Теленгитов сазки. 23

========
     Из проекта Самоглядное Зеркало, Самогляд Родаруса. Энциклопедия сказок Русского мира, сказок народов России, сказок родственных народов. Здесь приведены 23 сказки алтайских теленгитов.
=====================
     Теленгиты, телесы, теле, телеуты, динлины, дилны. гаогюи. Относятся к алтайскому этнографическому комплексу тюркско-монгольского склонения.
     До середины Раннего Средневековья теленгиты и их предки формировались в относитель экологической и мирной социокультурной атмосфере. Лишь с 6-го века по Рождеству Христову они начинают подвергаться жёстким миграционным воздействиям со стороны Тюркских каганатов, в частности со стороны Восточно-тюркского каганата.
     С одной стороны, такого рода миграция концентрирует внутренние энергии на создание защитных форм противодействия ассимиляции путём создания собственных государственно-подобных систем, с другой стороны, внешнее воздействие усиливает возможности обновления как генокульта, так и сопровождающих его социокультурных обеспечений, которые необходимы как амортизаторы миграционного давления, и как реагирование на изменения климата.
     Разговаривают теленгиты на своём наречии, считающимся отростком южно-алтайского языка киргизско-кыпчакской группы тюркских языков. Но изначально, в начале веков они говорили на одном из диалектов монгольского языка, на котором они общались с монголами скотоводами, приходившими торговать на восточные рынки Алтая.
     Около 10-го века по Рождеству христову теленгитские общины объединяются и создают Теленгитское княжество. Из теленгитских Князей история запомнила Княжескую династию Мундус.
     С начала 18-го века теленгиты частично перебрались в глубь Джунгарии, где, под протекторатом Ойратского Ханства были созданы ещё несколько теленгитских Княжеств.
     В середине 18-го века Теленгито-Алтайские Князья вошли в состав Российской Империи, а Джангаро-Теленгитские Князья отдались Цинской Империи.
     Затем Теленгито-Алтайское Кнжество распалось на о две области с неясной системой управления, в котрых не было Князей, но администрирование сохранилось. Известны два Паракняжеских образований алтайских теленгитов, этот Тёлёсский и Кёбёкский  Отоки.
     В середине 19 века Оба Князя этих Отоков получают официальный статус Российского Княжения.
     В Советские времена теленгитов приписывали к алтайцам. Только с начала 21-го века теленгиты получили в России самостоятельный статус как народ.
     Всего теленгитов на Алтае специалисты насчитываю около 20 тысяч.
     Сейчас теленгиты проживаю в основном на юге Алтая по равнинам рек Чуя, Чулышман, Бакаус.
     По ДНК аутосомным теленгиты ближе к алтай-кижи. По Y-хромосоме в их генетике преобладает гаплогруппа R1a, что позволяет этнологам отнести их в кластер восточно-евразийских народов.
=====================
     Фольклор теленгитов построен на основе его коренного Алтайского предка, который пополнялся с начала Христовой Эпохи, насыщенный исторической драматургией пласт изустного творчества, кочевым образом жизни на первых этапах сложения телесского этноса, шаманизмом, культом природы, тотемизмом, обусловленными суровыми условиями жизни в высокогорных степях.
     Много героических эпических сказаний. Встречаются как малые, так и крпные сказочные форматы. Часто сопровождаются особым горловым пением. В них легендарные герои совершают выдающиеся подвиги, отстаивающие родную землю.
     Огромную роль в изустной культуре играют предания, легенды, былички. В них разъясняется происхождение гор, рек, долин, о сути местных духов, о хозяевах тайги, о священных местах.
     В сказках есть сакральные тексты шаманского производства, легенды о сотворении мира, сюжеты о Верховном божестве Ульгень и о Дух подземного мира Эрлик, которые создавали землю и человека.
     Много сказок о животных, о смекалке.
===========
--------
Алып-Манаш.
.............
     Вместе с небом и землей был сотворен Байбарак-богатырь, ездящий на пятнистом, как барс, коне.
     Луна и звезды засияли, когда родилась Ермен-Чечен. Она быстрей травы, как камыш, росла. Словно мальчик, диких коней объезжала Ермен-Чечен.
     Рядом с ней один раз богатырь Байбарак встал; пал на правое колено и, крепко ухватив ее руку, сказал сквозь стиснутые зубы:
     — Отныне мы вовек неразлучны.
     — Всегда вместе будем, – ответила Ермен-Чечен. Крепко, злобно ударил своего серого, как железо, коня старик отец, но молодых догнать не мог.
     Через год пришел богатырь Байбарак на старое стойбище. Сбросил с плеч мертвого барса.
     — Если хочешь, старик, убей меня, как я барса убил. Твою дочь Ермен-Чечен я украл.
     Разгневался отец.
     — За это целый год пусть проспит твой сын Алып-Манаш, когда станет мужчиной!
     Возмужал Алып-Манаш. Он никогда своего деда не видал, угроз его не слыхал. Байбарак-отец и Ермен-Чечен-мать нашли сыну добрую жену. Взяли они в дом девицу. Чистую Жемчужину – Кумужек-Ару.
     Алып-Манаш узнал, что за большой рекой живет злой хан, у него есть дочь Ерке-Карачкы. Многие богатыри к ней сватались, домой ни один не вернулся: всех злой хан умертвил.
     Алып-Манаш поехал к большой реке, чтобы с ханом сразиться, за смерть богатырей отомстить. Ночами богатырь не спал, днем не дневал. Сколько рек перебродил – сосчитать нельзя. Какие горы перевалил – невозможно упомнить. Белый конь вытянулся, как сыромятный ремень.
     Кружась, мелькали месяцы. Годы, как змеи, ползли. Подъехал Алып-Манаш к бурной реке, вверх и вниз прошел он по берегу. Тихого брода нет. На берегу лежит вверх дном берестяная лодка шириной в две сажени, длиной в девяносто сажен. Алып-Манаш спешился, перевернул лодку и увидел под ней белого, как лебедь, старика.
     — Е-ей, балам, Алып-Манаш! Красивые глаза, умную голову ты дома оставил. Чего тебе там не хватало? Что поехал искать?
     (Балам – дитя.)
     Алып-Манаш не стал спорить. Он пожал своей твердой рукой сморщенную руку старика, поцеловал его.
     — Дедушка, переправьте меня!
     Старик в ответ слов не нашел. Молча столкнул лодку, сел на нос. Алып-Манаш, не выпуская повода, прыгнул на корму. Фыркает конь, удила грызет, не хочет плыть. Но крепко держит повод Алып-Манаш. Так выехали на середину реки.
     — О чем плачете? – спросил старика Алып-Манаш.
     — Мне тебя, балам, жаль. Сколько богатырей я на тот берег переправил! Обратно ни один не пришел.
     Алып-Манаш вынул из белой, как луна, сумки девятигранную стрелу:
     — Жив я или мертв, по зтой стреле узнаете. Бело-серый конь на берег вышел, встряхнулся.
     Алып-Манаш заседлал коня, прыгнул в седло и закричал, как сто богатырей кричат. Конь топнул, как сто громов гремят. Слеза, повисшая на реснице старика, не успела упасть – Алып-Манаша уже не видно.
     Конь переступал по долине, и черные озера заполняли след его копыт. Низкие горки мягко отбрасывал конь. Высоким горам на грудь наступая, легко бежал. Едва Алып-Манаш восход солнца увидит, конь уже к закату домчит его. Вот уже виден дым со стойбища Ак-каана. На четыре копыта разом встал конь. С места не идет, будто ноги пустили в землю цепкие корни.
     — Ей-ей! – крикнул Алып-Манаш.
     — Алып-Манаш, поверни повод, – сказал конь. – Много к стойбищу следов идет, обратного следа не вижу.
     — Ты снаружи – подстилка, внутри – потроха, – отвечает Алып-Манаш. – Умереть ли мне суждено, жив ли останусь – тебя не спрошу.
     В гневе Алып-Манаш был всегда свиреп. Он нагайкой коня хлестнул. Как вихрь взвился бело-серый конь. Он в гору, под гору, как птица, летел, по долине, как вода, бежал. От слез бело-серый конь дорогу не видел. Алып-Манаш сам не помнит, как остановился, отстегнул подпруги, положил под голову седло и уснул. Бело-серый конь обернулся белой звездой и поднялся на небо.
     Пастухи Ак-каана погнали табун коней на высокую гору. С высокой горы они увидели в долине две большие сопки. Посреди сопок круглый холм лежит. От холма вихрь-буря идет. Вихрь-ветерок рвет столетние деревья, гонит воду рек в обратную сторону. Пастухи чуть живы прискакали к своему хану.
     — Посреди сопок, – говорят, – круглый холм встал. От холма, – говорят, – вихрь-буря идет.
     — Лжете вы, лентяи, бездельники! – заорал Ак-каан.
     Поднял меч, одним взмахом три головы отсек. Даже людоед Дельбеген сжалился над четвертым пастухом.
     — Позвольте, – говорит, – великий хан, я сам посмотрю, что случилось?
     Ак-каан поднятый меч не смог удержать. Меч на шею четвертому пал.
     Темно-желтый Дельбеген заседлал своего синего быка.
     Еще издали, почуяв недоброе, бык заупрямился. Грудь у синего быка покрылась мохнатой пеной. Что дальше было, не помнит темно-желтый Дельбеген. Вместе со столетними дубами и вечными скалами страшный вихрь затянул людоеда в темную пещеру. У семи-голового Дельбегена все четырнадцать глаз на лоб вылезли.
     Синий бык, высунув язык, стремглав вылетел из пещеры. За быком полетели деревья, камни и скалы. На ледяную высоту, на вершину всех вершин взбежал бык – только тут посмел обернуться Дельбеген-лю-доед.
     Он увидел: в большой долине спокойно спит Алып-Манаш. Его голова, словно холм между двух сопок, поперек седла лежит. Вдохнет Алып-Манаш – деревья и горы в ноздрю ему летят. Выдохнет – горы и деревья обратно стремятся. Алып-Манаш спокойно, ровно дышал, и вода в реках поднималась и опускалась от его дыхания.
     Без памяти побежал Дельбеген к Ак-каану:
     — Человек, сказать, – не человек. Гора, сказать, – не гора. Чудовище страшное в долине спит.
     Звонко, пронзительно свистнул Ак-каан. Все свое войско собрал. Созвал далеких и близких богатырей. Сам, свирепо крича, поехал впереди всех. С вершины черной горы хорошо виден Алып-Манаш. Покрыв потником долину, он спит, раскинув руки, как дитя. Всем четырем ветрам открыта голая грудь. Меткие воины сощурили глаз и прицелились Алып-Манашу под левый сосок.
     Будто ударившись о вечный лед, стрелы скользнули вниз. Будто о камень стукнулись, погнулись медные наконечники. Еще ближе подъехали воины, с разбегу бросили тяжелые пики. Как пчелы, зазвенели острия пик и рассыпались, словно стекло.
     Алып-Манаш прошептал во сне имя Ерке-Карачкы. От гнева солнца не взвидел Ак-каан. Из кожаных ножен он выхватил остро отточенный меч и рубанул Алып-Манаша по губе. Девять дней рубили богатыри твердое тело. Девять тысяч мечей в куски раскололись. На теле Алып-Манаша даже розовой царапины нет. Ак-каан приказал воинам спешиться. Вместо лука они мотыги в руки взяли. Выкопали яму в девяносто сажен и столкнули в нее Алып-Манаша.
     Ак-каан хотел взять с собой оружие богатыря. Пику сдвинуть ни один воин не смог. Сабли поднять силача не нашлось.
     Девять месяцев спал Алып-Манаш. Открыл глаза – неба не видно. Девятью тяжелыми цепями скручены руки. Девяносто цепей висит от колен до щиколоток. Тяжесть цепей легла на сердце.
     Алып-Манаш первый раз в жизни запел. Отца и мать вспомнил. Помянул сестру Ерке-Коо, пожалел одинокую Кумужек-Ару. Не забыл Алып-Манаш в своей песне и бело-серого коня.
     Но никто не пришел помочь.
     Лето отцвело. Миновала осень. Зима растаяла. К весне на большом Алтае, на цветущем широком Алтае не осталось ни зверя, ни птицы. Толпясь, как у водопоя, они стояли у ямы, с жадностью слушая песню.
     Высоко летели серые гуси. Всю дорогу они громко плакали об Алып-Манаше. Сложив крылья, один гусь упал на грудь богатыря. От радости Алып-Манаш глубоко вздохнул. Лопнули девять цепей. Алып-Манаш нежными руками тронул теплого гуся. Погладил рокие крылья и запел:
     Гусь ты, славный мой гусь,
     Верный мой ты друг!
     Ты в воде не тони,
     Ты по воздуху плыви.
     На твоем крыле я пишу письмо.
     Отнеси его Байбараку-отцу,
     Про печаль мою расскажи
     Доброй матери Ермен-Чечен.
     Ерке-Коо поклонись, милый гусь,
     Передай привет Кумужек-Ару.
     Жарче солнца привет
     Передай ей – Жемчужине.
     Скажи всем друзьям, что Алып-Манаш
     В черной яме лежит,
     Он живой в земле похоронен.
     Верный гусь, ты воздушный мой конь,
     Иноходец ты мой водяной!
     Полети, поплыви, распростерши крыло,
     Дай письмо мое все прочитать.
     Белый гусь вылетел из ямы и поплыл, как облако, к водопою Байбарака.
     А над водой в ту ночь стояла тоненькая Ерке-Коо и, смеясь, ловила ладонями в воде отражение луны. Вдруг луна погасла. Ерке-Коо глянула вверх и увидела гуся. Он висел над ее головой, распростерши белые крылья.
     Быстрая Ерке-Коо поймала птицу и принесла домой. При свете костра отец и мать прочитали горькую грамоту. Как помочь Алып-Манашу, они не знали.
     Чистая Жемчужина раньше всех вспомнила. Был в детстве у Алып-Манаша верный друг Ак-Кобон. В юности Алып-Манаш вместе с Ак-Кобоном на медведя ходил. Кумужек-Ару послала своего брата Кан-Чу-рекея к Ак-Кобону-богатырю. Не выслушав до конца Кан-Чурекея, Ак-Кобон прискакал к аилу Байбарака. Он погладил гуся и прочел письмо. Ермен-Чечен-мать дала Ак-Кобону лучшую пищу. Когда для Алып-Манаша лепешки стала месить, палец свой до крови укусила:
     — Моя кровь пусть поможет тебе, сынок. Ак-Кобон день и ночь мчался. В берестяной лодкепереплыл быструю реку. На краю черной ямы коня осадил.
     — Ты! – крикнул он вниз. – Ты! Отцу с матерью поклонился. Младшую сестру вспомнил. Жену не забыл. Для меня одного не нашел ты привета. От меня теперь помощи ждешь?
     Ак-Кобон схватил большую гору и придавил Алып-Манаша. Сам сел на лесистую вершину и съел ту лепешку, что Ермен-Чечен сготовила сыну. От этой еды Ак-Кобон в десять раз сильнее прежнего стал. Он сюда ехал героем – обратно настоящим богатырем поскакал. У берега его ждал в берестяной лодке белый старик. Ак-Кобон прыгнул в лодку и горько заплакал.
     — Алып-Манаш, друг мой, почему я тебя в живых не застал? Бело-серый твой конь упал на гриву, мертвый лежит. Ты сам, Алып-Манаш-богатырь, опустив лицо на рукав, спишь вечным сном!
     Седой, как лебедь, старик слез не сдержал. Сухой рукой он достал из сумки девятигранную стрелу. Позеленела стрела, проржавела.
     — Да, видно, плохо тебе, Алып-Манаш, – прошептал старик.
