деревни, но своих грузовиков в Республики не было, все они принадлежали частным извозчикам. Эсс решил идти уже проверенным однажды путем: через верную правительству радиостанцию он обратился к водителям. Эсс предлагал присоединится к добровольному труду, влиться в рабочее братство и за ближайшую субботу развести зерно по стране. Водители, все как один, восприняли это как экспроприацию их грузовиков. Их долго и успешно убеждали по другим радиоволнам в том, что правительство мечтает отобрать их собственность, разорить их копилочки, угнать их грузовики. И когда они услышали по правительственной волне что-то о бесплатной работе на своих собственных машинах, они взбунтовались. По городам и горам снова разнесся рев клаксонов, только теперь он призывал к перевороту.
Эсс велел Генералу бросить все военные силы на подавление беспорядков, но большая часть армии уже перешла на сторону мятежников. Где-то в океане на полном ходу шли злые корабли, загруженные оружием для народной армии, а в Республике каждый день повстанцы подступали все ближе ко дворцу президента.

Однако план Эсса тоже разворачивается бойко. Эсс доволен, на сколько это возможно в его положении. По удачному стечению обстоятельств все происходит вовремя: сегодня корабли войдут в бухту рядом с тем городком, в котором Эсс отбывал ссылку, городком, где половина жителей названо его именем. Верный Разбойник, в качестве лоцмана, проведет корабли между рифами, путем, который знает с детства. Генерал прибудет вечером, организует рыбаков, они разгрузят оружие и к утру, когда весть о гибели Эсса долетит до городка, первый отряд народной армии будет уже готов к бою, а Разбойник в очередной раз поменяет свое прозвище. Они перекроют горные дороги, будут держать оборону, а тем временем рабочие и рыбаки соседних городов вступят в народную армию и…
– И поубивают друг друга. – Фонарь хочет еще что-то сказать, но приступ кашля обрывает его. Мальчик замечает, что теперь от кашля у фонаря начинает моргать лампочка. И весь он стал каким-то маленьким и хилым.
Дерево же, напротив, опять раскачивается снова пышной желтой шевелюрой:
– Ты плохо торопишься, Эсс. – Говорит оно.
– Он хорошо торопится, да только не в ту сторону.
– Если твое время действительно движется в сторону «никогда», то дела твои плохи.
– Смотри, ты уже убит, Эсс. То что ты не находишь крови на своей груди – так это слишком скоро изменится.
– Ты же обещал.
– Ты так честно обещал.
– А теперь…
Маленький Эсс собирает всю воли, он пытается закричать так, чтобы услышали его там, на улице, но получается очень-очень тихий шепот:
– Простите, я, кажется, что-то забыл, я не понимаю…
«Он не помнит, он забыл» Зашелестело дерево каждым листом. «Он не помнит, он забыл» Неистово затрубил фонарь. Весь желтый мир затрясся и, казалось, чуть не погас, чуть не оставил бедного испуганного Эсса перед мертвым окном. Но вскоре буря успокоилась.
– Ну смотри, Эсс – сказало дерево.
– Смотри внимательно, товарищ президент – сказал фонарь.
Дерево взмахнуло ветвями, как дирижер, но вместо музыки грянул свет, зажглась какая-то невидимая рампа, и все стало похожим на театральную сцену, которая вмещала одновременно и комнату и окно и вид из окна: улица с деревом и фонарем, забор за которым располагалась военная часть. Военного грузовика не было на месте.
Эсс в детстве обожал смотреть на солдат, как они маршируют на своем плацу прямо под окном Эсса. Ему нравилось, как блестят на солнце их штыки, как они синхронно ходят и поворачиваются, нравились громкие сухие выкрики командира, и как все его слушаются. Он знал, как называются все части винтовки, знал как за ней ухаживать, какую смазку применяют для разных невероятно-прекрасных ее частиц. Эссу нравился грузовик солдат, стоявший перед воротами, нравилось пройти по той стороне улице, где он стоит и ощутить запах этого грузовика и, если повезет, потрогать горячую от солнца шину. Ему нравилось смотреть как солдаты запрыгивают в кузов и мчатся куда-то. Он мечтал вырасти и обязательно стать таким же: и солдатом и командиром и водителем грузовика одновременно. Трястись куда-то по ухабам, окутанным запахом бензина, масла и резины.
