День второй. Хуньчунь. По безвизу

Вступление ко второй части повести «Хуньчунь по безвизу»
Я стою в музее У Дачэна в Хуньчуне. Стены заставлены старинными картами, документами, письмами — следами эпохи, когда решались судьбы империй. Здесь, в этом тихом зале провинциального музея, оживает история Цзилиня, история человека, который пытался защитить свои земли, и история той самой царской российской экспансии, которая навсегда изменила карту Восточной Азии.
Карта утраченных земель
В 1850-х и 1860-х годах территория к северу от реки Амур и к востоку от реки Уссури всё ещё числилась на картах Китая как часть империи Цин. Но это была лишь формальность. В действительности Российская империя уже начала активную экспансию на Дальний Восток, и китайский суверенитет над этими землями становился всё более иллюзорным.
В мае 1861 года, согласно положениям китайско-российского Пекинского договора 1860 года, делегации Китая и России встретились на озере Ханка для переговоров о водной границе. 28 июня 1861 года обе стороны подписали «Договор о демааркации китайско-российской границы» и «Договор о демаркации китайско-российской пограничной столбовой линии». Эти документы определили точную длину и местоположение демаркационного маршрута. Однако российская сторона не выполняла требований договора должным образом — она следовала только карте, которую сама же и составила. Эта карта отображала территорию, которую Китай потерял после конференции на озере Ханка.
Пекинский договор 1860 года закрепил за Россией огромные территории: земли к востоку от линии гор между рекой Хуньчунь и морем до реки Тумыньцзян. Россия получила Уссурийский край с выходом к Японскому морю — территории, которые сегодня являются Приморским краем Российской Федерации. Для Китая это была огромная потеря: страна лишилась выхода к морю в этом регионе, и Хуньчунь, который когда-то мог стать портовым городом, оказался отрезанным от моря всего в пятнадцати километрах.
Цзилинь в разные эпохи
В 1820 году территория провинции Цзилинь была значительно больше современной. Она включала в себя обширные земли на северо-востоке, которые сегодня принадлежат Китаю, Хэйлунцзяну и частично России. Административное деление менялось с течением времени. К 1908 году границы Цзилиня уже существенно сузились, а Харбин, который тогда был modestным поселением, стал расти благодаря строительству Китайско-Восточной железной дороги.
Сегодня Цзилинь — это провинция, расположенная в самом сердце Северо-Восточного Китая, граничащая с Россией на севере и северо-востоке, с Северной Кореей на юго-востоке.mun Хуньчунь, где я сейчас нахожусь, расположен на юго-востоке провинции, всего в нескольких километрах от границы с Россией и Северной Кореей.
Российская угроза и оборона Цзилиня
Династия Цин понимала серьёзность угрозы. В «Записях подчинённых докладов Великого совета» от 17 января шестого года правления императора Гуансюя (1880) записано:
«Сегодня, что касается российской угрозы, Хуньчунь находится ближе всего, Саньсин (современный уезд Илань, провинция Хэйлунцзян) — наиболее уязвим, а Тачэн (Нингута) расположен посередине между севером и югом. Сегодня оборона, как известно, отдает приоритет трём северо-восточным провинциям, и Цзилинь является наиболее важной из них».
В «Достоверных записях императора Гуансюя», том 129, также отмечалось, что Россия не аннексировала северо-восточный регион сразу после неравноправного договора, но недовольная результатами, в течение десятилетия после войны продолжала оказывать давление на границу. В одиннадцатом году правления Гуансюя (1873) русская армия начала военную кампанию против восточной границы Цзилиня — это был ещё один исторический период усиления административного контроля и обороны.
У Дачэн: от экзамена до пограничной миссии
В музее висит портрет человека, чьё имя стало символом сопротивления российской экспансии в Цзилине. Это У Дачэн (кит. ;;;, пиньинь W; D;ch;ng, 1835–1902) — человек, чья жизнь была тесно связана с историей этой провинции.
В 1868 году, на седьмом году правления Тунчжи в династии Цин, У Дачэн сдал императорский экзамен и начал свою государственную карьеру. Впоследствии он занимал различные высокие должности: комиссара по образованию провинций Шэньси и Ганьсу, окружного надзирателя Хэнань и Хэбэй, министра императорского суда по жертвоприношениям, левого заместителя главного цензора, губернатора Гуандуна и губернатора Хунани.
