Из Черного ягеля

 сделал картинку, не знаю, похож или нет... на Качуру
***
Страна оленьих следов»
КАМЕНЬ МОЛЧАНИЯ

Иди в страну Нгуа и там найдешь Камень Терпения и Скалу Молчания. Иди и выслушай, и послушай их. И что они тебе скажут.
Хочешь ли ты, чтобы все вернулось назад? Чтобы все люди вернулись, и время стало бы снова светлым и теплым? Чтобы случилось чудо, и мир вернулся бы в то состояние, которое было до этого? Ты видел сон, который предупреждал тебя и других предупреждал, что может случиться, если вы не образумитесь. И этот сон закончится. Где сожаление, где раскаяние, где понимание своей вины?

Нет. Даже если все теперь обретут новое видение, новое желание жить совсем по-другому, совсем иначе, чем жили до этого, сон твой невыносимый и страшный продолжится. Некуда девать эти события и эти дни из памяти Земли. Они не могут просто раствориться и уйти, как туман. Слишком велика тяжесть нынешнего времени, велика вина людей сего дня.
Ты должен стать другим. И все, кто с тобой, должны принять очищение, исправить себя, свои шаги, свои мысли.

Это воочию, ощутимо и до мозга костей проницающее. Закон неотвратимости возмездия и обычное человеческое, как у травы, легкомыслие. Было дано им время, и они могли что-то решать, что-то исправить – у них не нашлось на это желания, силы и разумения. И даже инстинкт самосохранения не сработал. Они участвовали в ежедневном мучении и издевательстве над природой, над живым миром. Они даже не думали об этом, что есть такая связь, и что земля может быть чрезвычайно чувствительной и ранимой.

И теперь они в слезах, и теперь они посыпают головы свои пеплом, вкушают из чаши страдания и не освобождены от него. И горестно желают, чтобы дана была им новая попытка – жить с этого дня и часа светло и чисто, в ладу со всеми духами и мирами. Хорошо это. Только где же вселенная найдет такой силы лекарство и где она возьмет эту невосполнимую энергию, которая может повернуть время вспять, вернуть людям солнце и свет, и радость? Если ничего из этого нет в самом человеке! И о каком же раскаянии здесь говорить?

***
…Путымские улицы являли собой последний день Помпеи. И даже не день, а недели и долгие месяцы, потянувшиеся безрадостно после последнего дня.
Закрученные и погнутые взрывной волной фонари и столбы торчали, как причудливые антенны, из груд битого кирпича, разломанных как попало панелей. Расколовшийся бетон там и сям обнажил, словно стебли фантастических цветов, кривые прутья ржавой арматуры. То, что раньше было домами, зданиями, гостиницами и торговыми центрами теперь походило на живописные декорации нарочито развороченного города – без окон, крыш, стен и горшков на подоконниках. Как будто совсем недавно здесь снимали «Пейзаж после битвы». И бросили, как попало диваны, шкафы, холодильники, покореженные автомобили и массу другого теперь уже никому не нужного хлама. Киносъемочная группа вдруг куда-то срочно уехала, возможно, снимать какие-то другие важные для фильма эпизоды, а разбирать декорации оказалось некому.
…На одной из улиц опустевшего и почти что безлюдного города сухощавый и сутулый мужчина средних лет ломился в закрытые двери полуразрушенного здания - тупо и беспрестанно стучал и дергал массивную ручку. Он не отходил от двери ни в стужу, ни в дождь. И уставший от дневного труда, ложился тут же у порога, кое-как коротал ночь, укутавшись в зябкое из тонкой ткани пальто, едва прикрывавшее ему куцым воротником с жалким кусочком каракуля нос. Но и среди ночи, бывало, мужчина неожиданно вскакивал и снова принимался стучать по двери. Впрочем, никто в это время не мог сказать определенно, а когда в Путыме ночь, а когда день. Время не имело никакого значения.
- Успокойся! Разве не видишь, в этом доме давно уже никто не живет?! Да и как тут жить?! Третьего этажа, вообще, нет. На втором один угол остался, - увещевал ломящегося случайный прохожий, волоча по грязному снегу длинные поломанные половые доски, подобранные где-то рядом в развалинах и годные для костра.
А бедолага, с крайне измученным и огорченным лицом, никого не слушал. Напротив, с еще большей настойчивостью стучал и колотил по двери. И казалось, прислушивался, нет ли кого-то с другой стороны? Хотя оно и так с улицы хорошо было видно через пролом в стене, что на лестничной площадке явиться некому, ибо и площадка сама давно уже обвалилась, и лестница уже никуда не вела.
Какой-то шутник из других прохожих, не в силах превозмочь сострадание к ломящемуся, понаблюдав с полчаса за этой унылой сценой, сам проник через разрушенную стену по другую сторону двери и уже оттуда попытался силой отворить её. Но у него ничего не получилось. Дверь крепко держалась давно уже бесполезным замком. Человек попытался примерить в скважину найденные в своих карманах ключи, но и из этой затеи ничего у него не вышло. Тогда через ту же стену вышел он снова на улицу к подъезду, тронул за рукав стучавшего:
- Если тебе сильно туда надо, то давай иди за мной, вот в этот пролом, и ты сам увидишь, там же никого нет! Здесь никто не живет.
Отчаянный бедолага отвернулся от двери и навязчивого помощника, открыв свое обезображенное страданиями лицо, и возвел очи к небу, будто бы там, за мглою и где-то за звездами, искал помощи и ответа. А прохожий подумал, что таким образом этот несчастный просит его уйти, оставить в покое и никак не мешать ему стучать.
- Но зачем же ты стучишься?!
Над этим вопросом многие в городке ломали себе головы, однако, пожав плечами, скоро уходили по своим делам.
Можно подумать, они у них, дела эти, были намного важнее занятия сего самого бедолаги!