     Обливаясь слезами, взял Ак-Кобон из дряхлых рук в свои белые руки медную стрелу и, вскрикнув, уронил ее в черную воду.
     Вот вышел Ак-Кобон на берег, легко прыгнул в седло и повернул повод к стойбищу Байбарака. Глаза Ак-Кобона опухли от слез. Сам он из седла то на один, то на другой бок валится. Еле-еле стоят ноги в стременах.
     — На один день опоздал я милого друга Алып-Манаша спасти. Ой, больно! Ой, горько!
     Байбарак-отец и Ермен-Чечен-мать свои слезы со слезами Ак-Кобона смешали. Ерке-Коо-сестра бросила горсть пепла в огонь. Тихо плакала Кумужек-Ару…
     С высокого неба упала звезда и, стукнувшись оземь, стала конем. Громко заржал бело-серый конь, топнул копытом. Тяжелая гора пополам раскололась. Рыхлая земля от его ржания развеялась. Алып-Манаш со дна ямы увидел дно неба. Конь опустил в яму свой длинный, как Млечный Путь, хвост. Но Алып-Манаш-богатырь подняться не смог. Он рукой хвост коню оборвал.
     Бело-серый конь замычал, как бык, как медведь, заревел, по камням сквозь леса, как олень, побежал. Он с разбегу ударил высокий тополь. Застонав, пало железное дерево. Бело-серый конь приволок тополь к яме и столкнул вниз.
     От радости подпрыгнул Алып-Манаш. Девяносто цепей со звоном разорвались.
     Алып-Манаш вылез по тополю из ямы. Он коня за шею обнял и горько-горько заплакал.
     — Ты спас меня, верный конь…
     От слез в десять раз лучше прежнего стал Алып-Манаш. Омытая слезами шерсть коня, как серебряная, тихо засияла. Верные слуги побежали к Ак-каану.
     Ак-каан тут же созвал все свои войска. Сам на бело-чалом коне впереди всех летит. Рядом с отцом – Ерке-Карачкы на огненно-рыжем коне.
     Свистят пики, гудят мечи, звенят стрелы – Алып-Манаш ничего не слыхал. Он видит одну Ерке-Карачкы. Она на Алып-Манаша глядит.
     Богатырь из кожаных ножен достал саблю, железный тополь пополам рассек. В расщелину сунул он Ак-каана верхом на бело-чалом коне. Потом обе половинки руками сжал и дерево повернул. Железный тополь, как скала, стоит.
     Тугую плеть Алып-Манаш поднял, к Ерке-Карачкы близко-близко подъехал. Восьмигранной плетью ударил ее между глаз. Теперь к смелым воинам лицо свое он обратил и тихо сказал:
     — Не бойтесь меня: Алып-Манаш с народом не воюет, он только ханов бьет.
     И, тронув коня, поскакал богатырь в свой родной край, в ту землю, по которой сердце болит, по которой кровь стучит.
     Вот подъезжает к берегу бурной реки. Бело-серый конь обернулся паршивым жеребенком. Богатырь Алып-Манаш стал карликом Тас-Таракаем. Кадык впереди подбородка, косёнка свесилась на глаза. И все же седой перевозчик под этой косой разглядел глаза, узнал их огонь.
     — Садись, Тас-Таракай, в мою лодку. Я тебя на ту сторону переправлю. Богатырь Алып-Манаш не сын ли тебе?
     Усмехнулся Тас-Таракай:
     — Я множество богатырей знаю, однако про Алып-Манаша не слыхал. Я много песен пою, о подвигах Алып-Манаша спеть нечего.
     Белый старик брови высоко поднял, потом их вместе свел и сказал густым голосом:
     — Теперь не поют, потом будут петь.
     Он вынул из сумки девятигранную сияющую стрелу.
     — Эту стрелу мне Алып-Манаш подарил. Эту стрелу его друг Ак-Кобон в реке потопил. Три года искал я стрелу. Как новую, из воды вчера выудил.
     Тас-Таракай прыгнул с лодки на каменную россыпь и стал вновь Алып-Манашем. Рядом с ним стоит бело-серый счастливец конь. Старик перевозчик упал на дно берестяной лодки вниз лицом.
     — Огонь моих глаз, свет моей груди, Алып-Манаш! Твой друг Ак-Кобон сегодня празднует свадьбу. Он Чистую Жемчужину в жены берет.
     Услыхав зто, Алып-Манаш брови вниз опустил, его глаза кровью налились. Он снова стал карликом Тас-Таракаем. Верхом на паршивом жеребенке потрусил он к стойбищу Байбарака. Навстречу Тас-Таракаю едет молодой шурин Кан-Чурекей:
     — Куда спешишь, Тас?
     — К богатырю Ак-Кобону на великий той (пир).
     — Эйт! – крикнул шурин, хлестнув коня. – После смерти Алып-Манаша для меня ничего великого нет. О чем ты плачешь, Тас-Таракай?
     — Себя оплакиваю. Был бы я, как все люди, мог бы сейчас смотреть на сестру твою Кумужек-Ару.
     — Не отставай, Тас: если вместе приедем, будем рядом сидеть.
     Широкой легкой переступью побежал конь Кан-Чурекея. А Тас прутиком худого жеребенка стегает, короткими ножками его по ребрам бьет. Кан-Чурекей далеко вперед улетел. Его девятилетний конь легкой рысью бежит.
     Вдруг видит Кан-Чурекей, что худой Тас-Таракай спокойным шагом далеко вперед уехал. Так, играя, один обгонял другого. Смеясь, подъехали оба к стойбищу старика Байбарака. Мясо там горой навалено. Арака озером стоит. Народу – как деревьев в лесу, как в долине трав. В белом шестигранном аиле сидит белая Кумужек-Ару. Ее волосы, как жемчуг, поседели. Ее светлые волосы шесть женщин плетут в парные косы. Тас-Таракай медленно дверь открыл, протяжно-жалобно запел:
     Жемчужные косы
     В два ряда плетешь,
     Кумужек-Ару!
     Молодого друга
     Неужто нашла,
     Кумужек-Ару?
      
     Со слезами отвечает Кумужек-Ару:
     Жемчужные косы
     Не я плету,
     Старого друга
     Не я бросила.
      
     — Пошел вон, паршивый Тас! – заревел Ак-Кобон и вышвырнул Таса за дверь.
     Но Тас снова дверь открыл, новую песню запел:
     Из нарядного казана Ак-Кобон будет пить,
     На мягкой постели Ак-Кобону спать.
     Из любимого казана (кувшин) Алып-Манашу не пить,
     На мягкой постели Алып-Манащу места нет.
   
     Кумужек-Ару отвечает:
     Из нарядного казана Пусть кто хочет пьет,
     Мягкая постель Для Алып-Манаша.
     Оттолкнув женщин, она встала во весь рост. Ее волосы вниз потекли, как жемчужные струи воды, как серебряный туман. Ак-Кобон погнался за Тас-Тарака-ем. Далеко в долину, высоко в гору убежал Тас. Пущенная стрела с тетивы не слетела, а Тас Таракай уже здесь и опять поет:
     Если бело-серый конь жив,
     Что будет? Что случится?
   
     Кумужек-Ару отвечает:
     Бело-серому коню Золотую шерсть приглажу,
     Алып-Манаша милого Обниму и поцелую.
   
     И вот рядом с Чистой Жемчужиной светлый богатырь Алып-Манаш встал.
     Ак-Кобон обернулся журавлем и вылетел в дымоходное отверстие. Алып-Манаш пустил за ним вслед быструю стрелу. Стрела скользнула по темени журавля. С тех пор журавль живет с этой отметиной. Алтайцы журавлиного мяса не едят.
     — Эта птица, – говорят они, – хоть и поганой, но все же человеческой крови.
===================
---------
Ару-Мёндюр.
.............
     Жил на Алтае храбрый богатырь Ару-Мёндюр. Сердце его страха не знало, тело его усталости не испытывало.
     Полюбил богатырь красивую девушку Чечек.
     — Давай жить в одном аиле, — сказал ей. — Давай разведём свой костёр.
     Девушка ответила светлой улыбкой: согласна. Но что скажет отец? Отдаст ли он её в жены Ару-Мёндюру?
     Поехал парень к отцу Чечек. Аракой старика угощает, хорошие речи заводит. Старик араку не пьёт, единственную дочь из своего аила отпускать не желает.
     Но Ару-Мёндюр не уходит, согласия на свадьбу с Чечек добивается.
     Три дня он в аиле сидел, старика уговаривал. На четвёртый день старик сказал:
     — Ладно. Если привезёшь мне два клыка чудовища Кара-Кула, Чечек будет твоя. Мне надо подпереть теми клыками свой старый аил. Семьдесят богатырей к Чечек сватались — ни один моего желания не исполнил. Может, ты привезёшь клыки.
     Богатырь Ару-Мёндюр слова
     — «Нет» не знал, цели своей всегда достигал.
     — Хорошо! — сказал он. — Клыки привезу.
     Надел стальной панцирь, взял боевой лук, сделанный из рогов горного козла туу-теке, наполнил берестяной колчан стрелами и поехал.
     По широкой долине, над которой сорока не могла пролететь, богатырь промчался. Через высокий хребет, через который орёл не мог перелететь, он переехал. Деревья ему ветками махали, птицы весёлые песни пели: все успеха желали.
     Белка бросила богатырю кедровую шишку.
     — Пощёлкай, — сказала она. — Орехи прибавляют сил.
     Медведь показал ему лучшую звериную тропу:
     — Тут хорошо проедешь, Кара-Кулу сонного застанешь.
     Всё дальше и дальше ехал богатырь, по сторонам зорко посматривал.
     Вдруг остановился конь, чуть слышно прошептал:
     — Вперёд смотри!
     Глянул Ару-Мёндюр: впереди Кара-Кула спит. Голова у чудовища как большая сопка, туловище — всю долину заполнило, из кольца в кольцо свилось, ресницы — на таёжный лес походят.
     Храпит Кара-Кула страшнее грома небесного, ужаснее каменного обвала. От его храпа земля вздрагивает, из берегов рек вода выплескивается. Конь богатырю шепнул:
     — Стрела бессильна поразить чудовище. Бери камень, бей между глаз.
     Спешился Ару-Мёндюр, от горного хребта отломил большую скалу и поднял над головой.
     — Эй, эй! — громко крикнул.
     Кара-Кула, просыпаясь, сладко зевнул.
     Богатырь Ару-Мёндюр увидел: из одной челюсти чудовища торчат кости семидесяти богатырей, из другой челюсти — кости семидесяти богатырских коней.
     — Кто осмелился разбудить меня? — проворчал Кара-Кула, один глаз приоткрыл.
     Глаз у него огромный, на бездонное озеро похожий, чёрный, как дёготь.
     — Эй, эй! — крикнул богатырь громче прежнего.
     Кара-Кула открыл второй глаз.
     Не успел он разглядеть противника — скала обрушилась и глубоко вонзилась в переносье.
     У чудовища глаза лопнули, чёрными реками вытекли. Сердце на куски развалилось. Кара-Куле пришёл конец.
     Богатырь выломил у него два клыка, навьючил на коня и поехал в свою родную долину.
     Птицы над ним летели, весело посвистывая, звери следом шли — победителя славили. Трава ему под ноги стлалась, высокие деревья низко кланялись. Все радовались.
     Старик, увидев победителя, замахал руками:
     — Бери Чечек в жёны. Бери.
     Ару-Мёндюр лиственничной коры надрал и сделал новый аил. Вместе с Чечек развели костёр. Много мяса нажарили, много араки приготовили. Всех соседей позвали. Первую чашку Чечек поставила на землю перед своим отцом.
     Старик выпил араку и стал у зятя просить прощения за то, что посылал его на верную смерть.
     Сказители ударили по струнам топшуров и запели победителю хвалебные песни. Богатырь Ару-Мёндюр сказал:
     — Не я победил чудовище — победила смелость. А смелости меня научил народ.
     Молодые парни игры затеяли. Взрослые мужчины состязались в меткости стрельбы из лука.
     Женщины шесть лет свадебные песни пели. Девять лет продолжалось веселье.
     Ару-Мёндюр и Чечек жили счастливо, детей своих воспитали смелыми и храбрыми, честными и трудолюбивыми.
=============
---------
Аю
     Говорит Уртымбай:
     — Хочу медведя-Аю убить. Белолобые много жгучей воды за шкуру дадут.
     Хороший охотник был — любил хвастать.
     Пошел.
     Ладно.
     Аю вылез из берлоги на Уртымбая идет.
     Пустил стрелу Уртымбай.
     Мимо.
     Пустил другую, в плечо угодила.
     Не успел ножа выхватить, медведь навалился. Обнял. Давит.
     Думает Уртымбай:
     — Пропал. Не попью кумыса больше.
     А медведь-Аю — клыки в пене, трясется весь, кровь из раны по шерсти брусникой катится.
     Озлобился.
     Только хотел давнуть Уртымбая, да невзначай в глаза ему взглянул.
     Увидал Аю-медведь в глазах Уртымбая — маленькая морда, желтые клыки и пена на них.
     И Уртымбай увидал свое лицо — серое как солончак и бороденка как горсточка сухой травы.
     Как заноза в глаза Аю вошла.
     Заревел!
     Опустил Уртымбая.
     И ушел Аю в тайгу.
     Уртымбай, чимбары поддерживая, в аул прибежал.
     Хвастается:
     — Вот я какой, чуть медведя своими руками не задавил.
===================
---------
Баран.
.............
     Ходит баран по горам. Жирный.
     Ладно.
     Кучича — злая ведьма в болоте лежит. На солнце брюхо греет.
     Думает:
     — Если год брюхо на солнце держать — сильно оно блестеть будет?
     И видит — вверху по горам, баран ходит. Курдюком трясет.
     Говорит Кучича:
     — Баран! Дети есть у тебя?
     — Есть, — ласково отвечает баран. (Все жирные ласково отвечают.)
     — Хочешь, — говорит Кучича, — научу их брюхо на солнце греть?
     Думает баран:
     — Если я по горам лазить умею, да еще мои баранята брюхо греть научатся (а это что-то должно быть умное), и совсем хорошо барану на свете жить будет.
     Говорит баран:
     — Учи.
     Ладно.
     Одно лето — зима выпила, другое выпила, только за третье принялась — пожелтело оно с перепуга…
     Говорит Кучича:
     — Бери своих баранят. Научились.
     Обрадовался баран, с радости из курдюка сало даже закапало.
     Говорит:
     — Спасибо.
     Видит: тащатся в гору баранята. Втрое жирнее отца. Втащились — и хлоп!
     Лежат кверху брюхом. Шерсть только шелковистую ветер на брюхе в колечки завивает.
     Ладно.
     Лежат. Солнце брюхо им греет.
     Думает баран:
     — Вот сейчас должно быть оно и придет.
     Ждал, ждал. Ничего не дождался.
     Говорит:
     — Айда, баранята, по горам лазить.
     — Нет, — отвечают баранята, — брюхо тогда солнце греть не будет. Не пойдем.
     Лежат да еще кричат на отца:
     — Тащи травы! Жрать хочу, видишь брюхо морщится с голоду.
     А Кучича в болоте от радостной злости лапами в кочки бьет, прыгает:
     — Вот, мол, — наделала.
     А баран — все тоньше и тоньше и курдюк пропал. Плохой стал баран.
     А баранята по-прежнему брюхо греют.
     Ладно.
     Узнал дух Ори про Кучичу, плюнул и сказал:
     — Вот, дура, как теперь баран без курдюка будет.
     Рассердился. Взял Кучичу в сало превратил и барану в курдюк всунул.
     — Болтайся, — говорит.