В 1880-х годах У Дачэн дважды совершил поездку в приграничные районы Цзилиня, внеся выдающийся вклад в стабилизацию границы и защиту территориального суверенитета. Этот опыт стал не только важной главой в жизни У Дачэна, но и важной частью истории и культуры провинции Цзилинь, а также незабываемой и славной главой в новейшей истории Китая, посвящённой защите национального единства и территориальной целостности.
В марте 1880 года правительство династии Цин издало указ: «Присвоить У Дачэну звание чиновника третьей степени и приказать ему отправиться в Цзилинь, чтобы сопровождать генерала Минъаня во всех делах». У Дачэн покинул Пекин 15 мая, отправившись в Цзилинь налегке, в сопровождении небольшой свиты. На портрете в музее он изображён в строгой официальной одежде, с серьёзным, сосредоточенным взглядом человека, который понимает всю ответственность миссии.
В письме своей семье, которое тоже выставлено в музее, У Дачэн объяснял, что собирается отправиться в Цзилинь: «Не хотелось возить с собой родителей и много книг. Даже Чэнтянь Нань в конце и начале месяца передал напрямую Мэну, чтобы тот вошёл». Это небольшое письмо передаёт ощущение лёгкости, с которой он относился к личным удобствам, и решимости выполнить свою duty перед империей.
Оборона восточной границы
После того как У Дачэн занял пост в Цзилине, он уделял пристальное внимание обороне восточной части провинции. В письме своему коллеге Сичану (почетное имя Гуйтин) от февраля седьмого года правления Гуансюя (1881) он писал:
«Оборону восточной границы Цзилиня, где встречаются суша и вода, ни в коем случае нельзя ослаблять».
Это письмо, выставленное в музее, показывает, насколько серьёзно У Дачэн относился к своей миссии. Восточная граница Цзилиня, где сходятся сухопутная и водная границы, была стратегически важным пунктом. Россия уже закрепилась на побережье Японского моря, и любая слабость в обороне могла привести к дальнейшей потере территорий.
У Дачэн приказал создать в Цзилине военный арсенал, где производилось оружие для местных войск. Он начал обучать солдат современным методам ведения боя, понимая, что традиционные маньчжурские войска не смогут противостоять российской армии без должной подготовки. Хуньчунь стал стратегическим пунктом — именно здесь проходила граница, и именно здесь требовалась максимальная концентрация сил.
Трагический финал
Но история У Дачэна не имела счастливого конца. В 1894–1895 годах началась первая японо-китайская война, и Китай потерпел сокрушительное поражение. У Дачэн, который возглавлял китайские войска в битвах против японцев, был обвинён в некомпетентности и низложен со всех постов. Его карьера разрушилась в одночасье. Империя, которой он служил, угасала, и он оказался в опале, лишённый всех званий и титулов.
У Дачэн скончался в 1902 году в глубокой опале, в бедности и забвении. Этот человек, который всю жизнь служил империи, который строил арсеналы, обучал войска, вёл трудные переговоры с русскими, пытаясь защитить границы Цзилиня, закончил свои дни в изоляции, обвинённым в поражении, которое на самом деле было результатом системного упадка всей империи Цин.
Он не дожил до 1905 года, до русско-японской войны, когда Россия и Япония вступили в бой за господство в Маньчжурии и Корее. Японцы победили Россию, и по Портсмутскому миру Россия уступила Японии южную часть Маньчжурии, включая Южно-Маньчжурскую железную дорогу и Порт-Артур. Для Китая это стало ещё одним национальным унижением — теперь его территория стала полем битвы между двумя иностранными империями, которые не считали его суверенным государством.
Если бы У Дачэн дожил до 1905 года, он увидел бы, как его родная провинция Цзилинь становится ареной чужой войны, как иностранные армии маршируют по маньчжурской земле, а Китай остаётся лишь наблюдателем на собственной территории.