Маленький Эсс любит играть с друзьями в солдат. Он часто ходит в гости в большой двор, где живут его друзья и хорошие знакомые его родителей. Эсса проводит там дни и даже вечера. Там живут бедно и все устроено совсем не так, как в его доме, но тоже невероятно интересно: там мамы его друзей целый день кипятят одежду во дворе или растягивают через всю комнату огромные куски ткани и нарезают ее. Малышей часто просят помочь подержать ткань. Вечером с заводов и мастерских приходят отцы и все садятся за стол, они шутят и дарят детям несложные игрушки, выточенные из палок. Это очень весело, только почему-то взрослые не разрешают играть детям в солдат.
Одним мгновением эти воспоминания пронеслись перед Эссом. И вот он у окна-сцены, смотрит, как обычно, на военную часть: грузовика и солдат нет на месте, еще утром они куда-то уехали. День был скучный и тревожный, светлая, веселая улица, сегодня почему-то опустела. Эссу тоже запретили выходить из дома. Он слонялся по комнатам, пытался подслушивать взрослых, но они говорили тихо и неясно. Только одно слово он разбирал отчетливо: «демонстрация». Эсс слышал его и во дворе от мам и пап своих друзей. Все собирались на эту самую «демонстрацию». Откуда-то из далека доносились выстрелы. Эсс раньше не слышал выстрелов, но почему-то сразу понял, что это они. Потом кто-то пришел и ему велели сидеть в своей комнате. Из кухни доносились женские голоса, Эсс узнавал в них голоса мам своих друзей. Вечерело, на улице было пусто, лишь изредка пробегал какой-нибудь напуганный человек. Потом в дверь постучали и пришел еще кто-то, что-то сказал и женщины на кухне взорвались рыданием. Страшный вопль горя, от которого нельзя укрыться. Через пару часов подъехал грузовик, неторопливо вылезали солдаты. Очень усталые, но такие же прекрасные, как и утром.
Занавес с шумом опустился.

Эсс снова в фойе дворца со своим автоматом. Все это внезапное воспоминание было таким ярким и живым, что Эсс чувствует сейчас запах своей детской комнаты, до сих пор слышит рыдания вдов откуда-то из глубины дворца и ощущает спиной взгляд: Дерево, Фонарь и маленький Эсс сейчас находятся здесь и смотрят на Эсса-президента. Эсс сжимается от этого взгляда, ему хочется исчезнуть вовсе. Что видит сейчас тот мальчик, который задыхаясь от слез, клялся никогда на брать в руки ничего опаснее кухонного ножа, который с того дня мечтал уйти в пастухи, чтобы с высоты горных пастбищ ненавидеть мир, в котором есть те, кто отдают приказы, те кто приказы выполняет и те, кто страдает от этого всего? Этот мальчик видит мелкого человечка с автоматом, который никак не уложится в его чистые, ухоженные руки. Человек совсем один в огромном, гордом дворце, и эти гигантские двери делают его еще меньше. Узкоплечий и в дурацкой каске, которая делает его похожим на шампиньон. Шампиньон с автоматом, которым он пытается выколотить себе место в истории. Видит солдата, собирающегося стрелять в своих соседей и президента, который приказал солдату стрелять. Ради чего?
Мальчик видит какого-то деда, вцепившегося во власть всеми оставшимися когтями и зубами. Наконец, видит хитрого президента, который, прикрываясь идеями борьбы за свободу и честь, подстроил свое убийство так, чтобы вмиг стать легендой. Быть Легендой – ни это ли высшая форма власти? Власть вне тела и вне времени, он переселится сейчас на флаги народной армии, затем в названия улиц, он пригвоздит свою власть к земле чугунными своими памятниками. Народная армия шаг за шагом утвердит его власть над всей республикой, и чем больше крови прольется, тем глубже впитается его власть в эту землю. Так, Эсс, ты видишь свое будущее, к которому ты шел, душа страх смерти? Будь у тебя настоящая воля и настоящая вера…
А что твой народ, твоя единственная настоящая любовь?.. Помнишь, машина мчала тебя от аэродрома в гостиницу, когда ты приехал просить будущее, как ты тогда думал, для Республики. Дорога раздвинула лес ровным прямым полотном, лес громоздился рядом, метрах в десяти. Несколько лет назад эти десять метров были тщательно выбриты, ни кустика, ни пенька не оставлено. А сейчас тут и там появляются тонкие стволы новых деревьев, кустики всякие ползут к асфальтовому полотну. Невероятная сила жизни, которую невозможно вырубить топором, выжечь бомбами. Лес продолжает жить своей неукротимой и мощной жизнью. Тем более, здесь светлей и расти попроще, чем в чаще. Так и в народе теплится жизнь. Могучая, хоть и незаметная. Все идеи, концепции и политические системы против нее как бензопила против леса – пошумит, стволы повалит, и сгинет. А лес проснется весной и потянется каждым листом к солнцу.