     А баранят съел.
     — Все равно, говорит, не заблестите.
     Я говорю:
     Вот почему, когда барана на спину положишь — орет, а курдюк редко хорошему человеку достается — Кучича там торчит. Злая.
     Ладно.
===================
---------
Диль-Кель
…….
     Это было очень давно, когда все птицы жили в теплых землях. На Алтае щебетали только реки. Эту песню воды услышали южные птицы и захотели узнать, кто так громко звенит, так весело поет, какая радость случилась на Алтае.
     Однако лететь в неизвестный край было очень страшно. Напрасно уговаривал беркут своих соколов и ястребов, сов и кукушек. Из всех птиц только синичка осмелилась пуститься на север.
     — Слушай! — крикнул ей беркут. — Если там хорошо, сейчас же вернись и покажи веем птицам дорогу!
     Синица, выпрямив крылья, улетела.
     Вот увидела она холмистые горы. Алтай стоял розовый, как вечер. Синица спустилась с неба в цветущий куст маральника. Из туч падали хлопья снега, но маральник цвел и цвел так обильно, что из-за розовых лепестков не видно было ни листьев, ни веток.
     Синица глянула вниз. Весь снег на Алтае был в цвету. Светло-желтые и синие цветы стояли мохнатые, как медвежата. Синице захотелось есть, и она тут же, в снегу, нашла прошлогоднее зернышко, а рядом валялась высохшая ягода, а еще дальше копошился червяк.
     Ум заиграл у синицы на Алтае, голова легкая стала. Она забыла, зачем сюда летела, кто ее послал. Где родилась, и то не помнит. Вдруг почернело небо. Синица увидела птичье войско. Впереди всех летел грозный беркут.
     — Диль-кель! Диль-кель! — крикнула синица. — Весна, приди! Весна, приди!
     А беркут уже кружит над ней.
     — Почему обратно не вернулась Зачем нас в этот край не позвала
     — Кланяюсь вам до земли, великий беркут! В этом краю лед в семь рядов лежит. Снег из семидесяти туч падает. Я тут сижу, изо всех сил весну вызываю: «Диль-кель! Диль-кель! Весна, приди! Весна, приди! Это по моей просьбе теплый ветер подул. Диль-кель! Диль-кель!
     Я только что за вами лететь собиралась. «Весна, приди! Весна, приди!
     Беркут опустился на ветку, поднял вверх крыло и через крыло посмотрел на Алтай: занесенные снегом, стояли горы; снег лежал в долинах.
     — Диль-кель! Диль-кель! — кричала синица.
     И там, где слышалась эта песня, снег в самом деле съеживался и стекал ручьями.
     — На этот раз я прощаю тебя, — сказал беркут синице. — В будущем году видно будет, правду ли ты говоришь.
     С тех пор, чтобы обман не раскрылся, синица раньше всех птиц начинает весеннюю песнь:
     Диль-кель! Диль-кель! Весна, приди! Весна, приди! А за ней запевают и другие птицы.
===================
---------
Добрая кедровка.
.............
     Жил горбатый медведь. Он был настоящий лентяй. Увидел однажды спелую шишку, и тут же у него заныло плечо, под мышкой колоть стало.
     — Как я, больной, на кедр влезу?
     Ходит вокруг. Через мелкие колоды шагает. Увидит колоду покрупней — и прямо по ней идет: ему лень шагнуть повыше. Вдруг: стук! — шишка сама упала медведю на темя. С темени к ногам.
     — Вот это ловко! — оказал медведь и посмотрел вверх, не упадет ли еще что?
     — Ой, великий медведь, — пискнула рябая кедровка, — я вам лучшую шишку бросила.
     Перья у кедровки взъерошились, голос дрожит. Она сидела на ветке, клевала орехи, уронила шишку, шишка стукнула медведя. Испугалась кедровка, не знает, как оправдаться.
     — Я все лето, всю осень эту шишку вам берегла. Очень рада, что вы пришли. Еще десять шишек могу вам спустить.
     — О-о, яйла! Вот гостеприимная птица! Спасибо тебе!..
     От этой похвалы кедровка совсем счастливая стала.
     Ведь она не один раз теряла шишки. Их подбирали мыши, бурундук, человек. И никто ей спасибо не говорил. А медведь хрустит орехами да урчит:
     — Мы теперь с тобой друзья. И дети наши пусть дружат.
     Что еще говорил медведь, никто не понял, потому что
     Рот у него был набит орехами. С тех пор он подружился с кедровкой.
     Уж давно видел медведь, как посреди чистой поляны растет молодой кедр, как наливаются, зреют его темные шишки. Теперь к осени они стали тяжелые, словно свинец. Ветки кедра от тяжести гнутся к земле. Совсем просто было бы эти шишки сбить, да собирать лень.
     — Помоги мне, кедровка!
     — Ох, дядя, здесь трава шибко густая. Мне одной не управиться. Если позволите, я позову свою родню. — Зови!
     Кедровка взлетела на вершину лиственницы, раза два крикнула, и все ее родные, все знакомые слетелись на поляну. А медведь свое дело знает: шишки бьет. Бьет и бьет. Когда на кедре не осталось ни одной шишки, медведь сел отдохнуть. Глядит — на поляне ни птиц не видно, ни орехов. Только одна гнилая шишка у задней левой ноги валяется. И к этой последней шишке добрая кедровка тоже не постыдилась подлететь. Схватила и унесла.
     — Тьфу! — плюнул медведь. — Ешьте мои орехи, ешьте! Сколько бы вы ни съели, все равно к зиме ложки крови в вашем теле не наберется, куска мяса с большой
     Палец на костях не вырастет. А я был жирный, зимой еще толще буду.
     В самом деле, медведи всегда жиреют к зиме. А кедровка, сколько б орехов она ни съела, все никак не может поправиться.
===================
---------
Жадный глухарь.
.............
     Роняет берёза золотистую листву, золотые иглы теряет лиственница. Дуют злые ветры, падают холодные дожди. Лето ушло, осень пришла. Птицам время в тёплые края лететь.
     Семь дней на опушке леса в стаи собирались, семь дней друг с другом перекликались:
     — Все ли тут? Тут ли все? Все иль нет?
     Только глухаря не слышно, глухаря не видно.
     Стукнул беркут своим горбатым клювом по сухой ветке, стукнул ещё раз и приказал молодой кукушке позвать глухаря.
     Свистя крыльями, полетела кукушка в лесную чащобу.
     Глухарь, оказывается, здесь — на кедре сидит, орешки из шишек лущит.
      — Уважаемый глухарь, — сказала кукушка, — птицы в тёплые края собрались. Уже семь суток вас дожидаются.
     — Ну-ну, всполошились! — проскрипел глухарь. — В тёплые земли лететь не к спеху. Сколько здесь в лесу орехов, ягод… Неужто это всё мышам и белкам оставить?
     Вернулась кукушка:
     — Глухарь орехи щёлкает, лететь на юг, говорит он, не к спеху.
     Послал беркут проворную трясогузку.
     Прилетела она к кедру, вокруг ствола десять раз обежала:
     — Скорее, глухарь, скорее!
     — Уж очень ты скорая. Перед дальней дорогой надо маленько подкрепиться.
     Трясогузка хвостиком потрясла, побегала-побегала вокруг кедра, да и улетела.
     — Великий беркут, глухарь перед дальней дорогой хочет подкрепиться.
     Разгневался беркут и повелел всем птицам немедля в тёплые края лететь.
     А глухарь ещё семь дней орехи из шишек выбирал, на восьмой вздохнул, клюв о перья почистил:
     — Ох, не хватает у меня сил всё это съесть. Жалко такое добро покидать, а приходится.
     И, тяжело хлопая крыльями, полетел на лесную опушку. Но птиц здесь уже не видно, голосов их не слышно.
     — «Что такое?» — глазам своим глухарь не верит: опустела поляна, даже вечнозелёные кедры оголились. Это птицы, когда глухаря ждали, всю хвою склевали.
     Горько заплакал, заскрипел глухарь:
     — Без меня, без меня птицы в тёплые края улетели… Как теперь буду я здесь зимова-а-ать?
     От слёз покраснели у глухаря его тёмные брови.
     С той поры и до наших дней дети, и внуки, и правнуки глухаря, эту историю вспоминая, горько плачут. И у всех глухарей брови, как рябина, красные.
=============
---------
Жена павлина.
.............
     Однажды выбрали птицы павлина зайсаном.
     Павлин широко раскрыл свой сияющий хвост, высоко поднял голову в зеленой шапке с золотыми кистями.
     — Зайсан, настоящий зайсан! – закричали птицы.
     — Женить, женить, женить надо. Женить его надо, женить! – застрекотала сорока.
     Вот привели к зайсану серенькую куропаточку:
     — Она своих детей славно растит, и твоим детям будет доброй матерью.
     — Нет, не хочу ее. Куропатка плохо летает.
     — Ну синицу возьми. Она первая в лесу запевает весеннюю песенку.
     — Не хочу. Она ростом мала.
     Кедровка не понравилась – она рябая. Иволга не подошла – голос у нее печальный, трясогузка – хвостом трясет.
     Только сорока пришлась павлину по душе: на ней шуба с белой оторочкой – на нее не налюбуешься. Она трещит-болтает целый день – с ней не соскучишься.
     После свадьбы павлин выщипал из своей груди зеленые перья и положил их сороке на спину и на хвост.
     — Это тебе, любимая жена, от меня подарок. Обрадовалась сорока:
     — Эй, птицы-цы-цы-цы! Полюбуйтесь, какая у зай-еана жена красавица-ца-ца!
     Летит, новыми перьями хвалится, сидит – зеленые перья клювом перебирает.
     Костер разжечь ей недосуг, пищу сварить ей некогда. Утром чуть свет выскочит из гнезда и пропадает до ночи.
     — Куда летишь, милая жена? – спрашивает павлин.
     — Лечу, куда хочу-чу-чу!
     К ночи возвращается, а павлин опять:
     — Где ты была, родная сорока?
     — Куда душа желала, туда я и летала. Рассердился павлин. Еще затемно, пока сорокаспала, он слетел с ветки, спрятался за кустом акации.
     Утром, едва край неба побелел, сорока выскочила из гнезда, распахнула черную шубу со светлой оторочкой и полетела, сверкая зелеными перьями.
     Павлин, таясь от нее, пустился следом. Так прилетел он к жилью человека и увидал, что его нарядная жена опустилась на мусорную кучу и стала клевать отбросы.
     — Стыдись! – крикнул павлин. – Пристало ли жене зайсана клевать отбросы? Сейчас же лети домой!
     Но сорока даже не обернулась: клюет и клюет. Подлетел к ней павлин, стукнул клювом по голове:
     — Больше ты не жена мне!
     С тех пор сорока, роясь в отбросах, головой вертит и детей своих поучает:
     — Один раз клюнь, а пять раз оглянись – не то павлин прилетит, по голове стукнет.
     Крепко помнят зту науку сорочьи дети. Клюнут раз и обернутся, клюнут и вокруг поглядят – павлина они опасаются. Однако с перьями зелеными, что павлин подарил, не расстаются.
     — Это нам от павлина на память осталось. Мы, сороки, как-никак, а все же самому павлину родня. Мы не простого, мы княжеского рода!
===================
---------
Кабарга-лакомка.
.............
     У опушки черного леса, на берегу быстрой реки, возле богатых лиственниц жили дед и бабушка. Они под старость, точно зайцы к зиме, совсем побелели.
     Никого, ничего у них не было, только синяя корова. Старик ночами сказки сказывал, песни свистал. Старуха шкуры звериные разминала, слушала. И так эти сказки гладко текли, что из полусонного черного леса, с высоких камней чуткая кабарга прибегала слушать. Свет костра белел на ее длинных клыках. Всю ночь слушала.
     Но вот раз и днем кабарга не утерпела. Осторожно, тонкими ногами перебирая, спустилась к шалашу. У шалаша стоял полный казан молока. Кабарга опустила морду в казан, половину молока выпила.
     Вернулась старуха домой.
     — Шестьдесят лет под этим шалашом живем — воров не было. Кто молоко выпил?
     От стыда убежала кабарга на горные уступы, поднялась на ускользающие от глаз скалы. Здесь крылатой
     Птице негде сесть. Сюда когтистым зверям не вскарабкаться.
     А утром кабарга, соскучившись по молоку, пришла легким шагом к шалашу. Опять молоко выпила и унеслась.
     Рассердились старики, воткнули в землю три высоких кола и подняли тяжелый казан. Наутро прибежала кабарга, губами пожевала.
     — Бшшш… — головой повела. — Пшш! Меня испугались — молоко повыше подняли.
     Стукнула передними копытами — казан качнулся и выплеснул молоко кабарге на спину.
     Покрылась серая спина молочными пятнами. Сколько по земле ни каталась кабарга, сколько о камни ни терлась, белые пятна стереть нельзя.
     Стыдясь этой отметины, кабарга теперь к серым камням жмется, в непроходимой чаше леса прячется. Чтоб пугливую кабаргу настичь, должен охотник сказку спеть, песню засвистать. Не вытерпит чуткая кабарга, выйдет, поставит уши и слушает: Вот тут-то и стреляют ее.
===================
---------
Как богатырь Бабурган горой стал.
.............
     В стародавние времена на Алтае жил богатырь Бабурган, сын богатыря Адагана. Всех превосходил силой Бабурган. Не было ему равных по силе богатырей на Алтае. Характер у него был задиристый. Кого бы ни встретил, обязательно в драку лезет. Стали его люди избегать, никто с ним связываться не хотел.
     Тогда Бабурган начал без позволения своего отца Адагана в другие края ездить, со степными богатырями силой меряться. Добро бы он, как другие, только силой мерялся, так нет. Если победит кого, то и добро у него отберет, жен и красивых девушек в полон заберет. А те, кого он разорял, на простых людях свои обиды вымещали. То, что для Бабургана забавой было, для простых людей бедой оборачивалось.
     Обиженные соседями люди стали богатырю Адагану жаловаться. Просили его, чтобы сына он унял, не Позволял ему своевольничать. Задумался Адаган, как сына угомонить, что сделать, чтобы он успокоился. Решил он его женить, рассудив, что Бабурган остепенится, когда своим домом заживет.
     Позвал Бабургана к себе и повелел ему ехать в шорскую землю, в Кузнецкую тайгу и посвататься к дочке богатыря Тельбеса. А дочь богатыря Тельбеса не только у себя, но и далеко за пределами шорской земли своей красотой славилась. Знали люди, что много разных богатств у нее от отца накопилось. Он ее богатыми подарками часто одаривал.
     Очень обрадовался Бабурган, когда услышал слова своего отца. Даже запрыгал от радости. Головой едва до неба не доставал.
     Не теряя времени стал в путь-дорогу собираться. Одел на себя боевые доспехи: кольчугу, панцирь из воловьих шкур. Взял тугой лук и стрелы каленые, кривую саблю, боевую булаву и копье длинное. Адаган увидел, как сын свататься собирается и предупредил сына, чтобы он ссоры с богатырем Тельбесом не затевал. Мать хотела ему припасы положить в дорогу дальную, но Бабурган отказался :
     — Для чего лишнюю тяжесть потащу. Не маленький уж. Богатырь должен сам себе пропитание в дороге добывать. Птиц и косуль буду в дороге стрелять, рыбу ловить. Если люди встретятся, у них еды добуду.
     Отправился Бабурган в дальнюю дорогу во владения богатыря Тельбеса. Едет он дремучей тайгой. Вокруг птиц и зверей великое множество. В реках и озерах рыбы неисчислимое количество. Днем косулю подстрелит, мясо сварит. Вечером рыбы наловит, на костре поджарит. На завтрак какую-нибудь птицу добудет.