Сегодняшний Хуньчунь
Сегодня Хуньчунь — это современный город, курорт, куда можно попасть по безвизовому режиму. Туристы приезжают сюда, чтобы увидеть музей У Дачэна, почувствовать атмосферу пограничного города, попробовать корейскую и китайскую кухню, прогуляться по улицам, которые помнят шаги человека, который пытался защитить свои земли.
Каллиграфия У Дачэна с изображением «дракона» и «тигра» до сих пор украшает площади Хуньчуна — символы китайской силы и маньчжурской власти. Его имя осталось в истории, в карте, в памяти места.
Но за современным фасадом курорта скрывается глубокая, драматичная история царской российской экспансии, маньчжурского сопротивления, дипломатических переговоров, национальных поражений и человеческих судеб.
Эта повесть — о Хуньчуне
Эта повесть — о городе, который остался в пятнадцати километрах от моря. О человеке, который пытался защитить свои земли и был сломлен системой. О времени, когда империи сталкивались, и обычные люди оказывались в эпицентре исторических событий. О безвизовом режиме, который позволяет сегодня пересекать границу, но не может стереть следы прошлых конфликтов. О Цзилине — провинции, где история живёт в каждом камне, в каждой улице, в каждом воспоминании.
Это путешествие во времени, в эпоху, когда решались судьбы империй, когда границы перекраивались, когда люди пытались защитить то, что считали своим. Это история о том, как прошлое влияет на настоящее, как история не исчезает, а трансформируется, и как современный турист, пересекая границу по безвизовому режиму, невольно становится частью этой длинной, непрерывной цепочки событий, которая началась более ста шестидесяти лет назад с подписания Пекинского договора и продолжается сегодня, когда мы ходим по улицам Хуньчуна и смотрим на те же горы, на которые когда-то смотрел У Дачэн.
Но история не только о великих событиях. Она также о грусти. О человеке, который служил империи, которая не могла его спасти. О провинции, которая стала полем битвы чужих империй. О городе, который остался без моря. О том, как великие стремления разбиваются о реальность, как люди платят цену за ошибки государств, как история не прощает слабостей и не награждает за верность.
У Дачэн — это трагическая фигура. Он был умен, образован, предан долгу. Но он жил в эпоху, когда империя умирала, и никакие личные достоинства не могли остановить исторический процесс. Его грустный финал — это финал всей эпохи, финал надежд, финал империи, которая не смогла адаптироваться к новому миру.
И когда тыходишь по улицам современного Хуньчуна, когда смотришь на его каллиграфию на площадях, когда чувствуешь запах корейской еды и слышишь смесь китайского, русского и корейского языков, ты понимаешь: история не закончилась. Она продолжается. В каждом из нас. В каждом шаге. В каждом воспоминании о тех, кто был здесь до нас. О тех, кто пытался. Кто верил. Кто проиграл. Но кто остался в памяти места.
Музей У Дачэна закрывается. Я выхожу на улицу. Вечереет. Где-то вдалеке, за границей, за горами, лежит Японское море, до которого отсюда всего пятнадцать километров. Пятнадцать километров, которые никогда не будут преодолены. Пятнадцать километров, которые разделяют прошлое и настоящее, империю и республику, победу и поражение, надежду и реальность.

14 мая.
Что я делала сегодня? А в общем-то ничего. Сегодня — мой второй день пребывания в городе Хуньчунь. Завтра я еду в город Тумэн. Я проснулась рано — по-китайски в 6 утра, а по-русски это было в 8 утра. Магазины и кафе были ещё закрыты. Поэтому я пошла гулять по набережной вдоль реки, а просто так гулять-то мне скучно. Мне нужно обязательно эпатировать прохожих, которые проходят вдоль парка. Это я про то, что я пела в караоке-микрофон на фоне реки и пагоды. Китайцы весёлые, понимающие люди: кто-то танцевал под мою песню, кто-то здоровался. Но все смотрели с одобрением. Не было такого, типа: «понаехали тут». Китайцы — это нация, которая утро и вечер встречает и провожает танцами. На всех площадях и в парках танцуют, поют. Поэтому удивить их пением нельзя.