КОЛЕСО КАЧУРЫ

Парни пошли на ночную рыбалку
Треск костра разрывал тишину тундры. Огонь то взлетал, то оседал, и тогда казалось, будто сама ночь наклоняется ближе к людям, чтобы подслушать их разговор. Искры уносило ветром в темноту. Они летели над снегом маленькими красными духами и быстро гасли, не выдержав северного холода.
Поодаль стояли олени. Иногда один из них тяжело переступал ногами, встряхивал рогами или выпускал из ноздрей густой пар. Собаки давно свернулись клубками возле нарт, но не спали по-настоящему — только дремали, время от времени открывая глаза на ветер.
Тундра слушала.
И двое юношей у костра тоже это чувствовали.
Один — Аян — родился здесь, среди холмов, снега и долгих кочевий. Лицо его уже успел обветрить север, а глаза были такими, какими становятся глаза у людей, привыкших смотреть далеко — за горизонт, за пургу, за человеческую суету.
Другой — Лёша — был городским. Из Путыма. Из мира подъездов, экранов, автобусных остановок, школьных кабинетов, сериалов и тревожных новостей. Но после Угара весь прежний городской мир сгорел в нем так же быстро, как сгорели подстанции, витрины и рекламные вывески.
Теперь они сидели рядом, будто всегда были братьями.
— Ну это же колдовство в чистом виде… — проговорил Лёша, нервно вороша палкой угли. — Без ритуала ничего не получится. Без заговора. Без… ну я не знаю… молитвы какой-нибудь.
Аян молчал. Смотрел в огонь. Будто пытался увидеть там что-то очень старое.
— Наши старики духов кормили, — сказал он наконец. — Шаманы тоже жертвы приносили.
— Нет, — резко возразил Лёша. — Только не жертвы.
Он сказал это слишком быстро, будто испугался самого слова.
— Нельзя. Понимаешь? Нельзя кровь. Это сразу неправильно. Чем мы можем заплатить природе? Олешкой? Так олень и так ей принадлежит. И кровь — ее. И земля — ее. Получается, мы просто берем у нее же и обратно суем как взятку.
Аян кивнул медленно.
— Тогда что?
— Не знаю…
Лёша поднял голову к небу. Оно висело над тундрой огромное, темное, с редкими звездами, похожими на проколы в старой шкуре мира.
— Может, от себя что-то нужно?
— А будто бы мы сами себе принадлежим? — тихо спросил Аян.
Лёша замолчал. Костер потрескивал. Где-то в темноте коротко звякнул оленьий колокольчик.
— Неужели… себя надо калечить? — наконец проговорил Лёша. — Или вообще… убить?
— Вряд ли, — Аян покачал головой. — Это слишком просто. Старики говорили: духи любят дураков меньше, чем жадных.
Лёша невольно усмехнулся. Потом снова посерьезнел.
— Тогда как?
Аян долго не отвечал. Смотрел на огонь. На угли. На белый ягель возле камня, чуть припорошенный снегом.
— Старики говорили, — произнес он наконец, — что в ягеле есть правда земли.
Ветер качнул пламя. Тени на лицах дрогнули.
— Я слышал, — оживился Лёша. — Когда приходит Качура, ягель чернеет.
— Да.
— А если он снова станет белым?
Аян посмотрел на него внимательно. И Лёша вдруг почувствовал: разговор перестал быть просто разговором. Словно тундра придвинулась ближе. Словно сам воздух начал слушать.
Они говорили про Колесо Качуры. Про древнюю силу погибели. Про то, что где-то в Путоранах есть камень Молчания и скала Терпения. И там же лежит исполинская конструкция из концентрических кругов — не вертикальное колесо, как мельничное, а огромное, распластанное по земле.