     Едет он и думает: "Негоже мне, славному богатырю, который ни перед кем головы не склонял, унизиться и просить у богатыря Тельбеса руки его дочери. А вдруг откажет, как тогда быть? Захвачу ее силой. В честном бою добуду". Забыл Бабурган, что отец его предупреждал: люди в шорской земле мирные, сами ни на кого не нападают, но в бою отважные и обид не прощают.
     Подъехал Бабурган к аилу и громко закричал:
     — Выходи со мной на бой, богатырь Тельбес. Я приехал, чтобы с тобой сразиться. Хочу твою дочь в честном бою добыть, с собой увезти, женой сделать.
     Славился в былые времена богатырь Тельбес своей силой. Но годы унесли его молодость, а с ней и силу богатырскую. Однако не стал он уклоняться от боя с молодым невежой, который не хотел, как положено, к его дочери свататься. Выехал он навстречу Бабургану и смело вступил с ним в схватку.
     Долго сражались богатыри. Поначалу Тельбес ни в чем не уступал молодому сопернику. Но мало-помалу стал слабеть. Почувствовал, что не одолеть ему Бабургана. Позвал на помощь своих сыновей. Их у него девять было.
     Смело бросились сыновья Тельбеса на Бабургана. Но сладить с ним не смогли. Одних он зашиб до смерти, других ранил. Видит старый Тельбес, что одолевает Бабурган его сыновей и кликнул на помощь своих родственников. Прискакали лихие бойцы, окружили Бабургана, стали его теснить.
     Пять дней и пять ночей без перерыва продолжалась сеча. Стала слабеть могучая рука богатыря Бабургана. Понял он, что не совладать ему с многочисленными врагами. Стал пробиваться к берегу великой реки Бии. Все теснее сжималось вокруг кольцо врагов. Из последних сил расчищал он себе дорогу.
     Гибли воины Тельбеса от его острой сабли, сбивал их с седел длинными копьями. Но на место убитых и раненых вставали новые бойцы. Наконец, теснимый врагами, дошел Бабурган до самого берега Бии. Коня под ним давно убили, сражался он пеший.
     Обрадовались воины Тельбеса, что прижали Бабургана к реке и деваться ему некуда. А он разбежался, оперся на копье, и птицей перемахнул через широкую Бию, словно лужу перепрыгнул. Воины Тельбеса не стали его преследовать. Расположились на берегу лагерем, решили утром на другой берег переправиться.
     Бабурган тоже очень устал и решил отдохнуть. Знал, что наутро придется продолжать битву. Не мог смириться, что не сумел завоевать красавицу дочь Тельбеса. Бабурган развел костер, зажарил на вертеле косулю, поужинал.
     Сел Бабурган под деревом и стал думать, как ему завтра одолеть многочисленных врагов. В это время прямо над ним на ветку дерева опустилась маленькая птичка и запела прекрасную песню. Звуки волшебной песни вызывали в его памяти образ прекрасной дочери Тельбеса. Он забыл о своих врагах и стал думать о красавице, сожалеть, что не послушал отца и не решил с Тельбесом дела миром. Птичка, словно угадав, о чем он думает, сказала ему человеческим голосом:
     — Не печалься, Бабурган, не судьба тебе быть мужем дочери Тельбеса. Ты силен и удал, настоящий богатырь, но воинов, что на том берегу реки стоят, тебе не одолеть. Глянь на правый берег Бии, все больше и больше там костров зажигают, все больше и больше воинов на подмогу Тельбесу прибывает. Они мирные люди, в драку первыми не лезут, но на тебя крепко рассердились. Не послушаешь меня, найдешь здесь свою погибель. Возвращайся к себе на Алтай. Ты молод и красив. Там, среди своих, найдешь невесту. А о дочери Тельбеса не горюй — она тебе не пара.
     — Как же я вернусь домой, не выполнив отцовский наказ? — спрашивает Бабурган. — Как без невесты вернусь домой? Как людям в глаза смотреть буду? На смех меня поднимут, что не смог завоевать себе красавицу в жены.
     — Не горюй, Бабурган, — сказала птичка, — не для тебя эта девушка. Характер у нее вздорный, скупая она, хотя и богатая, гостей встречать не любит. Опозорит она тебя своей жадностью. Я тебе уцелеть помогу. Костер не гаси, чтобы воины думали, что ты здесь дожидаешься. Ты уходи поскорее, а я буду всю ночь в костер ветки подбрасывать, чтобы он не потух.
     Глубокой ночью, когда на черном небе засверкали яркие звезды, двинулся Бабурган в обратный путь. Воины Тельбеса не стали его преследовать. Миновал он дремучую тайгу и вышел к берегу Катуни, где ныне стоит гора Пикет. Уперся на копье, перепрыгнул через Катунь и решил, не останавливаясь, идти дальше вглубь Алтая.
     К отцу решил не заходить. Хотел Бабурган найти себе невесту в тех местах среди своих соплеменников, чтобы не одному в дом отца возвратиться. Но не по его вышло. Вещий богатырь Адаган не смыкал глаз. Знал он, что его сын, Бабурган, отцовский завет нарушил, решил его примерно наказать.
     Внутренним оком Адаган увидел то место, где был Бабурган. Послал он сыну приказ, чтобы не двигался, оставался на месте. Хотел поразить сына меткими стрелами.
     Узнала об этом жена Адагана, мать Бабургана, и, став между мужем и сыном, обернулась горой Синюхой — Кёк-Туу. Опустил лук Адаган и гневно крикнул сыну:
     — Ты ослушался отца, затеял войну с мирным племенем, невесту себе не сосватал. За это будешь вечно стоять на границе Алтайской земли безмолвной горой. Никогда не будешь больше ни с кем сражаться, но будешь извещать свой народ, когда враги к его границам приблизятся. Чтобы остудить твой пыл, чтобы не заснул ты ненароком, будут овевать твою голову холодные северные ветры.
     Вы же, мои сыновья, Чапту-хан и Кара-Кая станьте на пути этого ослушника, чтобы не смог он двинуться с места и уйти к озеру Алтын-Кёль, где другую невесту хотел найти. Ты же, брат мой, Тар-лык стань по левую сторону Катуни и преграждай Бабургану путь вглубь Алтая. Да будет так отныне и во веки веков.
     Никогда не плакал богатырь Бабурган. Услышав приговор отца, склонил голову и зарыдал, обратившись в гору. И поныне стоит в одиночестве гора Бабурган на границе алтайской земли. Стоит Бабурган, безмолвный и одинокий, вспоминая свои былые подвиги. Когда вспоминает о поражении, которое потерпел от воинов Тельбеса, как потерял красавицу дочь богатыря, тяжко вздыхает он.
     Из его груди вырывается в небо этот вздох, оборачиваясь белыми облаками, из которых дождем проливаются на землю слезы Бабургана. Когда же разгневается Бабурган, то окутывается его голова, увенчанная шлемом с волнистым гребнем, черными тучами, среди которых сверкают молнии, словно летают его меткие стрелы.
     Богатырь Тельбес, его храбрые и суровые сыновья и родственники превратились в горы, которые до сих пор стоят в шорской земле. Их вершины покрыты чернолесьем, словно головы сыновей Тельбеса буйной порослью черных волос. Прекрасная дочь богатыря тоже в гору превратилась и укрыла в себе несметные богатства. Никак не хочет с ними расставаться. Птичка правду говорила, что очень скупая эта красавица была.
===================
---------
Как богатырь Сартакпай шмеля победил.
.............
     Весеннее солнце землю согрело, белым цветом черёмуха закипела. Выглянули из своих восковых аилов семеро братьев, семь мохнатых шмелей. Шестеро к черёмухе полетели, а седьмой — к золотым тюльпанам.
     Вдруг чёрная тень легла на поляну. Это Дьелбеген-людоед с горы спустился верхом на синем быке.
     — Братья, братья, я дрож-ж-ж-ж-ж-ж-жу… — заплакал шмель.
     Но братья были далеко, а Дьелбеген подходил всё ближе, ближе. У него семь голов, четырнадцать глаз, куда от него скроешься?
     — Жжу-жу… — метался шмель.
     Кружился, кружился, да вдруг и переменил свою песенку:
     — Жж-ж-ж-ж-ж-ж-жу, богатырю Дьелбегену я служж-ж-ж-жу!
     — Ххх-х-х-ха-ха-ха! — расхохотался Дьелбеген. — Полети, мой слуга, узнай, кто на земле всех слаще. Я голоден, ужасно голоден.
      Полетел шмель, укусил собаку, корову, медведя, лошадь, курицу, мышонка, оленя, девочку.
     — Жж-ж-ж-жж! Девочка всех слаще-слаще-слащ-щ-щ-щ-ще!
     — Милый шмель, не говори людоеду, он меня съест.
     — Скажу, скаж-ж-ж-ж-ж-ж-жу, людоеду я служу, служ-ж-ж-жу!
     — Замолчи, шмель, — просит отец, — мы коня тебе дадим.
     — Нарядную шубу сошьём, — плачет мать.
     — Соболью шапку подарим, — уговаривают шмеля бабушка с дедушкой.
     А он всё не унимается:
     — Девочка всех слаще-слаще-сла-щ-щ-щ-щ-щ-щ-ще!
     Всё стойбище вышло шмелю на поклон:
     — Не говори, шмель, про нашу девочку! Мы аил тебе высокий поставим, над твоим очагом котёл медный повесим, под ноги положим белую кошму.
     — А не лучше ли будет, — сказал богатырь Сартакпай, — укоротить шмелю его длинный язык?
     Поймал шмеля и выдернул язык.
     Вот явился шмель к Дьелбегену. Тот как зарычит:
     — Где пропадал? Кто всех слаще? Говори.
     А шмель в ответ:
     — М-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м-м.
     Ничего другого он и по сей день сказать не может.
     =============
---------
Как любил Кара-Су.
.............
     Поток горный Кара-Су любил кувшинку-Йгу, что в заводях расла. Большая, желтая, как глаза зеленого бога-Кургамыша.
     Ладно.
     Целует, ласково подергивает плечами мягкими Кара-Су. Йгу как амулет подпрыгивает, смеется:
     — Тль… тль…
     Кара-Су говорит:
     — Почему ты меня одного не любишь? Всем смеешься. Небу, берегу. Всем. Я так не хочу.
     Смеется Йгу, говорит:
     — Не могу… тль… тль…
     А ветер-Чойном завидовал Кара-Су. Все впитывает в себя — небо, берег, тополя. А он, ветер — запахи одни от трав.
     Говорит он Кара-Су:
     — Бери себе кувшинку на дно, я помогу.
     Стал ветер-Чойном расшатывать Кара-Су.
     Волны сначала улыбались. Сердито скривили рожи. А потом сжались и схватили кувшинку за горло.
     Не поддается Йгу.
     — Тль… тль… — бежит она по волнам, смеется.
     Волны — черные.
     А та желтые перышки отряхивает, смеется:
     — Тль… тль…
     Ветер призвал Осеннего Брата.
     Осенний Брат пришел — прелью запахло. Понюхал носом (как гриб нос — широкий). Сказал:
     — Могу.
     Наскочил на тополь.
     — Хрук!..
     Сучок сломался, в поток упал.
     Сел на сучок Осенний Брат, наплыл на кувшинку и перерезал ей горло.
     Улетели братья.
     Закрутился Кара-Су от радости. На дно поволок Йгу.
     — Ага! — говорит.
     Ладно.
     Только завяла кувшинка-Йгу. Без солнца. Без ласкового бога-Кургамыша.
     Заболел с тоски Кара-Су. Бросаться на берег стал, а потом со стыда закрылся белым чувлуком, как киргизка, и бредит — летом, тайгой, Йгу.
     Пришел Зимний Брат и со свистом (двух зубов не хватает во рту) завыл:
     — Сщщуии… щщуии…
===================
---------
Как песня на Алтае появилась.
.............
     Старые люди рассказывают, что песня родилась в далекой Индии, где научила этому искусству людей богиня Песни. Люди других племен, приезжая в Индию, с наслаждением слушали певцов и певиц, проникаясь игрой искусных музыкантов. Горько сожалели они, что в их краях совсем нет песен.
     Прослышала об этом богиня — покровительница музыки и песен и повелела песне лететь за Гималайские горы, чтобы научить тамошние народы складывать песни и играть на музыкальных инструментах.
     Долго летела посланница-песня над высокими горными хребтами, одетыми ледниковыми панцирями, над бездонными пустынями, над широкими реками и озерами, высматривала, где люди живут. Наконец, достигла она пределов страны халхасов и опустилась на землю неподалеку от небольшого стойбища.
     Когда опустилась ночь и люди вернулись в юрты вместе со своими стадами овец, табунами лошадей, запела она, заиграла на разных инструментах. Услышали незнакомые звуки монголы и сначала ничего не поняли. Бывалые люди объяснили, что это звучат лесни. Хотели было сразу пойти в то место, где посланница на ночлег остановилась, да очень устали, спать захотели. "Коли песня к нам прилетела, — подумали они, — то и утром будет не поздно ее послушать, да выучиться ее пению". С тем и легли, до утра не просыпаясь.
     Утром встали и пошли на то место, откуда песня раздавалась, музыка звучала. Однако за ночь позабыли они, что накануне слышали. А Песня тем временем улетела дальше. На том месте, где она ночевала, осталась бродячая собака. Сидела она и, задрав голову, протяжно выла, жалуясь на свою судьбу.
     Переглянулись между собой халхасы и сказали: "Вот, значит, какая она, песня, ее совсем нетрудно выучить". Стали они подражать и не смогли ладом научиться искусному пению. Поэтому до сих пор как только монгол садится на коня и в путь трогается, поднимает он голову и заводит протяжную песню, в которой непривычному уху только горе и тоска слышится, хотя и веселых песен у этого народа, конечно, не счесть.
     Правда, другие люди говорят, что не так было, как монголы протяжным, заунывным песням научились. Рядом с ними жили искусные певцы — казахи. Слава об их песнях далеко вокруг пошла. Завидовали монголы соседям, хотели у них песни перенять. Да как это сделать? Жили они с ними не очень-то дружно. Поэтому опасались, что казахи добром хорошим песням не научат, а плохие перенимать не хотелось.
     Решили монголы пойти на хитрость. Выбрали они среди своих расторопного парня и послали его к соседям, чтобы он тайно послушал их песни и хорошенько запомнил.
     Забрался парень на высокую гору, где их земли с казахскими владениями граничили, стал высматривать, где люди живут. Высмотрел он большое стойбище и стал тайком к нему пробираться. Трудная дорога была среди скал и камней, много времени прошло, пока он спустился к тому месту, где стойбище видел.
     Дождался парень, когда темнота на землю опустилась, и, приблизившись к аулу, укрылся за пригорком. Не знал он, что казахи перекочевали на другое место и там, где было стойбище, только кострище с холодной золой да хромая собака, которая за хозяевами не могла идти, остались.
     Горько было собаке, что одна осталась. Задрав морду, выла она на луну, жалуясь на свою несчастную долю. Парень подумал, что это казахи поют и постарался покрепче запомнить заунывный мотив. Когда вернулся, других людей так петь научил. Поэтому до сих пор песни монголов в большинстве своем протяжные и заунывные.
     А тем временем посланница-Песня прилетела в пределы Тувы. Там уже были наслышаны, что в их краях божественный посланец объявился. Встретили ее с почетом, привели в юрту, угостили как следует, ночлег предоставили. Однако столь велико было нетерпение тувинских людей, что попросили они песню не откладывать обучения на утро.
