Веселые поминки

        Похороны дело грустное, даже если покойника совсем и не знал, как-то само-собой, вдруг вспоминаешь, что и ты смертен, а это совсем не радует.  Похоронная процессия была невелика, десятка три человек. Из них родственников менее десятка, остальные подруги покойной по хоровому кружку,  Самой молодой было под пятьдесят, большинству же под семьдесят, а нескольким хорошо за семьдесят.  Младшая по возрасту была руководителем хора. Скорбь на лицах певиц была самая искренняя. 
      Прощальных выступлений было немного, вначале двоюродная сестра, младше покойной  на десять лет, рассказала какая Нина Никитична была добрая и отзывчивая, все ее уважали. Потом руководительница хора высоко оценила певческие данные покойной и дисциплину в посещении занятий хора. В конце выступил племянник, сын старшей сестры, тоже покойной, суетливый мужичонка под шестьдесят, он долго мямлил, часто повторялся, иногда замолкал, и, когда все считали речь законченной, начинал снова  одно по одному.
      Но вот отзвучали прощальные речи, уже начали бросать, проходя мимо могилы, по три горсти земли, как появилась следующая процессия, отлаженный процесс приостановился.
       Новая процессия остановилась неподалеку от первой в соседнем ряду могил. Эта процессия была несколько необычной, что не могло не вызвать интереса. Тоже была невелика, тоже около трех десятков человек, но среди них выделялись десяток женщин в черном и двое музыкантов, трубач и скрипач, тоже в черном. В этой процессии  с прощальной речью выступил только один мужчина, а дальше музыканты заиграли, и женщины в черном запели. Музыка была печальная и даже нежная, только вот слова странные: Ла–а кримоза  ди–и есилла ква ре-сур-гет экс фа-вилла…
Музыканты тоже были профессионалы, когда тон повышался, играл скрипач, духовик лишь чуть-чуть подыгрывал и только в конце такта выделял трубой последнюю ноту.
Пока длилась песня, в первой процессии приостановились и слушали. Когда закончилась, пожилые хористки зашушукались между собой, обсуждая недавнюю песню с непонятными словами.
- Это реквием Моцарта, – пояснила руководительница, -  заупокойная месса.
- На немецком что ли поют?
- Нет, это латынь… хор профессиональный, видимо из филармонии…
Во второй процессии тоже стали бросать горсти земли в могилу, и тут одна из хористок-пенсионерок сказала:
- А что, бабоньки, может и мы споем заупокойную, Никитишне понравится…
- А какую? Мы ж не учили и не репетировали…
- Есть такая, там тоже про могилу, - И тут же затянула:
     Бродяга Байкал переехал, навстречу родимая мать,
    Ах, здравствуй, здравствуй, родная, здоров ли отец мой и брат?
А далее уже подхватили все:
   Отец твой давно уж в могиле, сырою землею зарыт,
   А брат твой давно на чужбине, давно кандалами звенит…
    Эту песню они ранее репетировали, поэтому пели слаженно, вкладывая душу. Последний куплет вначале подняли выше:
   Пойдем же, пойдем, мой сыночек, пойдем же в курень наш родной…
А затем, в финале протяжнее и тише:
   Жена там по мужу рыдает и плачут детишки гурьбой…
И в этот момент последние три ноты поддержал трубач и выдал финальное «ре», вначале громко, а потом тише-тише и тише, как завершение.
Повисла общая тишина, пенсионерки смотрели на профессионалов, а те на них. Тут раздались хлопки, хлопать вздумал племянник Николай, его быстро осадили – не к месту. Так и те, и другие простояли пару минут, не двигаясь и в полной тишине. Потом, спохватившись, продолжили сыпать горстями землю в могилы. Окончательно засыпали могилы рабочие из похоронного бюро, работали слаженно, без лишней суеты. Когда были уложены венки и покойным отдан последний поклон, потянулись к выходу, где их ждали автобусы.
    Первыми завершили  и повернули на выход представители второй процессии, пенсионерки, что вполне понятно, задержались дольше и пошли следом. На автостоянке оказалось, что автобусы стояли рядом,  и уже рассаживаясь, пенсионерки часто оборачивались в сторону соседей, а те в свою очередь на них, но попытки махнуть рукой или подать другой какой-нибудь знак общения никто не  сделал. Но когда автобус с профессионалами тронулся, повернулись и те, и другие, а Николай стал махать, ему вроде даже ответили.
На этом совпадения не закончились, когда автобус с любительским народным хором прибыл в поминальный зал, там стоял автобус профессионалов, только профессионалы уже рассаживались в VIP-зале, а народницы направились в свой эконом.  Поминальный стол включал кутью в маленьких плошках, блины, разрезанные на четвертинки, розовый кисель в стаканах, бокалы с морсом, а также бутылки с водкой и вином, расставленные по три: две водки и одна вина. Стол был заказан на пятьдесят человек с запасом, потому два десятка мест оказались незаняты. 
При рассаживании получилось, что мужчины сели отдельной группой, было их восемь человек, шесть родственников покойной и два хориста. Родственницы, часть которых, были женами родственников, предусмотрительно сели напротив мужей.
Первое поминальное слово произнесла младшая сестра покойной, кроме обычных слов о доброте усопшей, еще сказала, что Василиса Никитична была и нянькой и второй матерью, для младших сестер и братьев. А было их младших пятеро: три сестры погодки и два младших братика. За это выпили. Мужчины пили водку, женщины, кто водку, по неполной рюмке, но больше вино. Второе слово сказал старший из братьев, повторил  то же, что и сестра и еще добавил, что Василиса иногда лупила его за баловство и правильно делала, и обиды на нее он не держит.
   - Помянем.
    Выпили и за это. Затем руководительница хора сказала, что Василиса Никитична была и активисткой и добросовестной, и голос у нее был замечательный. Помянули.
В это время подавальщицы стали заносить горячее – тефтели с картофельным пюре, мужчины под горячее налили еще по стопке и помянули. Женщины поддержали. И тут из соседнего зала опять послышалось: ла-а кримоза…   Народницы притихли, а прежняя активистка тут же затянула: «По диким степям Забайкалья…» но ее сразу осадила руководительница:
- Стой, Семеновна, погоди, не надо бродягу… Есть же у нас песня получше, и тихо напомнила:
    Средь высоких хлебов затерялося
    Небогатое наше село…
   - Погоди Лизавета, - тут  вмешалась Семеновна, - там же про самоубийцу, совсем не к месту…
  - Я и говорю, - тут же ответила руководительница, - будем только первый куплет и последний. Только пусть соседи закончат… красиво поют…
   Когда затихли отголоски мессы, руководительница встала и подняла руки, чтобы дать начало. Пенсионерки вступили дружно, даже мужчины-хористы поддержали, хотя на кладбище отмолчались. И песня поплыла.
   Средь высоких хлебов затерялося
   Небогатое наше село,
   Горе-горькое по свету шлялося,
   И на нас невзначай набрело