Но и камни те — лишь верхушка. Следы. Шрамы. Само Колесо скрыто глубже — в недрах земли, в магнитном дыхании планеты, в каком-то древнем поле, которого современная наука даже не умеет назвать. Старики говорили: когда-то были люди, умевшие вращать это Колесо. Они двигали время. Ускоряли его. Замедляли. Отматывали назад. И сначала им казалось, что они почти стали богами. И докрутились! С Колесом этим. Земля не выдержала. Вулканы ожили. Потопы. Лед. Огонь. И вся та древняя цивилизация сгинула, будто ее никогда не существовало.
Только Колесо осталось. Огромное. Невидимое.
— Вот и получается, — тихо сказал Лёша, — что теперь каждый человек просто идет по уже готовому кругу. По часам. По минутам. И никуда не денешься.
— Старики говорят, в Путоранах это Колесо ближе всего к поверхности, — ответил Аян. — Там Спасение.
— Но как его провернуть?
Лёша говорил почти с отчаянием.
— Вот в кино всё просто. Взял пульт, нашел кнопку. Перемотал. Исправил ошибку. А тут…
Он оглянулся на темную тундру.
— Тут ведь самому внутри этого кино жить приходится.
Аян поднял голову. И вдруг сказал совсем не по-молодому:
— Потому и страшно.
Молчание снова присело между ними. Большое. Настоящее. Только костер трещал.
И ночь дышала вокруг.
— Может быть, — медленно произнес Аян, — Колесо Качуры — это вообще не механизм.
— А что тогда?
— Мы сами.
Лёша нахмурился.
— Не понял.
— Старики говорили: пока человек жил в согласии с землей, время текло правильно. Лето было летом. Зима — зимой. Олени знали тропы. Рыба шла в реки. Люди не торопили мир. — Он поднял веточку ягеля. Белую. Хрупкую. Почти невесомую. — А потом человек решил, что он умнее земли.
Лёша смотрел в костер молча.
— Вы, городские, оторвались от природы, — продолжал Аян. — Но и мы тоже. Когда пришли буровые. Когда тундру разрезали дорогами. Когда детей начали увозить в интернаты. Когда мы стали жить по чужим часам...
Ветер вдруг налетел сильнее. Костер пригнулся. Олени зашевелились.
— Ты сказал — ягель чернеет, — прошептал Лёша. — Значит, земля болеет?
— Да.
— А что ее губит?
Аян задумался. Потом сказал:
— Страх.
И это слово будто осталось висеть над огнем. Как мерцание.
— Страх, — повторил он. — Жадность. Разъединение. Люди перестали чувствовать, что они часть одного мира. Каждый начал жить только для себя.
— Значит, чтобы повернуть Колесо…
— Нужно сначала повернуть что-то внутри себя.
Лёша смотрел в угли. Там медленно оседал красный жар. Похожий на сердце земли.
— Но мы же никто, — тихо сказал он. — Два пацана у костра.
Аян впервые за вечер улыбнулся. Очень слабо.
— А старики говорят: любое большое движение начинается с того, что кто-то первым услышал правильный ритм.
Где-то далеко в темноте прокричала птица. И сразу снова стало тихо.
— Нам не кнопку искать надо, — сказал Аян. — Не рычаг. Не заклинание.
Он посмотрел на тундру. На снег. На оленей. На звезды.
— Нам надо снова научиться слышать жизнь.
Лёша поднял голову. А ветер всё шел над тундрой. И казалось, будто где-то очень глубоко под землей, под мерзлотой, под камнем, под древними горами Путорана, действительно лежит что-то огромное. Спящее. Ждущее. И, может быть, уже начинающее медленно поворачивать свое невидимое Колесо.

