Дорожки и тропинки

Дорожки и тропинки

Старая квартира в генеральской сталинке.
Высокие потолки.
Лепнина.
Паркет.
Мечта риэлтора.
Кошмар человека.

Режиссёр Александр.
Шестьдесят с чем-то.
Или семьдесят без чего-то.
Возраст, когда цифры уже перестают иметь коммерческий смысл.

Когда-то талантливый.
Когда-то модный.
Когда-то интервью.
Премьеры.
Фестивали.
Женщины с тонкими сигаретами.
Мужчины с грантами.

Теперь, просто Саша.
С пропиской.
Без работы.
Без семьи.
Почти без зубов.

На окне дохлые кактусы.
Удивительно живучие сволочи.

В кухне стоял фикус.
Сухой.
Пыльный.
Настолько старый, что уже начинал походить на самого хозяина.

Воздух квартиры состоял из никотина, старого белья, дешёвых таблеток и медленного умирания.

За окном бушевала весна.
Молодые мамы.
Коляски.
Собаки.
Бегуны в дорогих кроссовках.
Жизнь занималась своей наглой рекламной кампанией.
Не согласовывая макет с Александром.

Три комнаты.
Дверей нет.
Давно сняты.
Давно пропиты.
Ничего личного.
Обычная трансформация недвижимости в жидкую валюту.

Пол зарос грязью.
Но не полностью.
Имелись аккуратные узкие тропинки.
Из спальни в кухню.
Из кухни в туалет.
Из туалета обратно к креслу.
Маршрут человека, проигравшего большую войну без единого выстрела.

Кот Бальзам лежал на драном диване.
Тощий.
Седой.
С философическим выражением морды.

Бальзама выпускали ночью на промысел.
Мышковать. Ибо денег на пропитания не было. Совсем.

Посреди гулкого зала возвышался огромный зеркальный стол.
Дед привёз его из плененной Германии.
Трофей.
Победа.
История.

Амальгама под стеклом местами облезла.

На столе следы
старых дорожек.
Пластиковая карта одного банка.
Второго банка.
Третьего.
Кусочки мёртвого финансового оптимизма.

Толстая тетрадь.
Сценарий.
Последний.
Или предпоследний.
Все последние работы творческих людей почему-то имеют привычку размножаться.

Огрызок карандаша торчал между страниц.

Александр сидел в кресле.
Не человек.
Эскиз человека.
Руки-верёвки.
Колени.
Босые ноги.
Ногти, живущие по собственному календарю.

Взгляд.
Тяжёлый.
Уставший.
Как у сторожа закрытого завода.

Звонок в дверь.

Бальзам поднял голову.
Посмотрел на хозяина.

Александр медленно качнул головой.
Нет.
Никого нет.
Никому не открываем.
Так проще.

Звонок повторился.
Потом ещё.
Настойчиво.
По-человечески.

Снаружи стоял друг молодости.
Берлин.
Студия.
Успех.
Седая борода.
Дорогая куртка.
Запах аэропортов.
Человек, у которого получилось.

Он прилетел специально.
Искал адрес через старых знакомых.
Через мёртвые телефоны.
Через бывших жён.
Через полупьяных операторов кинофестивалей.
Чтобы успеть.
Пока Александр ещё существовал в физическом формате.

За дверью молчали.

Потом прозвучало:

- Сашка. Не дури. Я знаю, что ты дома.

Александр закрыл глаза.

Весна шумела за окном.
Холодильник гудел старым компрессором.

Бальзам слез с дивана.
Подошёл к двери.
Потёрся о косяк.

Друг за дверью сказал тихо:
-  Работа есть. Настоящая. Поедешь со мной.

Долгая пауза.
Такая длинная, что за это время могла состариться ещё одна страна.

Александр посмотрел на стол.
На тетрадь.
На карты.
На грязные дорожки.
На кота.

Кот смотрел спокойно.
Без драматургии.
Как умеют смотреть существа, ежедневно имеющие дело с голодом.

Александр медленно поднялся.
Хрустнули колени.
Скрипнул паркет.
Кресло облегчённо выдохнуло.

Он сделал шаг.
Потом второй.
По своей узкой вытоптанной тропинке.
К двери.

И вдруг понял.

Все дороги в его жизни давно превратились в тропинки.
Узкие.
Грязные.
Вытоптанные.
Из кресла в кухню.
Из кухни в сортир.
Из сортира обратно к креслу.

Человеку быстро хватает маршрутов, если перестать ждать будущее.

За дверью терпеливо молчал Берлин.
Студия.
Проект.
Деньги.
Позднее воскрешение творческой единицы.
Слова.
Слова.
Слова.

Александр медленно посмотрел на свои босые ноги.
На ногти.
На руки.
На тетрадь.
На стол из чужой войны.
Потом на кота.

Бальзам зевнул.
Равнодушно.
Без символизма.
Потому что голодные коты плохо верят в международное сотрудничество.

-Сашка… - глухо сказал голос за дверью.- открой, старый осёл!- и загремел кулаками.

Александр не двинулся с места.
Только перевёл взгляд на свои ступни.
Босые.
Грязные.
С мозолями, которые набил, вышагивая одну и ту же траекторию.

В кухне капнул кран.
За окном орала весна.
Где-то внизу смеялись люди.
Кто-то жил.
Как умеют жить нормальные.
Долго.
Тихо.
Не совершая трагедий из собственного характера.

Александр потёр лицо ладонью.
Сухой звук щетины.

Потом взял тетрадь.
Полистал.
Зачёркнутые сцены.
Правки.
Диалоги.
Последняя версия.
Предпоследняя.
Бесконечно последняя.

Он аккуратно закрыл её.
Положил обратно на стол.
Огрызок карандаша, в закладку.
Как положено.

За дверью ещё ждали.
Ещё надеялись.
Профессиональная деформация успешных людей.
Думать, что другого человека ещё можно успеть вытащить.

Александр медленно отрицательно качнул головой.
Не другу.
Себе.

Бальзам снова улёгся на диван.

Звонки прекратились не сразу.
Потом стихли.

Через некоторое время внизу хлопнула подъездная дверь.
Проехала машина.
Весна продолжила свои дешёвые декорации.

Александр сидел в кресле.
Не двигаясь.
Слушая квартиру.

Старый дом потрескивал.
Гудели трубы.
Соседи сверху что-то жарили.
Обычный вечер.
Обычная жизнь.

Только на столе, возле банковских карт и старых дорожек, лежала тетрадь.

А на лестничной площадке, возле двери, остались чужие следы от мокрой берлинской обуви.

К утру они высохнут.
Исчезнут.
Как исчезает почти всё.
Как тропинки.
Которые человек старательно вытаптывает себе сам...