     Всю ночь, не смыкая глаз, учились они песням, игре на различных инструментах. Показала им небесная посланница, как играть на звонкоголосом топшуре, скрипка — икили, тростниковой дудочке — шооре, на губном варганчике — комусе, других инструментах.
     С этих пор славятся тувинцы среди других народов как искусные певцы и музыканты, особенно отличаются искусством горлового пения — коомей кай.
     Мало-помалу научились тувинцы складывать песни свои и поют там все от мала до велика. На все случаи жизни у них песни есть: радость и печаль, горе и счастье в своих песнях изливают. Хорошо погостила Песня на тувинской земле. Наконец, полетела на Алтай.
     В те времена на восточной границе алтайской земли совсем немного народу было. Поэтому так получилось, что, пересекая границу Алтая, не заметила Песня среди высоких гор и дремучих лесов стойбища теленгитов. Ее песни только краем задели эту землю, отразившись эхом в обрывистых скалах, по распадкам и долинам мимолетно прокатившись. Летела Песня высоко в небесной сини.
     И поэтому только те, кто очень внимательно вслушивался в Песню и ее отзвуки, смогли подхватить и научиться пению. Да и жизнь у теленгитов в ту пору была тяжелая, безстрадная в суровых горах, и не оттого ли мало у них певцов, слава о которых границы их края перешагнула. Правда, были среди них знаменитые певцы Калан и Колонди, до сих пор в народе память живет. Других же, подобных им, никто не помнит. Но зато среди теленгитов было немало славных сказителей — кайчи.
     Прилетела Песня в сердце Алтая и обрадовалась. Снежные шапки и ледники на вершинах гор напоминали ей Гималаи. В это время звонкоголосая кукушка свою песню пропела, извещая о приходе весны. Все вокруг цвело и радовало глаз.
     Среди зеленых лугов синели глади озер, отражая безоблачное небо, по крутым склонам, вырвавшись из-под ледяного панциря, с камня на камень перепрыгивали хрустальные струи бесчисленных ручейков и речек, ласковый ветерок шелестел в листве деревьев. Казалось, не только люди, но и вся алтайская земля ждали посланницу Богини Песни.
     Повсюду оказывали ей почет и уважение. Где бы она не останавливалась, туда приходило множество людей, чтобы научиться песням, искусству играть на музыкальных инструментах. Потому с давних пор в Алтайском улусе так много искусных певцов и музыкантов, которых народ почитает как самых уважаемых людей.
     С тех пор алтайцы и песня стали неразлучны. Что бы человек не делал: пасет ли он овец, едет ли по своим делам, выделывает кожи или косит траву, всегда поет. И с песней у него дело спорится. Поют не только песни, которым небесная посланница из Индии их научила. Много новых сложили.
     Раньше позором считалось, если юноша или девушка не сумеют сложить хотя бы одну собственную песню. Девушка никогда не шла на свидание, если юноша не покружит вокруг ее юрты, не сыграет на комусе. Были такие искусники, что могли извлекать из этого нехитрого инструмента не только чудесные мелодии, но и слова любви на нем выговаривать.
     А сколько всяких песен поют на свадьбах да на игрищах, где молодежь из окрестных мест собирается. Если песня, которую кто-нибудь здесь же сложил, понравилась, то ее тут же выучат и пойдет она гулять по всей алтайской земле. Звонкой песней можно в любви объясниться, достойному человеку хвалу воздать, а то и кого-то высмеять, если заслужил.
     Алтайских песен столь много, они неизбывны, пока существует краса и мощь Алтая. Весной, когда все цветет, кажется, будто это сам Алтай поет. Мудрые старцы всегда наставляют молодых, чтобы они не расставались с родной песней. Ведь пока есть она, значит, жива и сама душа народа. С песней человеку все нипочем — горы одолеет, реки переплывет.
     Правда, рассказывают и по-иному о том, как алтайцы петь песни научились. Когда Небесный Владыка сотворил мир и населил его живыми существами, то последним послал на землю человека.
     Был человек слаб и беспомощен, ничего не умел делать. Бродил неприкаянно человек по земле среди других животных. Жалок был его удел. Зимой и летом скитался он по лесам, горам и долинам в поисках пищи. Не было у него ни постоянного места для жилья, ни крыши над головой, где бы он мог от непогоды и холода укрыться. От такой жизни человек был в тоске, душа его не находила успокоения, не знал он радости и веселья. И нечем ему было утешиться.
     Стал человек просить Небесного Владыку, чтобы дал он ему что-нибудь, чтобы развеять свою грусть и печаль. Услышал Небесный Владыка человеческие стенания и послал на землю птицу. Прилетела птица к человеку и стала напевать ему чудесные песни. Воспрял духом человек, отлетели от него все горести и печали, словно чудесная сила влилась в его тело. Попросил человек птицу, чтобы она передала ему свои песни.
     — Научу я тебя своим песням, — ответила птица, — если ты выполнишь мою просьбу.
     Очень хотелось человека чудесные песни выучить, поэтому он, не колеблясь, согласился.
     — На месте, где ты сейчас стоишь, — сказала птица, — построишь себе дом и всегда в нем жить будешь. Рядом поставишь святилище, где будешь Небесного Владыку славить. Когда все выполнишь, будут слетаться к тебе разные птицы, у которых ты научишься прекрасным песням.
     Как только человек начал работать: камни таскать, лес рубить, глину месить, чтобы свой дом и святилище построить, слетелись к нему птицы и пели ему такие песни, что он усталости не замечал. Закончив работу, человек погрузился в глубокий сон. Когда проснулся, то почувствовал себя свежим и бодрым, ощутил радость в душе. Ведь он запомнил все песни, что напели ему птицы, когда он работал.
     Не в силах сдержать переполнявшую его радость, выбежал он на зеленый луг и стал танцевать. Он танцевал и пел песни. Они как бы сами складывались у него. И песни те прославляли все, что он вокруг себя видел: прекрасные цветы, высокие горы, прозрачные реки, голубые озера, зеленую тайгу, — все, что жило и росло на этой земле. Он пел обо всем, что переполняло его душу.
     С этих пор человек стал находить в песне утешение, когда приходила беда, выплескивал в прекрасных словах и звуках радость, когда случалось у него что-то хорошее. Поэтому говорят, что на Алтае есть песни на все случаи жизни и нет человека, который за свою жизнь не спел бы собственной песни.
===================
Медведь-судья.
.............
     Зимней порой вышел горностай на охоту. Под снег нырнул, вынырнул, на задние лапы встал, шею вытянул, прислушался, головой повертел, принюхался… И вдруг словно гора упала ему на спину. А горностай хоть ростом мал, да отважен. Обернулся, как вцепится зубами в гору – не мешай охоте!
     — А-а-а-а! – раздался крик, плач, стон, и с горностаевой спины свалился заяц.
     Задняя лапа у зайца до кости прокушена, черная кровь на белый снег течет. Плачет заяц, рыдает:
     — О-о-о! Я от совы бежал, свою жизнь спасти хотел. Я нечаянно тебе на спину свалился, а ты меня укуси-и-ил…
     — Ой, заяц, простите! Пожалуйста, не сердитесь, я тоже нечаянно…
     Еще солнце не взошло, а горностай уже получил строгий указ:
     В мой аил на суд сейчас же явитесь!
     Старейшина здешнего леса, Темно-бурый медведь.
     Круглое сердце горностаево екнуло, тонкие косточки со страху гнутся… Ох и рад бы горностай не идти, да медведя ослушаться никак нельзя.
     Робко-робко вошел он в медвежье жилище.
     Медведь на почетном месте сидит, трубку курит, а рядом с хозяином, по правую сторону, – заяц. Он на костыль опирается, раненую лапу вперед выставил.
     Медведь пушистые ресницы поднял и красно-желтыми глазами на горностая взглянул:
     — Ты как смеешь кусаться?
     Горностай, будто немой, только губами шевелит. Сердцу в груди совсем тесно.
     — Я… я… охотился, – чуть слышно шепчет.
     — На кого охотился?
     — Хотел мышь поймать, ночную птицу подстеречь.
     — Да, мыши и птицы – твоя пища. А зайца зачем укусил?
     — Заяц первый меня обидел, он мне на спину свалился.
     Обернулся медведь к зайцу да как рявкнет:
     — Ты для чего это горностаю на спину прыгнул? Задрожал заяц, слезы из глаз водопадомхлещут:
     — Кланяюсь вам до земли, великий медведь, у горностая зимой спина, как снег, белая… Я его со спины не узнал… Ошибся…
     — Я тоже ошибся, – молвил горностай, – заяц зимой тоже весь белый, я его с лица не узнал!
     Долго молчал старик медведь. Перед ним жарко трещал большой костер, над огнем на железном треножнике стоял золотой котел с семью бронзовыми ушками. Этот свой любимый котел медведь никогда не чистил, боялся, что вместе с грязью счастье уйдет, и золотой котел был всегда ста слоями сажи, как бархатом, покрыт.
     Протянул медведь к котлу правую лапу, чуть дотронулся, а лапа уже черным-черна. Этой лапой медведь зайца слегка за уши потрепал, и вычернились у зайца кончики ушей.
     — Ну вот теперь ты, горностай, всегда узнаешь зайца по ушам.
     Горностай, радуясь, что дело так счастливо обошлось, кинулся бежать, да медведь его за хвост поймал. Вот и почернел у горностая кончик хвоста!
     — Теперь ты, заяц, всегда узнаешь горностая по хвосту.
     Говорят, с той поры и до наших дней заяц с горностаем не сталкиваются.
===================
---------
Нарядный бурундук.
.............
     Зимой крепко спал в своей берлоге бурый медведь. Когда синичка запела весеннюю песенку, он проснулся, вышел из тёмной ямы, лапой глаза от солнца заслонил, чихнул, на себя посмотрел:
     — Э-э-ээ, ма-аш, как я похуде-ел… Всю долгую зиму ничего не е-е-ел.
     Его любимая еда — кедровые орехи. Его любимый кедр — вот он, толстый, в шесть обхватов, у самой берлоги стоит. Ветки частые, хвоя шёлковая, сквозь неё даже капель не каплет.
     Поднялся медведь на задние лапы, передними за ветки кедра ухватился, ни одной шишки не увидел, и лапы опустились.
     — Э, ма-аш! — пригорюнился медведь. — Что со мной? Поясница болит, лапы не слушаются… Состарился я, ослаб… Как теперь кормиться буду?
     Двинулся сквозь частый лес, бурную реку мелким бродом перешёл, каменными россыпями шагал, по талому снегу ступал, сколько звериных следов чуял, но зверя ни одного не настиг: охотиться пока ещё силы нет.
     Уже на опушку леса вышел, никакой еды не нашёл, куда дальше идти, сам не знает.
     — Брык-брык! Сык-сык! — это, испугавшись медведя, закричал бурундучок.
     Медведь хотел было шагнуть, лапу поднял, да так и замер:
     — «Э-э-э, ма-а-а-ш, как же я забыл о бурундуке? Бурундук — хозяин старательный. Он на три года вперёд орехами запасается. Постой-постой-постой! — сказал самому себе медведь. — Надо нору его найти, у него закрома и весной не пустуют».
     И пошёл землю нюхать, и нашёл! Вот оно, бурундуково жилище. Но в такой узкий ход как такую большую лапу сунешь?
     Трудно старому мерзлую землю когтями царапать, а тут ещё корень, как железо, твёрдый. Лапами тащить? Нет, не вытащишь. Зубами грызть? Нет, не разгрызёшь. Размахнулся медведь — рраз! — пихта упала, корень сам из земли вывернулся.
     Услыхав этот шум, бурундучишка ум потерял. Сердце так бьётся, будто изо рта выскочить хочет. Бурундучок лапами рот зажал, а слёзы из глаз ключом бьют:
     — «Такого большого медведя увидав, зачем я крикнул? Для чего сейчас ещё громче кричать хочу? Рот мой, заткнись!».
     Быстро-быстро вырыл бурундучок на дне норы ямку, залез и даже дышать не смеет.
     А медведь просунул свою огромную лапу в бурундукову кладовую, захватил горсть орехов:
     — Э, ма-аш! Говорил я: бурундук хозяин добрый. — Медведь даже прослезился. — Видно, не пришло моё время умирать. Поживу ещё на белом свете.
     Опять сунул лапу в кладовую — орехов там полным-полно!
     Поел, погладил себя по животу:
     — «Отощавший мой желудок наполнился, шерсть моя, как золотая, блестит, в лапах сила играет. Ещё немного пожую, совсем окрепну».
     И медведь так наелся, что уж и стоять не может.
     — Уф, уф… — на землю сел, задумался:
     — «Надо бы этого запасливого бурундука поблагодарить, да где же он?».
     — Эй, хозяин, отзовитесь! — рявкнул медведь.
     А бурундук ещё крепче рот свой зажимает.
     — «Стыдно будет мне в лесу жить, — думает медведь, — если, чужие запасы съев, я даже доброго здоровья хозяину не пожелаю».
     Заглянул в норку и увидел бурундуков хвост. Обрадовался старик.
     — Хозяин-то, оказывается, дома! Благодарю вас, почтенный, спасибо, уважаемый. Пусть закрома ваши никогда пустыми не стоят, пусть желудок ваш никогда от голода не урчит… Позвольте обнять вас, к сердцу прижать.
     Бурундук по-медвежьи разговаривать не учился, медвежьих слов не понимает. Как увидел над собой когтистую большую лапу, закричал по-своему, по-бурундучьи:
     — «Брык-брык, сык-сык!» — и выскочил было из норки.
     Но медведь подхватил его, к сердцу прижал и речь свою медвежью дальше ведёт:
     — Спасибо, дядя-бурундук: голодного меня вы накормили, усталому мне отдых дали. Неслабеющим, сильным будьте, под урожайным богатым кедром живите, пусть дети ваши и внуки беды-горя не знают.
     — «О-о, какой страшный голос, — дрожит бурундук, — о-о, какое грозное рычание…».
     Освободиться, бежать хочет, медвежью жесткую лапу своими коготками изо всех сил скребёт, а у медведя лапа даже не чешется. Ни на минуту не умолкая, он бурундуку хвалу поёт:
     — Я громко, до небес благодарю, тысячу раз спасибо говорю! Взгляните на меня хотя бы одним глазком.
     А бурундук ни звука.
     — Э, м-маш! Где, в каком лесу росли вы? На каком пне воспитывались? Спасибо говорят, а он ничего не отвечает, глаз своих на благодарящего не поднимает. Улыбнитесь хоть немножко.
     Замолчал медведь, голову склонил, ответа ждёт.
     А бурундук думает:
     — «Кончил рычать, теперь он меня съест».
     Рванулся из последних силёнок и выскочил!
     От пяти чёрных медвежьих когтей осталось на спине бурундука пять чёрных полос. С той поры и носит бурундук нарядную шубку. Это медвежий подарок.
=============
---------
Обида марала.
.............
     Прибежала красная лиса с зелёных холмов в чёрный лес. Она в лесу себе норы ещё не вырыла, а новости лесные ей уже известны: стал медведь стар.
     И пошла лиса на весь лес причитать:
     — Ай-яй-яй, горе-беда! Наш старейшина, бурый медведь, умирает. Его золотистая шуба поблекла, острые зубы притупились, в лапах силы былой нет. Скорей, скорей! Давайте соберёмся, подумаем, кто в нашем чёрном лесу всех умнее, всех краше, кому хвалу споём, кого на медведево место посадим.
     Где девять рек соединились, у подножья девяти гор, над быстрым ключом мохнатый кедр стоит. Под этим кедром собрались звери из чёрного леса. Друг другу шубы свои кажут, умом, силой, красотой похваляются.
     Старик медведь тоже сюда пришёл:
     — Что шумите? О чём спорите?