ИЗ ГЛАВЫ НЕБО И ЗЕМЛЯ. ЛЕТЧИКИ
Сюжетная линия:
Трое из уголовников отделяются, сбегают из группы Тюрикова, потому что в их составе один из тех, кто участвовал в похищении баржи с промтоварами. Он соблазняет Чалого и товарища предложением найти тот товар, потому что знает, где они его спрятали. Этой тройке удается угнать лодку у рыбаков, потому что Леший знал, где эта промысловая точка, и они добрались до нее. И пошли по реке. Таким образом они и попадают на Купол. Ниже по течению.
Игоша и Жердяка остаются с Тюриковым. Тюриков далее следует по направлению к реке и повторяют путь. Здесь же группа Тюрикова встречается с Панкратом и выручают его.

"А ты почему не пошел за Чалым? А потому что должок у меня есть. Расквитаться надо. Тогда можно идти, куда хочешь".

— Оу, вы что-то не по масти прете, куда вы спешите? К хозяину в гости? О чем вообще разговор? Что за вопросы, типа хочу по блатному разговаривать, вы что реально олени или вам воля надоела? Вы чё из себя корчите блатных и нищих? Хотите по фене базекать? Так вперёд пробейте кому-нибудь башку и заедте по гоп-стопу чтоб жизнь малиной не казалась! Чушки, за базар людей подтягивать собрались, эти люди вам темы выведут, что вы дятлы в шерсть заедете на раз и отмазка по незнаке не проканает, раз вы, долблебы, мурчать собрались!
— Не мороси.
— Посшибать рога козлу тут одному святое дело а там и в семью вернуться не западло.
— Не знаю, не знаю, попал на вопрос, рассказать одному надо откуда в хлебе дырочки...

Нос всегда вставлен между глаз. У нормального человека это так, чтобы было легко наблюдать за его кончиком. А у Игоши нос начинался сразу с бровей, ну, точно, орлиный, или как у вороны, а маленькие глаза стояли широко и пониже, потому он в разговоре всегда наклонял голову и поворачивал одну часть лица в сторону собеседника, и также поступал, если хотел рассмотреть что-нибудь поближе, и не думал о том, что его хитрый профиль мог кого-нибудь раздражать или настораживать. Заносчивость сидела в нем с малолетства, за что нередко получал щелчки и оплеухи от взрослых, но она же, эта колючая скверна в характере, еще имела себе в напарниках ехидство, что в не каждой компании поддерживалось. При небольшом росте и коренастой фигуре, с угловатыми и плотными плечами он чем-то походил на дерзкого кабанчика и в обычных стычках с уголовной братией мог брать верх и считаться не самым удобным противником. Потому что бил он исподтишка, всегда внезапно, сверху и дугой из-за плеча. И так часто у него получалось, сразу сбивал с ног, а потом не давая опомниться, молотил со всех сил и куда попало. И это работало. И заставляло многих держаться от него подальше. Да толку-то что: он сам, бывало, подкатывал, когда хотел, шел на сближение, скривив рот в усмешке и наклонив, как ястреб, хищный клюв.
С Тюриковым он так себя и повел.
 