– Да проживет твой народ и без твоих идей. Даже без всей это экономики твоей медной. – Бубнит фонарь в спину Эсса.
– Ты же понял, без чего всем здесь будет тяжко? – Поет дерево.
Эсс знает ответ, но некоторое время молчит.
– Да – Наконец стонет он, как будто после долгого суда признает свою вину. – Да.
– И прекрасно! Вот теперь за тебя спокойны.
– Ну дальше ты уж сам.
– Нам пора. А ты оставайся. Ты же, как всегда, знаешь, что делать.
Эсс хотел что-то возразить, но почувствовал себя невероятно глупо – что за президент, который разговаривает в слух с деревом и фонарем…
– Прощай, Эсс – загудел фонарь.
– Эй, фонарь! Мрак не нагоняй. Эсс, до свидания – и дерево махнуло своим крылом. Легкий ветер летит по фойе, щекочет холодом мокрую от пота шею президента.

Теперь Эсс действительно совсем один. Он кладет автомат на мрамор пола, рядом кладет каску и поднимает руки к небу. Потом, правда, каску одевает обратно. Ноги с трудом шагают в сторону дверей, зато мысль бодро расписывает планы на ближайшее будущее: в первую очередь надо остановить Генерала и не допустить вооружения рабочих и крестьян. Кто бы ни был вождем восстания, Эсс сумеет договорится с ним, он выступит по радио, обратится к Генералу, прикажет ему отступить. Генерал не ослушается приказа, тем более, как показалось Эссу, он не испытал восторга от всей этой идеи. Еще в обращении нужно попросит прощения у народа, ну и объяснится с Хозяином. Потом, без лишних слов, передать власть кому-то следующему. Скорее всего, его вышлют из страны. А если не вышлют, то у него есть грузовик по крайней мере. Будет подрабатывать по мере сил…
Вот и дверь. Перед тем как сделать последний свой президентский шаг Эссо хочет взглянуть на предводителей мятежников, чтобы заранее прикинуть как договариваться с ним, подобрать слова. Дверь, к счастью, приоткрыта. Эсс осторожно выглядывает на улицу. Ровно там, где он и предполагал увидеть нового вождя, стоит Генерал. В своем блистательном мундире, в окружении своих верных солдат. Всеми силами Эсс наваливается на дверь, она с грохотом захлопывается. Он снова заперт в своем дворце.
Генерал – вот чье предательство ждали мятежники, вот кого не интересует своя мелкая выгода от переворота, кому нужна только власть и ничего больше. Он был самым верным бойцом Эсса, но перейти, по его приказу, под командования Разбойника – этого не может позволить его страсть, его желчь, его жажда, мучавшая его бессонными ночами на кухне. Он был готов погибнуть за Эсса, за его идеи, и тоже стать легендой. Но «перейти в распоряжение» бывшего разбойника… Его изъеденная мечтами о власти душа не выдержала и потухла.
Когда он решился на предательство? После проклятого разговора на лестнице? Или раньше, в какую-то из бессонных ночей? Он честно сопротивлялся, он бежал от предательства, поэтому снял мундир, оставался до последнего во дворце? Ясно только, что предательство далось ему очень тяжело. Генерал был родом из беднейшей семьи, он мог рассчитывать максимум на чин капрала, но его стальное усердие и талант подняли его до подполковника, а левый президент сделал из бедняка генерала. С детства ему приходилось доказывать всем вокруг и особенно своей семье, что он не такой уж и бесполезный. Он был болезненным, замкнутым мальчиком с кривым прикусом про которого никто точно не мог сказать, был он третьим или четвертым сыном в семье и в какой день у него именины. Его победы и карьерные успехи конечно сопровождались поздравлениями и иногда скромными посиделками, но все его родственники состояли в той или иной левой партии, они были рабочими и революционерами, победы некоего кузена на правительственной службе их скорее пугали. И вдруг Генерал становится другом Эсса, стоит с ним рядом на митингах, дает интервью в газетах, которые они читали по ночам, заливаясь слезами восторга от идей, в них изложенных. Первый раз он был полноправным членом своей семьи. Видимо и последний. Вряд ли теперь его хоть кто-нибудь поздравит с именинами. Его жена тоже состояла в партии Эсса и вышла за него только получив от будущего генерала клятву быть верным их партийным идеалам.