     Притихли звери, а лиса острую морду подняла и заверещала:
     — Ах, почтенный медведь, нестареющим, крепким будьте, сто лет живите! Мы тут спорим-спорим, а дела решить без вас не можем: кто достойнее, кто красивее всех?
     — Всяк по-своему хорош, — проворчал старик.
     — Ах, мудрейший, все же мы хотим ваше слово услышать. На кого укажете, тому звери хвалу споют, на почётное место посадят.
     А сама свой красный хвост распустила, золотую шерсть языком охорашивает, белую грудку приглаживает.
     И тут звери вдруг увидели бегущего вдали марала. Ногами он вершину горы попирал, ветвистые рога по дну неба след вели.
     Лиса ещё рта закрыть не успела, а марал уже здесь.
     Не вспотела от быстрого бега его гладкая шерсть, не заходили чаще его упругие рёбра, не вскипела в тугих жилах тёплая кровь. Сердце спокойно, ровно бьётся, тихо сияют большие глаза. Розовым языком коричневую губу чешет, зубы белеют, смеются.
     Медленно встал старый медведь, чихнул, лапу к маралу протянул:
     — Вот кто всех краше.
     Лиса от зависти за хвост сама себя укусила.
     — Хорошо ли живёте, благородный марал? — запела она. — Видно, ослабели ваши стройные ноги, в широкой груди дыхания не хватило. Ничтожные белки опередили вас, кривоногая росомаха давно уже здесь, даже медлительный барсук и тот успел раньше вас прийти.
     Низко опустил марал ветвисторогую голову, колыхнулась его мохнатая грудь и зазвучал голос, как тростниковая свирель.
     — Уважаемая лиса! Белки на этом кедре живут, росомаха на соседнем дереве спала, у барсука нора здесь, за холмом. А я девять долин миновал, девять рек переплыл, через девять гор перевалил.
     Поднял голову марал — уши его подобны лепесткам цветов. Рога, тонким ворсом одетые, прозрачны, словно майским мёдом налиты.
     — А ты, лиса, о чём хлопочешь? — рассердился медведь. — Сама, что ли, старейшиной стать задумала?
     Отшвырнул он лису подальше, глянул на марала и молвил:
     — Прошу вас, благородный марал, займите почётное место.
     А лиса уже опять здесь.
     — Ох-ха-ха! Бурого марала старейшиной выбрать хотят, петь хвалу ему собираются. Ха-ха, ха-ха! Сейчас-то он красив, а посмотрите на него зимой — голова безрогая, комолая, шея тонкая, шерсть висит клочьями, сам ходит скорчившись, от ветра шатается.
     Марал в ответ слов не нашёл. Взглянул на зверей — звери молчат.
     Даже старик медведь не вспомнил, что каждую весну отрастают у марала новые рога, каждый год прибавляется на рогах марала по новой веточке, и год от года рога ветвистее, а марал чем старше, тем прекраснее.
     От горькой обиды упали из глаз марала жгучие слёзы, прожгли ему щёки до костей, и кости прогнулись.
     Погляди, и сейчас темнеют у него под глазами глубокие впадины. Но глаза от этого ещё краше стали, и красоте марала не только звери, но и люди славу поют.
=============
---------
Почему летучая мышь летает только ночью.
.............
     Теперь летучая мышь только ночами летает. А было время – она летала и днем. Летит она как-то в полдень, а навстречу ей – гордый ястреб.
     — А, – говорит ястреб, – хорошо, что мы встретились. Я тебя три года ищу.
     — А зачем я тебе? – удивилась летучая мышь.
     — Я со всех птиц дань собираю. Все, кроме тебя, уплатили, ты одна в долгу.
     — Я? – говорит мышь. – Да разве я – птица?
     Спустилась в траву и быстро-быстро по земле побежала.
     «В самом деле», – думает ястреб, – «какая она птица? Не птица она, а зверь».
     И полетел в другую сторону. А летучая мышь прибежала к холмам, поросшим густыми соснами, присела дух перевести. И вдруг из-за сосен – серебряная лиса.
     — Ну, хорошо, что ты мне попалась, – говорит она мыши, – седьмой год ищу тебя.
     — А зачем я тебе? – удивилась летучая мышь.
     — Все звери мне давно лесной налог уплатили, только за одной тобой долг.
     — Да разве я зверь? – вскрикнула мышь. – Не зверь я, а птица!
     Расправила крылья и полетела. В самом деле, – думает лиса, – птица она, а не зверь!
     И убежала в лес. Но с тех пор у летучей мыши ноги со страху отсохли, и она совсем перестала бегать по земле. А на крыльях только по ночам носится: днем ястреба боится.
===================
---------
Про сороку.
.............
     Выбрали птицы павлина в зайсаны. Павлин широко раскрыл сияющий хвост. На шапке золотые кисти. Настоящий зайсан! Стали птицы жену ему искать. От куропатки, от кедровки, от синицы, ото всех отказался павлин: синица мала, куропатка плохо летает, кедровка худа, кукушка печально кукует… Понравилась ему только сорока: она веселая.
     После свадьбы павлин выщипал из своей груди темно-зеленые перья и положил их сороке на спину и на хвост. Заважничала сорока. Ничего не делает. Сидит — перебирает новые перья. Летит — новыми перьями блещет. Утром чуть свет выскочит из гнезда, и нет ее до ночи.
     — Куда ты спешишь, сорока? — спрашивает ее павлин.
     — Куда хочу.
     — Где ты была, сорока?
     — Где хотела.
     Рассердился павлин. Еще затемно, пока сорока спала, он тихо слетел с гнезда и спрятался за кустом акации. Утром сорока распахнула свою крытую черным шелком шубу и полетела, сверкая белой оторочкой.
     Павлин — за ней. Они прилетели к жилью человека. Сорока тут же спустилась на помойку и стала клевать отбросы.
     — Как тебе не стыдно?! — крикнул павлин. — Сейчас же лети домой!
     А сорока даже не оборачивается: клюет да клюет. Подлетел к ней павлин, стукнул ее клювом по голове.
     — Больше, — говорит, — ты мне не жена! С тех пор, роясь в отбросах, сорока все головой вертит и детей своих учит:
     — Один раз клюнь, а пять раз оглянись — не то павлин прилетит, по голове стукнет.
     Крепко помнят это сорочьи дети. Клюнут раз — и обернутся. Клюнут — и вокруг поглядят.
===================
---------
Сартакпай.
.............
     На Алтае, в устье реки Ини, жил богатырь Сартакпай. Коса у него до земли. Брови точно густой кустарник. Мускулы узловаты, как нарост на березе, — хоть чашки из них режь.
     Еще ни одна птица не пролетала мимо головы Сартакпая: он стрелял без промаха.
     Копытных зверей, бегущих вдали, всегда метко бил Сартакпай. В когтистых зверей он целился ловко.
     Не пустовали его арчемаки'. В них всегда была жирная дичь. Сын, Адучи-Мерген, еще издали услыхав топот иноходца, выбегал навстречу отцу, чтобы расседлать коня. Сноха Оймок готовила старику восемнадцать блюд из дичи, десять напитков из молока.
     Но не был счастлив, не был весел прославленный богатырь Сартакпай. Он день и ночь слышал плач зажатых камнями алтайских рек. Бросаясь с камня на камень, они рвались в клочья. Дробились в ручьи, натыкаясь на горы. Надоело Сартакпаю видеть слезы алтайских рек, надоело слушать их немолчный стон. И задумал он дать. дорогу алтайским водам в Ледовитый океан. Сартакпай позвал своего сына:
     — Ты, дитя, иди на юг, а я на восток пойду.
     Адучи-сын пошел к горе Белухе, поднялся туда, где лежит вечный снег, стал искать пути для реки Катунь.
     Сам богатырь Сартакпай отправился на восток, к жирному озеру Юлу-Коль. Указательным пальцем правой руки Сартакпай тронул берег Юлу-Коль — и следом за его пальцем потекла река Челушман. В эту реку с веселой песней устремились все попутные ручейки и речки, все звонкие ключи и подземные воды.
     Но сквозь радостный звон Сартакпай услышал плач в горах Кош-Агача. Он вытянул левую руку и указательным пальцем левой руки провел по горам борозду для реки Башкаус. И когда засмеялись воды, убегая с Кош-Агача, засмеялся вместе с ними старик Сартакпай.
     — Оказывается, левой рукой я тоже работать умею. Однако не годится такое дело левой рукой творить.
     И Сартакпай повернул реку Башкауе к холмам Кок-Баша и тут влил ее в Челушман и повел все воды одной правой рукой вниз, к склонам Артыбаша. Тут Сартакпай остановился.
     — Где же сын мой Адучи? Почему не идет мне навстречу? Слетай к нему, черный дятел, посмотри, как работает Адучи-Мерген.
     Черный дятел полетел к горе Белухе, от Белухи река Катунь бежала на запад. Дятел устремился следом за рекой. Недалеко от Усть-Коксы догнал он силача Адучи. Тот вел Катунь все дальше к западу.
     — Что ты делаешь, Адучи-Мерген? — крикнул дятел. — Отец твой уж полдня ждет тебя в Артыбаше. Сын сейчас же повернул Катунь на северо-восток. Дятел поспешил к Сартакпаю.
     — Прославленный богатырь, ваш сын ошибся: реку к западу начал вести, теперь повернул ее на восток. Через три дня он будет здесь.
     — Славный дятел, — сказал Сартакпай, — ты мою просьбу уважил. За это я научу тебя, как всегда сытым быть. Ты не ищи червей в земле, не лазай за мошками по ветвям деревьев, а уцепившись когтями за ствол, стукни клювом по коре и крикни: «Киук-киук! Караты-хана сын свадьбу справляет, киук! Наденьте желтую шелковую шубу, черную бобровую шапку. Скорей, скорей! Караты-хана сын вас на свадьбу зовет!" И все черви, букашки, мошки тотчас выбегут из-под коры на свет.
     Вот с тех пор и доныне дятел кормится так, как научил его старик Сартакпай.
     Дожидаясь своего сына, Сартакпай три дня держал указательный палец в долине Артыбаша. За это время к нему под палец натекло Телецкое озеро. Отец повел из Телецкого озера реку Бию, а сын Адучи быстро бежал, — ведя за собой Катунь. Ни на шаг не отстал он от своего могучего отца. Вместе в один миг слились обе реки, Бия и Катунь, в широкую Обь. И эта река понесла воды Алтая в далекий Ледовитый океан.
     Адучи-Мерген стоял гордый и счастливый.
     — Сынок, — сказал Сартакпай, — ты быстро привел Катунь, но я хочу посмотреть, хорошо ли, удобно ли для людей ты вел ее.
     И старик пошел от Оби вверх по Катуни. Адучи-Мерген шагал сзади, и колени его гнулись от страха. Вот отец перешагнул через реку Чемал и подошел к горе Согонду-Туу. Лицо его потемнело. Брови совсем закрыли глаза.
     — Ой, стыд, позор, Адучи-Мерген, сынок! Зачем ты заставил Катунь сделать здесь поворот? Люди тебе за это спасибо не скажут. Плохо сделал, сынок!
     — Отец, — отвечает Адучи, — я не мог расколоть Согонду-Туу. Даже борозду провести по ее хребтам не хватило сил.
     Тут старик Сартакпай снял с плеча свой железный лук, натянул тетиву и пустил литую из меди трехгранную стрелу.
     Согонду-Туу надвое раскололась. Один кусок упал пониже реки Чемала, на нем тут же вырос сосновый бор Бешпек. Другая половина Согонду-Туу до сих пор стоит над Катунью. И до сих пор хвалят люди старика Сартакпая за то, что провел он дорогу прямую, как след стрелы.
     Дальше идут отец и сын вверх по Катуни. Видит Сартакпай: река рушит и рвет берега. Свирепо и быстро бегут ее воды.
     — Как же будут люди ездить с одного берега на другой, сынок?
     У самого устья Чобы богатырь Сартакпай сел на камень и крепко задумался.
     — Здесь, сын мой, — сказал он, — как раз середина реки. Надо будет выстроить тут большой мост.
     Ничего не ответил молодой Адучи-Мерген. Он очень устал и стоя качался из стороны в сторону, как высокая трава.
     — Пойди отдохни, милый, — позволил Сартакпай, — только не смей спать, и жена твоя Оймок из уважения к моей работе пусть не смыкает век.
     — Неужели, отец, вы всю ночь не уснете?
     — Когда творишь великое дело, сон не посмеет прийти, — ответил Сартакпай.
     Он стал собирать груды камней в подол своей шубы. Весь день без отдыха работал Сартакпай. И когда стемнело, он тоже не захотел отдохнуть.
     Катунь бежала, как бешеная. Ветер гнул деревья. В небе дымились черные тучи. Они грозно плыли навстречу друг другу. И маленькая туча, налетев на большую, высекала яркую молнию. Сартакпай поднял руку, поймал молнию и вставил ее в расщепленный ствол пихты. При свете пойманной молнии Сартакпай стал строить мост.
     Он вонзал камень в камень, и камни покорно лепились один к другому. До того берега осталось проложить не больше пятнадцати кулашей'. И тут мост рухнул.
     Сартакпай рявкнул, как медведь, выбросил камни из подола шубы, и они, гремя, просыпались от устья Чобы до устья Эдигана.
     От страшного грохота проснулся сын Адучи, открыла глаза сноха Оймок. Испугавшись гнева Сартакпая, они обернулись серыми гусями и улетели вверх по реке Чуе. Сартакпай бросил им вслед стопудовый камень. Этот камень упал на Курайской степи и до сих пор лежит там. Сын Адучи и сноха Оймок остались гусями навечно.
     Одинокий и печальный, сел Сартакпай на своего коня и вернулся к устью Ини. Его родной аил давно рассыпался. Сартакпай расседлал коня, бросил на большой камень стопудовый кедим' и, чтобы он скорей высох, повернул камень к солнцу, а сам сел рядом и умер.
     Тут кончается песня про Сартакпая-строителя, про Сартакпая — хозяина молний, про Сартакпая-богатыря.
===================
---------
Семеро братьев.
.............
     В незапамятные времена, когда людей на Алтае ещё не было, пришли сюда семеро братьев. Были они крепкие, как семь медноствольных лиственниц, сильные, как семь бурых медведей, дружные, как семь серых волков.
     Коня на земле не нашлось, который мог бы поднять хоть одного из них. Кочевали братья пешие, опираясь на семь медных посохов, толщиной в обхват. Когда братья по земле идут, быстрокрылой птице их не догнать; если они по горам шагают, легконогой кабарге от них не убежать.
     Косы шестерых старших братьев были сединой, как инеем, подёрнуты, коса младшего — черна, как крыло чёрного ворона.
     Вот однажды, после удачной охоты, сидя у зимнего костра, братья призадумались:
     — Мы, шестеро, состарились одинокими. Но седьмой ещё молод. Однако на семи горах, на берегах семи рек, в семи лесах — нигде человека не видно. Где найдём жену младшему брату?
     Младший на небо посмотрел и молвил:
     — Там, в стойбище Улькер-каана, живёт светлоликая Алтын-Солоны, стройная, как игла. С ней хотел бы я зажечь один костёр, поставить один аил.
     Эти слова ещё не вспорхнули с губ, глаза, обращённые к созвездию Улькер, ещё не мигнули, а братья уже на ноги вскочили, дичь, добытую на охоте, в сумы положили, посохи свои медные подхватили и зашагали вверх по скалам и горам.
     Вот поднялись на белую мраморную гору, на синюю гору взошли, на ледяную вершину чёрной горы вскарабкались.
     Облака далеко внизу остались, звёзды ходят совсем близко, старые — в золотых доспехах, молодые — в доспехах из бронзы. Не спеша, степенно звёзды движутся, подолами своих шуб медные посохи братьев задевая.