Такая двоякая ситуация: завтра мне ехать в город Тумэн. Если я набью чемодан покупками, то его тяжело будет тащить к электричке, поэтому целый день я била себя по рукам, когда хотела что-нибудь купить. Центр Хуньчуня — это сплошные магазины, лавки, бутики. Подземка с товарами тянется долго-долго. Товары на любой вкус и кошелёк. Шла я, шла — и мне даже стало скучно. Думаю: чего это я приехала и ничего не покупаю? Шучу. Просто помню ту поездку, в которую я ездила по безвизу в феврале. Я помню, что очень сложно было двигаться по вагону с набитым чемоданом. Китайцы поднимают свои чемоданы на багажную полку, а тот чемодан, который был у меня в феврале, на багажную полку поднять было тяжело. Поэтому, гуляя целый день, я все время спрашивала себя: «Ирочка, а тебе точно это надо? Ты понимаешь, Ирочка, что это тащить придётся через вагоны, города и, в конечном итоге, через границу?» — и сразу отпадало желание покупать такие милые, но ненужные вещи. А уж милоту китайцы умеют делать — прямо руки так и тянутся: купить, купить. В общем, это был неравный бой, когда рациональная Ирочка целый день спорила с Ирочкой, которая любит покупать. Вот такое у меня сегодня было раздвоение личности.
Почему-то я раньше не замечала, что в Хуньчуне такие перепады температуры: холод, безумно жарко, потом опять холод. Утром — арктический холод, в обед +30, вечером снова арктический холод. Вот как тут приспособиться? Но самое тяжёлое — это ветер. У нас во Владивостоке такой ветер называют штормовым, и когда появляется этот ветер, все службы жизнеобеспечения готовы непонятно к чему; детям и водителям автотранспорта рекомендуют оставаться дома. А тут хоть бы что: идёшь, и ветер тебя буквально сносит и прижимает к стене, — ничего, все идут. Никаких штормовых предупреждений.
После обеда я опять пошла петь на улицы города в караоке-микрофон. В общем, день у меня сегодня был песенный. Тут столько красивых парков и скверов, красота неописуемая.
У меня есть подруга. Очень переживательная дама, переживает за всё, хотя у неё больное сердце. Так вот. Ещё одна причина её переживаний — то, что китайцы, которые приезжают во Владивосток и идут в собор, который стоит на центральной площади... В общем, идут туда китайцы, а их выкидывают из собора. Так вот, этих китайцев просто выпихивает охранник, если они заходят во время службы. Моя подруга, которая переживает за всё человечество, из;за китайских туристов, в частности, пыталась объяснить руководству собора, который стоит на центральной площади Владивостока, что так вести себя нельзя с гостями города. Но кто её будет слушать?
К чему это я? Да вот к чему. Гуляла я, гуляла и вдруг зашла в католический храм. Каких храмов — штуки три-четыре в городе Хуньчунь. Дверь в храм была открыта, значит, заходить можно. Визуально храм кажется маленьким, но когда зайдёшь туда, оказывается, там довольно большая территория. Около входа сидит вахтёр. В храме было много подсобных помещений, но самым главным был вход в большой зал. Я зашла в зал — молящиеся повернулись ко мне. Я изобразила смущение и извинилась. Но молящиеся тут же снова повернули головы к лектору. Атмосфера была жуткой. Оказывается, я попала на беседу, где лектор беседовала с глухонемыми прихожанами. Я попыталась встать и уйти, но лектор показал мне жестом, что я могу остаться. Я правда смутилась, мне было неудобно, что я попала в этот мир безмолвия и нарушила его своим приходом. Но  если я никому не мешаю, зачем продолжать смущаться? Лектор что-то говорила и помогала себе жестами; правда, говорила она очень мало, гораздо больше было жестов. Посидев минут десять, я поняла, что лишняя здесь, и покинула лекторский зал.
Я не призываю вас сравнивать храм в городе Владивостоке и храм в городе Хуньчуне. Или всё-таки призываю? Решайте сами.
Вечером внезапно стало холодно. А я перегрелась на солнышке, и потом меня начало трясти, потому что на улице внезапно стало очень холодно — температура, по;моему, опустилась до минуса. В общем, я сильно замёрзла. Поэтому никуда я больше не ходила. Вернулась в квартиру, уложила чемодан и легла спать. Город Тумэн жди меня завтра!