Предательство настолько искорежило лицо Генерала, что Эсс в первое мгновение не узнал его. Генералу пришлось полностью отвернуться от мира, в котором он жил раньше. Даже от собственного отражения. На лице, от которого отказался его хозяин, навсегда запечатался последней момент, момент нечеловеческого выбора и тоски. Губы сжаты, лоб поднят. Как будто он нестерпимо хочет в туалет. Теперь он всегда будет жить с таким лицом, ложится спать, поздравлять детей с праздниками, принимать хорошие и плохие новости. Но в первую очередь – ненавидеть.
За этой маской он будет ненавидит всех. Особенно Эсса – ведь это его все любят и уважают. Генерал из бедняков, а любовь его класса вся досталась Эссу, даже признание в своей семье Генерал получил через Эсса. А самое главное, Генерал ненавидит Эсса за боль предательства, ведь именно Эсс вынудил Генерала предать. Как только Эсс выйдет из дворца, Генерал растерзает его. Любой другой мятежник придумал бы какую-нибудь выгодную для себя сделку, но Генералу не нужна бархатная передача полномочий, он, как и Эсс знает, что власть укрепляется кровопролитием. Ему не нужен Эсс, ему нужно его опозорить – и это сделать не сложно, Эсс сам загнал себя в тупик.
Сейчас закончится эта волшебная минута и Эссу придется отвечать, но ответить ему нечего. Первый раз в жизни он настолько не знает, что ему делать. Останавливать народную армию уже не надо, Генерал знает где сейчас корабли с оружием и уже наверняка распорядился отогнать их от берега. Сбежать из дворца невозможно, Генерал знает все возможные выходы. Нужно либо сдаться или продолжить бой. Но если выйти с автоматом, то вся армия из офицеров и голодранцев назовет его врагом и террористом, который пытался стрелять в собственный народ без особой на то надобности; если выйти с поднятыми руками, то все скажут, что он трус и отказался от всего что говорил. Повстанцы из низших классов быстро разнесут эту идею по закоулкам и дворам Республики. Те, кто верил в Эсса и любил его, будут слушать эти свидетельства очевидцев и постепенно погрузятся в тихую бездонную тоску – лампочка на палубе погаснет, на их жизнь снова опустится мрак. Лес, что бы он мог отрасти, нуждается в свете. Без света человек неизбежно упадет за борт, в черную воду. Ни идеи Эсса, ни экономику все любили, а только его свет.
«Я не мученик, но я не покину дворец, пока не выполню волю пославшего меня народа» Сказал Эсс сегодня утром по радио. Он поднимает автомат, упирает его прикладом в стену, а дулом в грудь. У Эсса длинные руки, не даром он был таким хорошим боксером. Вот и до спускового крючка дотянулся.

Мальчишка вскрикивает и просыпается. Он весь мокрый – это значит, что ночью спала температура. Вдруг он понимает, что комната больше не напоминает ему черную заводь: она по-прежнему темная, но он может различить всякие предметы в ней. Его стол, и шкафчик выглядывают из темноты полированными боками; гравюры с изображением винтовок в разрезе белеют со стены. Эсс соскучился по своей комнате, но так увлекся разглядыванием знакомых предметов, что не сразу вспомнил про окно. Он наконец поворачивает голову – бледный осенний рассвет поднимается над его улицей, грузовик мирно дремлет, уткнувшись носом в забор военной части, фонарь помогает еще слабенькому солнцу разгонять мрак, дерево стоит, будто в оцепенении.
Пальцы Эсса крадутся по своим ребрам вверх к странному тяжелому предмету на груди. Эсс чувствует себя гораздо лучше, и он хочет наконец ощупать его. Лестница ребер пройдена, Эсс должен бы уже коснуться этого предмета, но на груди ничего нет. Он обнаруживает там только бинты и, ближе к середине груди, марлю с затвердевшей кровью. Под марлей, в груди дыра, но кровь уже остановилась. С улицы раздается легкий шум – ветер, поднимающийся с моря в горы, треплет на бегу дерево за шевелюру и уносит с собой вверх по улице желтые его листья. Рассвет. Занавес поднимается.


© Романов Михаил, 2026 г.