     — Однако, — сказал младший брат, — мне, человеку, родителей своих не ведающему, имён дедов-прадедов не знающему, разве отдаст Улькер-каан свою дочь Алтын-Солоны?
     — Да, — отозвался старший, — мы родом-племенем не можем похвалиться, имён дедов-прадедов назвать не сумеем. Ни в песнях, ни в сказках памяти по себе они не оставили. Но зато мы сами прямые и крепкие, как лиственницы, сильные, как медведи, дружные, как серые волки.
     И, стукнув посохами, братья шагнули с вершины горы на дно неба.
     Почуяв людей, захрапели небесные кони, привязанные к золотой коновязи у входа в золотой шатёр Улькер-каана.
     Услыхав братьев, свирепые псы, прикованные золотыми цепями к серебряным колодам, сели от страха на свои хвосты и заскулили тонкими голосами, как слепые щенята.
     Братья прислонили к семи граням золотой коновязи семь медных посохов, сдёрнули шапки и вошли в золотой шатёр.
     Гостей в шатре — не сосчитать. Со всех семи небес, со всей земли собрались сюда на великий пир боги, чудища и герои.
     Братья низко-вежливо пирующим поклонились.
     Семиголовый Дьелбеген-людоед, увидав семерых братьев, семью глотками захохотал:
     — А-а-а, ха-ха! А-а-а… Хорошее угощенье ко мне само, на своих ногах пришло! Ха-ха-ха-ха!
     Кобон-Очун, силач, ездящий на сине-сером коне, увидав семерых братьев, железной трубки изо рта не вынул, только сильней запыхтел, на братьев сквозь дым посмотрел, на их поклон не ответил.
     Сын небесного царя Тенери-каана, Темир-Мизе, богатырь, ездящий на сером, как железо, коне, даже не обернулся. Кисточка на его лисьей шапке не шелохнулась, коса, перекинутая через левое ухо, не качнулась.
     Сам хан Улькер-каан восседал на золотом троне с тремя ступеньками. Глаза его — спокойные озёра, нос — ровная гора; усы закинуты за плечи, борода до колен.
     Низко-низко братья ему поклонились.
     Улькер-каан правую бровь поднял, левый глаз прищурил:
     — Вы, семеро, безлошадные, вы, семеро, бездомные! Мой шатёр земным духом не поганьте, овчинными тулупами моих гостей не смешите!
     Семь дней, семь ночей стояли братья, дары свои предлагая.
     Улькер-каан не хотел их слов слушать, на подарки не смотрел.
     — Земные жители, обратно на землю идите!
     Но братья стоят, прямые и крепкие, как лиственницы, сильные, как бурые медведи, дружные, как серые волки:
     — Работу осилим, какую пожелаете, службу сослужим, какую прикажете. Даров наших не отвергайте, просьбу нашу выслушайте: мы сватать пришли дочь вашу Алтын-Солоны.
     Улькер-каан в ответ усмехнулся:
     — Костёр, из двух смолистых ветвей сложенный, будет жарко гореть, детям двух небесных ханов хорошо будет в одном шатре жить. Молодой Темир-Мизе-богатырь и юная Алтын-Солоны друг для друга созданы, друг другу отцами их обещаны.
     Сунули братья шапки под мышки, ещё ниже поклонились:
     — Скажете полдневное высокое солнце достать — достанем, повелите десятидневную луну к порогу прикатить — прикатим.
     — Ну, ладно, — вздохнул Улькер-каан, — одолейте чёрного марала, у которого на рогах семьдесят отростков. Своими рогами этот марал звёзды с неба снимает, себе под ноги швыряет и топчет передними копытами. Живёт тот марал у берега семи морей, у подножья семидесяти гор с семьюдесятью отрогами. Кто маральи рога принесёт и поставит их перед моим шатром, вместо коновязи, кто из шкуры марала аркыт-мешок для кислого молока сошьёт, тот получит Алтын-Солоны.
     Семиголовый Дьелбеген-людоед прежде всех с белой кошмы поднялся. Он выбежал на зелёный луг, поймал своего синего быка, ухватился за кривые рога и вскочил на широкое седло, чеканенное серебром и бронзой. Яростно крича, свирепо свистя, быка кулаками подбадривая, быстрей волшебной Каан-Кередэ-птицы мчался Дьелбеген-людоед к берегу семи морей, к подножью семидесяти гор с семьюдесятью Вершинами.
     Сын небесного царя Темир-Мизе-богатырь, размахивая восьмихвостной плетью, скакал быстрее ветра на сером, как железо, коне.
     Кобон-Очун силач, сине-серого коня не щадя, летел, как стрела, пущенная с тугой тетивы.
     Семь братьев, на семь медных посохов опираясь, позади всех пешком, не спеша идут. Семь пеших братьев за семь шагов семь верст позади себя оставляют. За семь дней семеро братьев на семь переходов обогнали Дьелбегена.
     Людоед Дьелбеген от злости совсем коричневый стал:
     — У-у-у! Этих братьев я догоню-у-у! Этих братьев я проглочу-у-у!
     И вот братья уже слышат тяжёлый бег быка, уже видят впереди себя на дороге тень бычьих рогов.
     Старший брат вытянул шею, заглотил горное озеро и выплюнул его на дорогу.
     Но уже слышен топот серого, как железо, коня, уже видна на дороге тень восьмихвостой плети Темир-Мизе богатыря.
     Второй брат протянул руку к горному кряжу, выдернул лесистую гору и выставил её на дорогу.
     Но уже слышен звон сбруи сине-серого коня, видна на дороге тень железной трубки Кобон-Очуна силача.
     Третий брат поднял тысячепудовый гранитный валун, сжал в кулаке и швырнул на дорогу острые осколки.
     Семеро братьев первыми пришли к берегу семи морей, четвёртый брат взбежал на семьдесят гор с семьюдесятью отрогами.
     Спасаясь от крика, каким четвёртый брат кричал, убегая от топота, каким четвёртый топал, чёрный марал выскочил на самый высокий утёс семидесятого отрога. Голова его — выше туч, рога за звёзды цепляются.
     Пятый брат сквозь тучи, сквозь облака увидал зелёные рога с семьюдесятью отростками, снял с плеча железный лук. Он тетиву резко натянул, даже лопатки за спиной стукнулись, и от большого пальца правой руки дым пошёл. Быстрая стрела маралу сердце пронзила.
     Много-долго не прошло, вернулись семеро братьев в стойбище Улькер-каана. Они поставили ветвистые маральи рога против серебряной двери золотого шатра, как две коновязи. Аркыт-мешок для кислого молока, сшитый из маральей шкуры, они положили к ногам хана. Плотной тучей расстелился аркыт, половину неба закрыв.
     Улькер-каан, восседавший на золотом троне с тремя ступеньками, на подарки даже не взглянул, в лицо братьям он не смотрит. Один глаз к луне скосил, другой к солнцу:
     — Сам я охоты вашей не видал, песни о подвигах ваших не слышал. Подождем остальных охотников.
     Прежде всех уехавший семиголовый Дьелбеген-людоед вернулся через семь лет. Через десять лет спешился у шатра Темир-Мизе-богатырь. Вместе с ним прискакал Кобон-Очун-силач. Лица их были, как земля, чёрные, песок скрипел на зубах.
     Улькер-каан вздохнул, голову опустил, глаза его туманом заволокло:
     — Свою дочь, Алтын-Солоны, я отдам тому, кто самую красивую сказку споёт.
     — Я, я спою-у-у! — заревел на семь голосов семиголовый Дьелбеген.
     От его пения птицы слетели с насиженных гнёзд; звери, детёнышей своих покинув, ринулись в разные стороны, скот умчался с голубых небесных пастбищ.
     — Однако, вы очень плохо поёте, — сказал Улькер-каан, — замолчите, пожалуйста. Белого скота нашего не гоните, жителей наших не пугайте, стойбище наше не разоряйте.
     Дьелбеген от стыда синим стал, как его синий бык. Быстро вскочил в своё высокое седло и умчался.
     Теперь запел свою сказку молодой Темир-Мизе-богатырь. Вместе с ним пел и Кобон-Очун силач.
     От унылой этой песни, от тоскливых голосов птицы на лету, звери на ходу уснули.
     — Ваша сказка совсем никудышная, — рассердился Улькер-каан, — сейчас же замолчите.
     Кобон-Очун и Темир-Мизе друг на друга не смотрят, собираются, снаряжаются, по домам спешат.
     Шестой брат взял в руки звучный топшур, пальцами тронул струны, грустную песню протяжно запел.
     Пугливые птицы к стойбищу прилетели, слушают. Дикие звери прибежали, слушают. Деревья, хвоей не шелестя, слушают. На сухостое почки свежим соком налились, кожура треснула, молодые листья к певцу, как к солнцу, потянулись. Тёплый-тёплый дождь на стойбище пал, тёплый-тёплый ветер повеял, солнце выше поднялось, и семицветная радуга на плечи певца встала.
     Слов нет — рассказать, до чего красивая была эта песня.
     На далёкие созвездия смотрел Улькер-каан, эту сказку слушая, этой песне внимая.
     Колени его ослабли, нижняя губа вытянулась, слёзы на бороду падают. Четыре дня слушал, головы к подушке не приклоняя:
     — Нет, этих семерых братьев я не могу победить.
     И тут, в одежде, сотканной из лунного света, вышла сама Алтын-Солоны. Седьмой брат на правое колено пал, за правую руку Алтын-Солоны взял:
     — Мы двое один костёр на земле разожжём.
     — Один шатёр поставим, — отозвалась Алтын-Солоны и вместе с братьями стойбище отца своего покинула.
     Улькер-каан нижнюю губу до крови прикусил, ногой топнув, лодыжку свихнул.
     Горькие слёзы Улькер-каана падают на землю густым дождём. Из глаз рвутся молнии, голос громом грохочет:
     — Этих семерых братьев жестоко я покараю.
     А братья в просторном аиле пируют, песни поют. Они справляют свадьбу младшего и Алтын-Солоны.
     Вдруг с неба посыпался огненный град, упало жаркое звёздное пламя.
     — Ой, братья мои, — вскричал младший, — на нас идёт небесное войско!
     Старший брат поднял ледяную вершину горы Белухи, и братья укрылись за ледяной стеной.
     Огненный град обрушился на ледник и стучал не переставая, белое звёздное пламя бушевало не умолкая, и бурные реки талой воды побежали со стен аила.
     — Алтын-Солоны! — гремел Улькер-каан. — Сейчас же домой вернись!
     — Отданная человеку, я с людьми не расстанусь, — ответила Алтын-Солоны.
     Тут с неба звёзды, как мошкара, посыпались, земные угодья поджигая.
     Братья сурово наверх посмотрели:
     — Не даёте нам на земле жить? Хорошо! Мы пойдём к вам на небо.
     Алтын-Солоны, светлая звёздочка, ни на шаг от своего мужа не отступила.
     Поднялись на небо и встали развернутым строем Семеро братьев, и рядом с седьмым братом — верная Алтын-Солоны.
     Открыто отнять дочь Улькер-каан не смеет, всё хочет он со своим воинством зайти с тыла. Но братья всегда настороже, всегда поворачиваются лицом к Улькеру.
     Так вечными противниками стоят они на небе друг против друга.
=============
---------
Юскюзек и Алтын-Чач.
.............
     На краю голубой долины, куда сорока не может долететь, у подножия ледяной горы, на которую ворон не залетает, стоял маленький, как сердце, аил. Из него вился тонкой нитью белый дым. В аиле жил смуглый мальчик Юскюзек.
     Он кормился молоком бурой коровы, играл с желтой козой, ездил на буланом коне.
     Вот раз проснулся Юскюзек, кликнул коня, а коня-то и нет и коровы нет, и коза пропала. На вершину ледяной горы ведут следы семи волков.
     Громко заплакал Юскюзек:
     — Оглянусь назад — кроме тени, нет ничего. Руки подниму — только за уши ухватиться можно. Чет у меня отца, который поддержал бы. Нет матери, что пожалела бы. Птенцу, выпавшему из гнезда, все равно где сгнить. Пока не отомщу волкам, домой не вернусь!
     И ушел Юскюзек от своего круглого, как сердце, аила.
     Идет день. Идет ночь. Вот поднялся он на узкое ребро горы. Шагнул — и скатился в пропасть. Здесь ни солнца, ни луны не видно. Закричал Юскюзек. Этот одинокий плач тронул сердце орла Каан-Кередэ. Сомкнул Каан-Кередэ широкие крылья, камнем упал на дно пропасти, когтистой лапой схватил Юскюзека и поставил его туда, где листья на деревьях не желтеют. Кукушка там нежно кукует весь год.
     Прямо против Юскюзека, на розовой каменной россыпи, лежали семь серых волков, опустив свои черные-морды на твердые лапы. Юскюзек выхватил из-за пояса синий топор.
     — Где мой буланый конь? Где бурая корова? Коза моя где?
     Что дальше было, не помнит Юскюзек. Очнулся он в большой пещере. На полу — медвежьи шкуры. Шелковые занавеси затканы лунным и солнечным узором. Семь. волков подают Юскюзеку золотую чой-чойку с крепким чаем, золотой поднос с жирным кушаньем. Юскюзек, поел.
     — Не хотите ли теперь на свой скот взглянуть? Юскюзек вышел из пещеры. Сытый буланый конь опустил ему на плечо свою шелковистую гриву. Корова пришла с приплодом; коза скачет, бородой трясет.
     — Что подарить вам? — спрашивают волки.
     — Если не жаль, дайте щенка, что валяется у вас под порогом.
     Семь серых волков, как один, спиной повернулись, тяжелую слезу уронили.
     — Берите собаку.
     С розовой каменной россыпи, от вечно цветущей белой черемухи ушел Юскюзек. Шел по зыбким болотам, поднимался на крутые горные перевалы. Шел серым степным песком. Но дороги домой не видно. Юскюзек сел на пень и закрыл глаза.
     — Приди, смерть! Меня, голодного, ты легко победишь.
     Но смерть не пришла. Открыл глаза Юскюзек. Что такое? Стоит перед ним поднос. На подносе сыр и мясо. Поел Юскюзек, отдохнул, накормил щенка. Встал, а перед ним голубая долина и под мышкой у ледяной горы круглый, как сердце, аил. Юскюзек зажег в темном аиле веселый костер и видит: через край деревянной чашки льются розовые сливки, над очагом в медном котле кипит густо заваренный чай. Кто это приготовил?
     Юскюзек лег на козью шкуру, закрыл глаза.
     Всю ночь и все утро лежал не шевелясь. Солнце из-за гор давно вышло, а Юскюзек все лежит.
     В полдень желтый щенок заскулил, завозился. Взвыл раз, взвыл другой, встряхнулся, и упала собачья шкура. Девушка к очагу подошла. Ре серьги — как две луны.
     Брови бархатно-черные. Золотые косы нежно сияют.
     Юскюзек схватил собачий мех, а красавица ударила
     Ладонями по круглым коленям. Открытые глаза полны слез.
     — Отдайте мне мою шкуру! Юскюзек на оба колена пал.
     — Грязными пальцами вас тронуть нельзя. Вопроса вам задать я не смею, почему вы собакой стали.
     — Караты-хан хотел меня в жены взять. Чтобы избавиться от него, мои братья обернулись волками, а я собакой. Зовут меня Алтын-Чач — Золотые Волосы. Отдайте мою шкуру.
     Юскюзек спрятал собачью шкуру в золотой ящик, запер в железный сундук и все это опустил в деревянный ларь.