   Будут песни к нему хороводные
   Из села по заре долетать,
   Будут нивы ему хлебородные
   Безгреховные сны навевать...

     Когда песня закончилась, повисла тишина, будто все чего-то ожидали. И это случилось, через пару минут в проеме двери появились скрипач, правда без скрипки, и одна из профессиональных хористок. Женщина сказала:
   - Уважаемые соседи, нас случайно свела судьба не в лучшее время, на похоронах, но мы слышали, как вы поете, и нам это понравилось, и мы… - она стушевалась, но тут поддержал скрипач:
   - В общем, предлагаем объединиться. У нас много свободных мест, мы вас приглашаем. С руководством зала мы уже договорились.  Ну, так как?
Опять повисла тишина, все  смотрели на приглашающих, потом зашушукались, загомонили, было слышно, что родственники не против. Далее поднялась руководительница:
    - А что, бабоньки-девоньки, надо уважить, заодно и ближе познакомимся…
Пенсионерки стали подниматься и потянулись к двери, приглашающие улыбались, кивали им и показывали куда идти. Завершали переход родственники, но предварительно собрали со столов оставшиеся непочатые бутылки, и даже немного початые, так что шли в гости не с пустыми руками.  В VIP-зале хозяева рассаживали гостей, когда подошли родственники, мест для четверых не хватило, и эти четверо стояли, прижимая к себе непочатые и початые бутылки, и смущенно улыбались. Тут быстренько сорганизовались  трое мужчин из хозяев, сходили в эконом-зал и принесли стол и четыре стула.