***
Тюриков с детства готовил себя в летчики. Вестибулярный аппарат тренировал, литературу про самолеты и авиацию штудировал, в небо глядел жадно и торжественно, и в секции спортивные ходил, борьбой занимался, боксом увлекался и даже выступал на соревнованиях – это для того, чтобы на земле твердо стоять ногами, и чтобы характер себе воспитать годный для неба и летчика-истребителя. 
Конечно, и через многие годы эти тренировки Тюрикову многажды раз выручали, бывало, и по службе, бывало, и в быту или в отпусках.
Пригодились они и сейчас. Он легко уклонился от зловещего удара Игоши и шагом вперед с разворотом всего корпуса встретил кулаком в подбородок провалившегося в момент атаки соперника. Уголовник на миг замер в полусогнутом виде и тут же завалился в вытоптанный снег.  Под ноги Тюрикова. Другие со злыми лицами и сжав кулаки попытались идти на сближение слева и справа, и один – тот самый Шепелявый, и тот же Чалый даже попытались зайти сзади.
…Да, это задорная память из юности. Как Тюриков боролся за свою мечту. Однако в истребители его не пустили – медики нашли не годным по причине не очень крепких зубов, так как к семнадцати годам он уже имел одну пломбу среди коренных. В общем, повезло ему, в военно-транспортную авиацию пустили. Уже в конце первого курса вкусил самостоятельный полет на «якушке», учебном самолете. На четвертом уже в живую попробовал "рога" транспортника…
И здесь экипаж не оставил командира один на один с зековской компашкой.

ВРЕМЯ УГАРА

В ангаре бывшей ремонтной базы пахло соляркой, мокрой одеждой и супом из оленьих костей. Суп варили уже третий день подряд в одном и том же огромном баке из-под технической воды. Бульон был мутный, жир на поверхности плавал серыми островками, но люди всё равно подходили с кружками и мисками.
Снаружи ветер гонял по двору снег вперемешку с угольной пылью. Иногда казалось, будто сама тундра начала понемногу обугливаться.
В дальнем углу ангара спорили. Спорили давно. С хрипотой. С усталостью. Так спорят люди, у которых уже почти ничего не осталось, кроме слов.
— А я тебе говорю, — сердился мужчина в старом летном комбинезоне, — не бывает такой катастрофы просто так. Земля тоже терпеть умеет только до какого-то времени.
— Земля… — усмехнулся кто-то. — Она чего, живая что ли?
— А ты у ненцев спроси.
— Или у нганасан.
— Или у стариков.
— Они тебе расскажут.
Высокая женщина в шерстяном платке подняла голову от кружки.
— У авамских говорят: земля — это важенка. Олениха, значит.
— Ну и что? Чего такого?
— А вот чего! Люди у нее на спине живут. Пока она терпит — живут.
— А потом?
Женщина пожала плечами.
— Потом стряхивает. Наверное.
Некоторое время молчали. Только ветер бил в железные ворота. Да суп булькал.
Потом молодой парень с обожженными ресницами вдруг сказал:
— Ну и правильно стряхнула.
На него оглянулись.
— А чего вы смотрите? Всё же угробили. Реки загадили. Рыбу извели. Оленьи тропы трубами перерезали. Тундру гусеницами располосовали.
— Это не мы.
— А кто?
— Начальство.
— Начальство тоже не с Марса прилетело.
Кто-то нервно засмеялся. Кто-то выругался. Пожилой мужик в камуфляже ковырял ложкой в пустой миске.
— Велика Россия… — пробормотал он.
— И чего?
— А того. Куда ни пойдешь — везде либо бардак, либо начальство.
— Не одно и то же разве?
Смех прошел по ангару. Тяжелый. Нехороший. Возле буржуйки сидел Веретенников. Молчал. Слушал. Он давно заметил: после Угара люди стали говорить иначе. Будто у многих внутри что-то лопнуло. Раньше боялись. Оглядывались. Подбирали слова. А теперь — словно прорвало.
— Государство… — начал кто-то из темноты. И сразу осекся. Будто сам не понял, зачем полез в эту сторону. Но другой уже подхватил:
— А чего государство? Оно раньше было. Как оболочка пустая. А счас раз - и схлопнулась. Теперь только печати да папки остались.
— И автоматы.
— И те не везде.
Высокая женщина снова вмешалась:
— Вы всё власть ругаете. А сами-то? Пока тепло было, пока магазины ломились — все молчали.
— А ты не молчала?
— И я молчала.
Она сказала это спокойно. И оттого стало еще тише. Мужчина в летном комбинезоне вдруг ткнул ложкой куда-то в сторону темных окон.
— Видели Горнильск перед тем, как всё навернулось? Небо над ним будто шампурами прошили.
— Видели.
— А ведь красиво было. Как ночью.
— Да. Как на Новый год. Палили как попало.
Кто-то хрипло засмеялся. Потом заговорил старик-ненец, сидевший отдельно возле стены. До этого он молчал весь вечер.
— Священные места уши имеют.
На него обернулись.
— Чего?
Старик медленно поднял глаза.
— Земля слушает. Долго слушает. Потом отвечает.
— И как она ответила?
Старик посмотрел на людей так, будто удивился самому вопросу.
— А вы не видите?
Снаружи вдруг взвыла железная вывеска. Ветер дернул ее так резко, словно кто-то огромный пытался сорвать ее с креплений.
Женщина в платке перекрестилась. Кто-то нервно сплюнул. А парень с обожженными ресницами тихо сказал:
— Наступает время Угара.
И почему-то после этих слов никто уже не засмеялся. Только суп продолжал медленно булькать в железном баке. Будто сама жизнь скукожилась и старуха с косой еще не решила: остаться ей с людьми — или тоже уйти куда-нибудь подальше, в тундру.