     Вот как-то раз у Караты-хана пропал белый, как молоко, жеребец с четырьмя ушами. За жеребцом убежал табун молочно-белых кобылиц. Караты-хан сам поехал искать их. Куда только взгляд может достичь, всюду смотрел Караты-хан: белого табуна не увидел. Уже хотел повод обратно повернуть, но вдруг заметил он на краю голубой долины, под мышкой у ледяной горы, тихий свет.
     Присмотрелся Караты-хан: огонь выходит из маленького, как сердце, аила. Подобрал Караты-хан полы шубы хлестнул восьмигранной плетью своего иноходца. Как стрела из тугого лука полетел бурый конь.
     — Э-эй! — вскричал Караты-хан. — Чей аил горит?
     Юскюзек с испугу позабыл достать собачью шкуру. Алтын-Чач выбежала как была.
     И понял Караты-хан: не луна светит, не аил горит, — это волосы Алтын-Чач отражают утреннюю зорю.
     Подобно низкой горе сдвинулись брови Караты-хана. Как бурная река рвет берег, так разорвал, искусал он свои губы. Повернул повод коня и, не оглядываясь, позабыв о своем табуне, проскакал в свой белый дворец.
     Он не может на трон сесть: трон будто раскаленный камень. Он есть не может: будто кость застряла в горле. Из круглой сумки достал бумагу и стоя написал:
     — Я, хан Караты-каан, владеющий всеми народами Алтая, бесчисленным белым и красным, рогатым и однокопытным скотом, вызываю тебя, безлошадного Юскюзека, на великий подвиг.
     Если ты достанешь из орлиного гнезда золотое яйцо, то мои народы, говорящие на шестидесяти разных языках, твоими будут. Мой скот шестидесяти мастей я тебе отдам.
     Но если я, хан Караты-каан, тебя в аиле найду, Алтын-Чач моей станет. Твою голову отрублю — к твоим ногам приложу, твои ноги отрежу — к голове приставлю.
     Эту грамоту писал я, хан Караты-каан, ездящий на темно-буром коне".
     На краю дымохода во дворце всегда сидели два ястреба.
     — Быстрее слов летите! — сказал им Караты-хан. Ястребы, прихватив клювами грамоту, устремились к маленькому аилу, бросили письмо и улетели.
     Алтын-Чач прочла грамоту. Лицо ее два раза потемнело, два раза побелело.
     — Караты-хан велит тебе за золотым яйцом к орлиному гнезду идти.
     С того дня Юскюзек днем без отдыха, ночью без сна шел. Таяли дни, как снежинки. Годы, как змеи, ползли. Летом солнце ему плечи жгло. Когда снег за ворот падал, он зиму узнавал. Шел он, все шел — и вдруг растаяла черная туча. Бронзовый тополь с девяноста девятью сучьями перед Юскюзеком стоит. Из-под корней тополя глядят глаза змеи. На вершине тополя в большом гнезде — два орленка.
     Юскюзек отвел от ледяных зрачков змеи свои теплые глаза. Натянул черный лук. Концы лука сошлись. Юскюзек спустил стрелу. Три змеиные головы покатились в три конца земли. Из змеиной крови черное море налилось. Как вечная большая гора, тело змеи на берегу лежит.
     — Потухший костер кто раздул? Мертвых нас кто оживил? — крикнули орлята.
     Юскюзек вышел из-за тополя.
     Орлята выпростали голые крылья. Юскюзек ухватился за них, и орлята подняли его в гнездо.
     Луна всходила — Юскюзек с орлятами мясо варил, трубку курил. Луна таяла — Юскюзек с орлятами песни пел. Сколько раз вставало солнце, они не считали. Только когда страшный ветер подул, замолкли орлята.
     — Это наш отец и мать крыльями машут. Густой, буйный дождь пролился.
     — Это отец с матерью по нас плачут. Над горами, над реками, над всем широким Алтаем распластались два крыла, это Каан-Кередэ орел летит. И еще два крыла над всей землей распахнулись от
     Восточного конца неба до западного: это летела Каан-Кередэ мать.
     — Чем в гнезде пахнет? — крикнули птицы Каан-Кередэ.
     Как спущенные с тетивы, они рванулись вверх.
     — Кто в гнезде сидит?
     — Отец, мать, под тополь взгляните! — просят птенцы.
     Каан-Кередэ увидели под тополем труп трехглавой змеи. Они пали вниз, как сброшенные сверху мечи.
     Три раза убитую змею глотнули, три раза выплюнули.
     — Какой богатырь врага победил?
     — Пока ваше сердце не успокоится, пока желудок не
     Согреется, пока клювы не высохнут, не покажем, — отвечают птенцы.
     — Верные наши орлята, богатыря покажите! Мы его когтем не зацепим, клювом не тронем.
     Орлята медленно крылья расправили. Робкими глазами смотрел Юскюзек на больших орлов, Каан-Кередэ отец взъерошил перья. Каан-Кередэ мать страшным клекотом заклекотала. Страшным клювом рванула шубу Юскюзека, увидела на его голом плече четыре глубоких шрама. Четыре раза простонала Каан-Кередэ.
     — Когда-то из глубокой пропасти я спасла тебя, Юскюзек. На твоем плече след моих когтей. Теперь ты орлят наших спас. Что хочешь? Зачем пришел?
     — Караты-хан велел мне из вашего гнезда золотое яйцо украсть.
     — Мы с Караты-ханом друзьями не были, — отвечают Каан-Кередэ. — Разве станет он свое добро в чужом гнезде хранить! Золотого яйца у нас нет.
     Тут молодые кости Юскюзека окрепли. Его голос мужским стал. От гнева смуглое лицо его посинело.
     — Если позволите, — сказал Каан-Кередэ отец, — я отнесу вас к вашему стойбищу.
     Сел Юскюзек на широкую спину Каан-Кередэ отца. Вцепился в темные перья. Как летел, не видел. Сколько летел, не понял. Куда попал, сам не знает. На этом стойбище никогда не бывал.
     В пустом поле только один развалившийся шалаш стоит. В шалаше — черный, гнилой старик. Передние зубы у старика выпали. Усы побелели. Ноги крепко спутаны тугим ремнем. Шея зажата деревянной колодкой.
     — Откуда ты, милый мальчик, пришел?
     Дал старик Юскюзеку ломоть курута', угостил его молоком. Поздно вечером к шалашу подошла старуха. Хотела курут пожевать — не нашла. Хотела молока попить — чашка пуста. Подняла старуха деревянный костыль и стукнула старика по голове:
     — Последний кусок проходимцу отдал! Как теперь будем жить?
     — Шибко не брани меня, старуха. Жив ли, умер ли наш сын, мы не знаем. Я этого голодного накормил, — может быть, и нашего сына люди не оставят.
     В полночь старик уснул.
     А старуха, думая о молоке и куруте, заснуть не может.
     — Курут — сыр, приготовленный из творога, оставшегося после гонки араки. Плитку этого сыра сушат над костром в дыму.
     Со злобой взглянула она на голую спину Юскюзека. Увидела родимое пятно. Встала старуха, старика трубкой тычет. Старик проснулся, потускневшие глаза налились слезами.
     — Э-эй, мальчик, юноша! Проснись! Ты огонь наших глаз. Ты кровь нашей груди. Ты наш единственный сын. Тебе только год был, когда мы подать Караты-хану не смогли уплатить. Нас поймали, связали, далеко увезли. С тех пор о тебе не слышали. Свою смерть мы на девять лет оттянули. Хотели хоть перед смертью тебя увидеть. Юскюзек поцеловал горячими губами сморщенный рот отца, черные губы матери. Твердыми ладонями погладил их белые волосы.
     Старики как сидели — так вечным сном спят. Из дому Юскюзек вышел дитятей. Из орлиного гнезда юношей улетел. Теперь Юскюзек зубы стиснул, выпрямил плечи. Он возмужал, созрел, человеком стал.
     Караты-хан ночью не спит. Днем не спит. Все время
     На ходу живет. Он ждет вести о гибели Юскюзека, хочет скорее жениться на Алтын-Чач.
     — Эй, раб! Ступай в сердцеподобный аил. Посмотри,
     Плачет там или смеется Алтын-Чач. В тот же день обратно вернись, мне правду скажи.
     Пятясь, вышел раб из дворца. Быстрее темно-бурого иноходца устремился к аилу Юскюзека. В тот же день вернуться ему приказал Караты-хан. Раб спешил. Раб не останавливался. Раб одним глазом взглянуть хотел — и обратно бежать. Но только полглазом увидал он Алтын-Чач — и забыл, зачем шел. Рот широко открыл, не мигая на Алтын-Чач смотрит.
     Волосы ее золотые, как осенние березы. Ресницы — густая хвоя.
     День сидел и ночь сидел раб у раскрытой двери Он не знал, зачем шел. Забыл, куда должен идти.
     На второй день земля и небо покачнулись. Черный вихрь ударил. Как сухой лист, взлетел вверх аил Юскюзека. Ездящий на темно-буром коне Караты-хан раба за косу схватил. — Ты как смеешь смотреть на Алтын-Чач?
     Намотал Караты-хан косу раба на свою медную руку и перебросил его через две горы…
     С сердцем холодным, как вечный камень, с черным сердцем вернулся домой Юскюзек.
     — А, это ты, Юскюзек! Где золотое яйцо? Ременной плетью ударил Юскюзека Караты-хан. Питающийся человеческой кровью Караты-хан! — крикнул Юскюзек. — Хвастаясь силой, не бей слабого. Злым языком молчаливых не оскорбляй. Под худым седлом ходит добрый конь. Под рваной шубой может оказаться богатырь непобедимый.
     Схватил тут Юскюзек Караты-хана за соболий ворот и стащил с темно-бурого коня.
     Караты-хан обеими руками обхватил Юскюзека. Началась великая борьба. Семь лет тягались. По щиколотку уходили их ноги в землю на твердом камне. По колено увязали в рыхлой почве. Ни один не упал. Ни одни не коснулся земли рукой. Девять лет боролись. Земля дрожала от их борьбы. Горы прыгали, как сарлыки', а холмы, как лани. Озера вышли из берегов. Реки бросались с камня на камень в разные стороны.
     Вот Юскюзек уже тронул землю левой рукой и правым коленом тронул.
     — Эй, братья волки! Ой, орлы Каан-Кередэ, помогите! Раскинув крылья над горами и долинами, прилетели орлы. Серые волки, как серые вихри, в семь глотков сожрали темно-бурого иноходца, семь раз выплюнули. Орлы Каан-Кередэ железными когтями подцепили Караты-хана, унесли его на дно неба и сбросили оттуда на вечный горный ледник. Собакам куска мяса не осталось от тела Караты-хана. Иголкой раз поддеть не осталось куска от шкуры Караты-хана. Ветер развеял прах его, словно пыль.
     Как с тех пор жили Алтын-Чач и Юскюзек, что стало с семью волками, где теперь птицы Каан-Кередэ, никто мне не мог рассказать.
===================
---------
Ячменное зерно.
.............
     Хорошие дни не забываются, добрые дела — вечно в памяти. В давние времена порхала по нашим лесам весёлая синица, насвистывала свои песенки.
     Однажды в зимнюю пору навалилась беда: из чёрной тучи хлынул дождь. И не утихал девять дней. А на десятый день за-пощёлкивал мороз, и вся земля покрылась толстой коркой льда. Животные копытами пробить его не могли, зубами не могли прогрызть. Ни одной травинки нельзя было достать. Весь скот погиб голодной смертью.
     Люди позабыли вкус мяса. В котлах кипятили пустую воду. Старики умирали от голода. Крепкие молодцы обессилели. Девушки разучились улыбаться. Беда придавила всех, как тёмная ночь. Вместо песен — всюду глухие стоны. Даже птицы приумолкли. Только синица насвистывала свои простые песенки. А когда увидела умирающих людей — задумалась:
     — «Как им помочь? Как спасти народ от голодной смерти?».
     Много раз ей случалось летать далеко в степь. Там она видела русских людей. Те люди жили в домах. Землю пахали, хлеб сеяли. Женщины пекли калачи в жарких печах. Перелётных синиц хлебными крошками подкармливали. Вкуснее тех крошек ничего на свете нет!
     Синица всё припомнила и, бойко подпрыгнув на ветке, людям гор сказала:
     — Я вам помогу.
     Она взвилась в воздух и полетела в сторону степей.
     Умирающие люди проводили её глазами и вздохнули:
     — Разве такая маленькая птичка может спасти народ? Не под силу ей.
     А всё-таки посматривали туда, куда она улетела, и ждали.
     Солнце поднялось высоко, весеннее тепло растопило ледяную корку. Загремели ручьи, зазеленела молодая трава. Голодные люди, едва передвигаясь, выкапывали из земли и ели корни травы кандык. А сами всё посматривали вверх:
     — Не видно синицы.
     — Наверно, злой коршун настиг, острыми когтями разорвал, кривым клювом расклевал.
     А бойкая синица всё летела и летела высоко над землёй. В степях шумел ковыль, берёзки начинали одеваться зеленью.
     Русские мужики пахали землю. На межах — мешки с семенным зерном: пшеница, рожь, ячмень.
     Синица покружилась над мешками, а взять зёрнышко без спроса не посмела. Ударилась она об землю и стала молодой девушкой. Щёки лесными пионами горят, глаза на чёрную смородину походят. Брови — словно крылья птицы в полёте.
     Подошла девушка к пахарю, поклонилась в пояс и рассказала, что в горах голодают люди.
     — Дай мне пшеницы, — попросила она.
     — В горах лето короткое, пшеницу осенний мороз убьёт, — сказал пахарь. — Я дам тебе ячменного зерна.
     Он насыпал ячменя в мешок и отдал девушке. А чтобы она не запоздала, подвёл ей заседланного коня.
     Девушка поблагодарила пахаря и помчалась в горы. А там, за высокой синей скалой, её поджидал белый волк с хвостом в шестьдесят аршин. Пасть раскрыл, зубы навострил. Ноги у него напряжены, как тетива лука. Вот-вот на коня прыгнет, девушке перервёт горло. Она уронила мешок, и ячменное зерно рассыпалось по камням. Конь повернулся и быстрей стрелы полетел домой.
     Девушка опять обернулась синицей, спрыгнула на землю и стала набивать клюв драгоценным зерном.
     Белый волк бросился на неё, хотел смять, зубами разорвать, но бойкая птичка ускользнула от него. В зубах у волка осталось одно пёрышко.
     Волк ударился о землю и стал зайсаном. Остатки рассыпанных ячменных зёрен собрал в приподнятую полу широкой шубы и стал горстями кидать в ненасытный рот.
     Синица вернулась к нашим людям и отдала им ячменное зерно.
     Снова обернувшись девушкой, она рассказала, как русские землю пашут, хлеб сеют, как в жарких печах пекут калачи.
     В долине взрыхлили землю, посеяли зёрнышки. Осенью собрали урожай. Из ячменных зёрен женщины приготовили муку — талкан. Стали чай пить с талканом. Хорошо!
     Про голод скоро все забыли. На лицах парней появились улыбки, девушки запели песни.
     В ту осень в горах играли свадьбы. К девушке, которая принесла ячменное зерно, сватались многие женихи. Все нахваливали её. Ей надоело слушать льстивые слова, и она опять стала синицей.
     Всю зиму по стойбищам летала и распевала свои простые песенки. Подлетит к юрте, сядет на ветку дерева и начнёт посвистывать. И всем казалось, что пташка рассказывает про русских. Как они в домах живут, какие вкусные калачи пекут.
     И наши люди решили перекочевать поближе к русским. Там они научатся дома строить, для скота сено косить, из муки для себя хлеб стряпать.
     Так и сделали.
     Жизнь хорошая пошла!..
=============