     Когда устройство гостей завершилось, поднялся представительный мужчина из хозяев и сказал,
   - Мы приветствуем гостей, но прежде должны помянуть усопших, - мужчина держал в руках рюмку и слегка покачивался:
  – Мы похоронили нашего товарища по сцене Петра Благолюбова, он был и певцом и танцором, и вообще универсальным артистом. Но… такая судьба… от судьбы не уйдешь… вечная ему память. Помянем.
     Помянули.
      Далее поднялся старший из племянников и рассказал, что его покойная тетя Василиса Никитична была ему второй матерью, всегда помогала, даже посылала по пятерке из своей небольшой пенсии, когда он учился в техникуме. Тут встрял младший Николай:
    - А меня она, когда малой был, лупила иногда, но злобы на нее не держу, и правильно делала, я  еще тот  шалун был. Но пакостил не по злобе, как-то так получалось, подрос – понял, что правильно лупила. Вот…
Последней выступила руководительница хора, она рассказала, что покойная была добросовестной участницей, редко пропускала спевки и имела чудесный голос, которого теперь не будет хватать в хоре. Она подняла рюмку, помянем…
Помянули.
     Далее возникла пауза, которую прервала Елизавета Матвеевна. Она обратилась к той женщине, которая приглашала их со скрипачом, и попросила, чтобы профессионалки еще раз пропели поминальную мессу для обоих почивших. Говорила она голосом неуверенным, тихим и просительным, но профессиональные хористки тут же откликнулись поднялись и вышли из-за стола. Поднялись и музыканты, встали сбоку от полукруга хора. Руководительница, а это была женщина, которая приглашала, подняла руки и дала начало. И снова реквием Моцарта поплыл по залу: ла-а кримоза – ди – и – е – силла…
   Сидевшие слушали молча, когда месса закончилась, Елизавета вытирала слезы. Затем возник шумок среди мужчин, поднялся пожилой хорист-баритон и запел:
   Ревела буря, гром гремел,
   Во мраке молнии блистали…
   
   Тут же очнулись пожилые хористки и подхватили:
     И беспрерывно дождь шумел
     И в дебрях ветры бушевали…

     Пенсионерки пели, кто сидя, кто поднявшись за столом, но это не мешало слаженности. Песня широким потоком плыла по залу. Профессионалки остались на месте, некоторые стали подпевать, но чуть слышно, для себя.  Трубач тоже стал подыгрывать на последних словах куплетов, но тоже тихо и ненавязчиво. Когда прозвучали последние слова: «Тяжелый панцирь — дар царя стал гибели его виною», опять повисла тишина.
     Затем профессионалки начали садиться на свои места, возник шум отодвигаемых стульев, перешептывания, пенсионерки напряженно чего-то ждали, и это случилось. Поднялся представительный мужчина и сказал: «Браво, вот он глас народа… это то самое искусство… от корней…- он покачнулся и чуть не завалился набок, его поддержали… - браво… это нельзя терять, - сел, подперев голову руками.  Тут поднялась неугомонная Семеновна:
   - Прошу внимания, - откашлялась в кулачок, - давайте не будем вставать из-за стола, хорошо же сидим, давайте петь, по-нашему, по-простому… и вместе, и порознь, как получится… - подняла рюмку – и давайте выпьем, за дружбу.
За столами возник шум одобрения. Очнулся представительный мужчина, не вставая, просто поднял руку:
   - За единение!
   - За единение, за единение… - вразнобой ответил зал, выпили.

      Потом прозвучали песни «У церкви стояла карета», «Ой да не вечер, да не вечер…», профессионалки пропели романс «Отцвели уж давно хризантемы в саду» и еще «Не уходи побудь со мною». Пенсионерки на подъеме грянули: «Очи черные». После каждого произведения, когда наступала минутная тишина, представительный мужчина, не вставая, поднимал руку и восклицал:
   - Браво! Это оно…наше… от корней. Выпьем!
     Мужская часть компании одобрительно не возражала и выпивала по полной, певицы обсуждали что еще спеть, поэтому  воздерживались или чуть пригубляли.            