ГДЕ-ТО В ГОРНИЛЬСКЕ

– Фуф! Не могу никак привыкнуть – по ним шмалят, по оленям этим, а у них глазищи, как яблоки огромные, только темные цветом, как опал шоколадный, такие огромные! Смотрят и смотрят… – проговорил Валерка, опустив взгляд на почерневший стол. В руке у него был стакан, наполовину наполненный мутной жидкостью. Это в Горнильске некоторые доморощенные сомелье так хитро разбавляли спирт – добавляли в него растворимый кофе. Чтобы осел на дно, придавив под собой сивушные всякие добавки и прибавки.
– А ты в глаза им не смотри! Дурачок! Шмаляй да шмаляй! – отозвался Петруха, опершись локтями о стол и вытирая ладонью потное лицо. – Чего уж теперь об этом думать? Сделано дело.

В деревянной хибаре на окраине Горнильска, окруженной покосившимся забором и обгоревшими от времени столбами, сидели двое. Это были Валерий, известный местным как Валерка Суховей, и Петр, прозванный Петрухой-зубастым. Оба сгорбились над самодельным столом, где стоял литровый пузырь с мутной коричневой жидкостью, и вяло переругивались.

– Слышь, наверное, кофе у тебя немножко того, не в кондиции. Видишь, муть какая-то стоит, не оседает! – нервничал Петруха.
– Говорил же я тебе, не надо нам туда соваться, – ворчал в это время Валерка, не вникая в слова сотоварища, он опрокинув очередную дозу шила. – Теперь и эти проклятые туши по всей реке, наверное, всплывают, и шуму от них только больше. Всех собак на нас спустят.
– А куда же не надо, Валера? Ты это скажи в лицо тем, кто нас туда и отправил! – огрызнулся Петруха, тыкая пьяно пальцем в сторону бутылки на столе. – Знаешь же, приказов начальства не обсуждается. Мы делаем, что велено. Кто нас слушать будет?
– А ты думаешь, им до нас дело есть? – хмыкнул Суховей. – Как затевали на переправе стрелять, так ведь и знали, что по трупам рано или поздно след найдут.
– След найдут, а нас – нет, – отмахнулся Петруха. – Это ты закрепи у себя в уме!

Мы – никто, и зовут нас никак. Да и кто проверять станет? Вся эта тундра – жопа безразмерная. Следы в воде тонут, а нас давно уже в расчет не берут.
Валерка снова налил себе и Петрухе, но взгляд его потемнел.
– А что, если найдут? Если всплывет, кто команду давал? Мы-то здесь в тепле дырявом сидим, а они на своих Канарах живут да радуются.

Петруха отхлебнул прямо из горла, чем и насторожил Валерку.
– Мне один из местных, не знаю, долганин он или нганасанин, говорил, что у оленей, как и у людей – глаза самое главное, они как бы душа от самой земли получена, дух ее какой-то! – Валерка подался вперед, будто искал в лице собеседника хоть намек на понимание.
– Что ты мелешь? Душа, дух, глаза?! Нагородил фантазий. Мне один из таких умников тоже грузил под водочку, что сама земля – это олениха, а то, что там трава всякая, мхи – так это будто бы ее шерсть! Да ты его знаешь, он языки изучает, байки тундровые, по фамилии Лабанаусках Гена, литовец сам. Я его спрашивал однажды: «А как ты сам на Таймыре оказался?» Говорит, что его родители из ссыльных, еще со сталинских времён местные лагеря прошли, комбинат наш поднимали из котлованов, лесные братья, короче, значит, фашики они недобитые…
– Но насчет души, если хочешь знать, так все говорят. И в тундре, и даже в нашей церкви люди про эти вещи тоже что-то знают.