     К руководительнице пенсионерок подошла и села рядом певица из профессионалок, которая приглашала их ранее со скрипачом, спросила: «Тебя как зовут?».   
    - Елизавета…  -  немного растерявшись, ответила руководительница.
    - Значит, Лиза, - заключила певица, - а меня зови просто Надя. – А потом без всякого перерыва:
    - Ох и натерпелась же я от него. – От кого? – Спросила Лиза -  От усопшего, прости, господи, меня грешную, от Петеньки нашего Благолюбова, только это псевдоним, фамилия его Никифоров. – А что не так, - спросила Лиза,  - почему натерпелась? – Так муженек мой, гражданский, почти десять лет прожили, хотя нет, вместе прожили четыре, до того просто встречались. Так-то было лучше, он у себя, я тоже у себя, поссорились – разошлись, соскучились – помирились. Обычно он начинал названивать после ссоры, больше двух недель вытерпеть не мог.
   - А почему ссорились? – спросила Елизавета. – Жили же порознь.
   - Так ты думаешь, я одна у него была?  Куда там! Любвеобильный был Петенька, каких только шалав к себе ни водил.  А в нашем коллективе все на виду, сразу мне подружки докладывали. Я с месяц не отвечала, боялась, не дай бог от него какую заразу подхватить. В последние годы, правда угомонился, за шестьдесят ему перевалило, я -то на двенадцать лет моложе. Предлагал съехаться на его территории, двушка у него была, как и у меня, при советах еще получили. У него детей не было, а у меня Танюха. Как она замуж вышла, муженек без жилья, у нас поселился, и ничего парнишка, деликатный, мамой меня, правда, не называл, а так все чинно-мирно. Но стала чувствовать, что тесновато нам стало, и решилась переехать к Петеньке. Только поторопилась, надо было настоять, чтобы зарегистрировались, а я попустилась этим. Когда съехались стала предлагать, так, ненавязчиво. А он как-то все мимо ушей, а когда напрямую сказала, он сразу удивился. А зачем, говорит, что этот штамп в паспорте изменит? В общем, не обрадовался, да и я из деликатности старалась не надоедать. Так вот и жили, с недоговоренностями. А четыре месяца назад его инсульт хватил, перекосило его на левую сторону, рука совсем не работала и нога еле-еле. До туалета, правда, сам добирался, со стулом, на спинку стула обопрется, левую ногу передвинет, потом стул перетащит, еще шажок. Предложила ему костыли купить, он взбеленился – «Совсем в инвалиды меня записала!» Купила трость, тоже не обрадовался, но стул перестал таскать. Характер совсем испортился, то вдруг загорится «ничего мы еще потанцуем!», упражнения всякие делал, чтобы восстановиться, но недолго. Чаще впадал в депрессию, меня по мелочам доставал, а потом и с речью что-то стало, говорил с трудом, растягивал слова. После этого сломался, совсем слег. От больницы отказался, когда предложила, задергался, лицо покраснело, губы трясутся, а только а-а-а- мы- ы- ы.  Пришлось мне без содержания брать, месяц промаялась, с утками, с подмыванием, да еще его ворочать надо. Умер во сне, перед этим вечером пытался что-то сказать, не смог, только заплакал, молча, слезы текут и все. Жалко его стало, сама заревела, а утром он уже не проснулся.  Я, как поняла, даже обрадовалась, а потом думаю: грех-то какой, сразу покаялась.
     Вот живу теперь в его квартире на птичьих правах, как бы меня не турнули оттуда. Вдруг какой родственник объявится, или просто администрация себе заберет.
    - Так если вместе жили, да четыре года, я слыхала при совместном ведении хозяйства, да еще и сиделкой при нем была, считается как зарегистрированный брак…- Подсказала Лиза
    - Знаю я, с юристом наскоро побеседовала, сказал, что можно, но кучу бумаг оформлять надо, и предложил свои услуги за сотню. А откуда я сейчас сотню возьму, сама у дочери на похороны заняла.
    Помолчали.
   - Ты извини меня, - продолжила Надя, - что я на тебя все это вывалила. Со своими не поговоришь, потом год за спиной перешептываться будут.  А знаешь, давай за знакомство, - и налила две полные стопки водки, выпила махом, Лиза пригубила.
   - Эх, однова живем! – Надя поднялась, подошла к скрипачу. – А что, Олежа, дай-ка камаринскую!
     Начала дробно притопывать и кружиться, подхватила со стола салфетку вместо платочка, запела:
   Ах ты сукин сын камаринский мужик,
   С голой жопою по улице бежит,
   Он бежит-бежит попердывает,
   Рубашоночку поддергивает…

     Взвизгивала скрипка, Надя отчаянно дробила и кружилась. Надю поддержала неугомонная Семеновна. Очнулась мужская часть поминальщиков. Первым выскочил племянник Коля, тоже стал пристукивать ногами, попытался вприсядку, но сел на пятую точку, но и сидя не в такт стучал каблуками и бил ладонями по полу.  Его поддержал старший брат, пританцовывал около женщин, неуклюже как медведь, но на ногах стоял твердо.
      Танцорам стали прихлопывать в ладоши. В проеме двери появились несколько человек из обслуги, тоже стали прихлопывать. Старший из подошедших сказал:
    - Лихо пляшут, и пели тоже очень душевно…, ну, прямо как американские негры на похоронах.