– А ты поменьше слушай хрень всякую, особенно от этих, местных, – резко отмахнулся Петруха, осушив стакан одним глотком. – А то в полярную ночь в квартирке горнильской своей на стены полезешь – от мыслишек дурацких. Здесь многие на стены лезут, как начинается эта темнота. С крышей тогда, ну, чердаком, понимаешь, проблемы конкретно возникают. Пока пузырь не возьмешь, водочки стаканчик один, другой не опрокинешь…, – Петруха опять махнул рукой. – Да я же сам по телеку видел, врач из Москвы, он нас тут три месяца изучал, как влияет Север на психику человека, так вот он так и сказал: без пузыря здесь в полярную ночь никак! И лучше выпить, чем белочку дожидаться, и чтобы чердак не поехал.

Валерка отвел взгляд в сторону, нервно переставил посуду и закуску на столе.
– А ты, Петруха, не боишься, что кто-нибудь из них, местных этих, нас потом найдёт? Или узнает, что мы там натворили? Они ведь, говорят, как волки – след любой чуют, придут откуда не жди.
– Кто найдёт? Кто узнает? – Петруха усмехнулся, но в его голосе чиркнула едва уловимая нотка беспокойства. – Да кому мы нужны? Валера! Кто нас искать будет? У нас с тобой ни имени, ни роду. Вся эта тундра – она бездонная. Там следы в снегу тонут, а уж тем более – в воде.
– Может, оно и так, – нехотя согласился Валера, но в словах его не было уверенности. – Только вот глазищи эти оленьи из головы моей никак не выходят. Как глянут, так будто и спрашивают: зачем? Зачем, мол, это вы, братцы, смертушку вкруг себя наводите? А ответа нет.

– Хватит тебе! – Петруха рассерчал, стукнул кулаком по столу, так что бутылка подпрыгнула. – Не думай много. Это наша работа, понял? А глаза… Глаза они у всех одинаковые. Ты лучше думай, как жить дальше будем. Когда дело сделано, назад дороги нет.

Валерка молча налил себе еще и, прикрыв глаза, опрокинул стакан. Достал нервными пальцами из пачки сигарету, почиркал зажигалкой, закурил. Петруха тоже решил, что теперь в самый раз покурить.
- А ты знаешь, почему в Горнильске кругом почти что одни армянские сигареты?
- Какие завезли, такие и есть... - Валерке эта тема была совсем неинтересной, как говорится, по боку.
- Да потому что у нас теперь на шестьдесят девятой параллели Крайне Северный Кавказ! Товарищам из южных краев почему-то отдали все снабжение и все магазины. Да, и они же главные скупщики почти что всей оленины и рыбы! Да ты посмотри, что творится в аэропорту! Людям проходу не дают, особенно из зоны прибытия, как будто все таксисты с тех самых загорелых краев собрались, а по-русски, вообще, еле-еле что говорят или понимают! Вот тебе и Север, экстрим, холодрыга, черная пурга и мороз почти что девять месяцев в году!- Петруха на этом выдохся. Хотел поговорить о чем-нибудь щипучем, побуровить на общие темы, ан, ничего не получилось. Осталось что курить дальше и пить.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только редкими хлопками ветра за окном. Оба знали, что забыть им свои недавние приключения на реке и в тундре скоро вряд ли удастся.
«Над рекою расстилается туман. Никогда я не прощу тебе обман, – запел в это время вдруг совсем уже расслабленный спиртягой Петруха. – Говорила, что ты любишь… А сама? А сама ты не лю-ю-била-аа никагда!»
* * *
...Человек на теле земли – это же лишайник, нечто слитное от грибов и водорослей. И погляди внимательно, у него ведь тоже нет своих корней, да, кое-какие цеплялки имеются, чтобы пристроиться где-нибудь и как-нибудь. А корней земных не проглядывается. Конечно, если схожесть его с обезьянами не принимать за родство и первопричину. А так-то нормальный человек – это же чистый ягель. Однако бывает, когда он чернеет страшно и начинает вытворять такое, что прямо свет туши. Чернеет душой и свет оставляет его.