По-нашенски

Он сидел за кухонным столом, обхватив голову ладонями. Перед ним на шершавой клеенке лежал лист бумаги, и на самом верху было выведено, с нажимом, почти с яростью: «Епле эп; т;ван ч;лхепе кала;ман»(1). Строчка вышла корявая, как след от лыжи на апрельском насте. Мужчина пошевелил губами, пробуя слова на вкус, и сам себя не узнал.
 
Его звали Ильей. Илья Терентьевич, сорок лет, лицо обычное, глаза с прищуром – вроде бы мужик как мужик, видывал жизнь. Монтажник он. В бригаде свой человек: и выпить может, когда надо, и шутку посмеется, и за смену такое навернет – только держись. Но вот беда: когда мать звонила раз в две недели и говорила по-своему, по-деревенскому, мягко так, со вздохом: «Илюша, эс; унта м;нле, ыв;л;м?»(2) – он отвечал по-русски. Чисто, правильно, без единой заминки. Мать вздыхала. Отец помалкивал, а потом брякнет в трубку: «М;н вылят;н? Мант;н-и, ача чухне м;нле шат;ртатса кала;атт;н?»(3) Илья морщился, говорил, что спешит, и клал трубку. А сердце – тык-тык-тык – не на месте.
 
А ведь в детстве он трещал. Трещал, как сорока на заборе.
 
Бабка Анисья бывало, сидит на завалинке, вяжет носок, а он – мелкий, вихрастый, в шортах, из которых уже вырос, – примостится рядом и сыплет: «Мамак, калитки м;нш;н к;ш;лтатать? Мамак, асаттен к;ркка ;нер ;апла – пур-пур-пур – кайран вара м;нле чупса каять! Мамак, эпир Витьк;па п;рле шыв ;инчи рака тытса илт;м;р, в;л х;шк;н;семпе…»(4) Бабка только улыбалась, беззубым ртом жевала, кивала. «Ох та кала;акан, ох та х;в;рт – п;т;мпех Терентия ;итн;»(5). Дед Терентий был суровый, но когда внук подкатывал к нему с расспросами про войну или про то, как лес возили, дед оттаивал. Они говорили. По-своему. Как надо. И в деревенской школе Илья в пять лет сам приволокся за старшими ребятами. Сидел на задней парте, свесив ноги, и учительница Марья Степановна, молодая тогда, смешливая, рассказывала про «с;т паракан ;не ;инчен»(6). И Илья всё понимал. И шёпотом переводил пацану с соседней парты: «Итле, в;л Точка ;инчен, пир;н пекех шур; п;т;лл;»(7).
 
А потом – переезд. Дом на два подъезда, панельный, в райцентре. Лифт пахнет кислыми щами и железом. У подъезда лавочка, на лавочке тетки в халатах, общаются по-русски. Илья вышел во двор с пятикопеечной игрушкой, смотрит – чужой мир. И мир этот сказал: «Привет, малой. Как звать?» Илья открыл рот, хотел выпалить по-своему, но язык будто приморозило. Он выдавил: «Илья». И на этом спасибо. А дальше – школа. Первый класс, учительница Валентина Петровна – господи, как она говорила! «Ребята, посмотрите на облака. Какие они? Пушистые, легкие, как мечты…» У нее язык поворачивался, танцевал. А у Ильиного родного языка – будто колеса квадратные. Приехал на лето в деревню, к деду с бабкой, попробовал сказать по-настоящему, по-своему: «Ма;ак, атя ут; пу;тарма»(8). Вышло: «Де-ед, п-пошли… кхм… сено убирать». Дед насупился, бабка вздохнула. Илья залился краской до ушей. И с тех пор – всё. Как понт поймал. Он думал: некрасиво, по-мужицки не звучит, по-городскому лучше, культурнее. Он даже говорить-то пытался – раз, другой. Но выходило коряво, с русскими окончаниями, с неправильным ударением. Будто не на родном языке говорил, а старую мебель таскал: тяжело, скрипит, и царапины на паркете остаются.
 
И летом в деревне он молчал. Слушал, как бабка рассказывает про соседей, кивал. Отец глянет хмуро, скажет: «Саламла х;ть ;ын пек»(9). Илья здоровался. По-русски. И шел в огород – картошку окучивать. Работал хорошо, споро. А говорить – нет.
 
Старшие классы. Учительница родного языка, Вера Гавриловна – женщина негромкая, сутулая, в очках с треснувшей дужкой. С первой недели она его приметила. Сказала как-то после урока: «Илья, эс; шпаргалк;на ан шыра. Асаттепе ут; пу;тарни ;инчен. Ч;вашла каласа пар. Ч;нласах»(10). Илья вспыхнул – и к стенке. Но Вера Гавриловна не отставала. Она дала ему читать стихи – на родном. И вдруг Илья услышал: а ведь это же красиво. Как плеск волны, как скрип снега под валенком. Он открыл рот, прочитал строчку – и осекся. Но искра попала в сухую траву.
 
А потом было сочинение. Тема: «Ман;н пурн;;ри п;ррем;ш сав;н;;;м»(11). Илья сидел над тетрадкой полночи. На русском писать не хотелось – общие слова. А на родном… он пересилил себя. Написал про то, как в пять лет сам пришел в школу, сел с большими, и Марья Степановна погладила его по голове и сказала: «Маттур, лай;х ача ;сет»(12). Написал про запах чернильницы-непроливайки и про то, как солнце лежало на парте желтым квадратом. Получилось по-живому. Коряво, с ошибками, но – живое. Вера Гавриловна прочитала, пошла к директору и сказала: «Ярап;р. Конкурса»(13). И послали. А через месяц – грамота, третье место в районе. Илья на уроке перед всем классом читал свое сочинение. Запинался, краснел, но читал. И в какой-то момент поймал себя на мысли: он не стесняется. Он – летит. Одноклассники слушали, удивленно переглядывались. И Вера Гавриловна смотрела из-за очков, и в глазах ее было такое… будто она почву нашла и пашню наконец-то засеяли.
 
Все кончилось. Выпуск, институт в городе, работа, смена за сменой. Где там говорить на родном? Не с кем. Мать и отца схоронил – не скоро, сначала один, потом другой. Бабки давно нет, деда нет. Деревня уж не та – половина домов заколочена, молодежь в городе. Илья пробовал с кем-то из стариков поговорить – а язык уже не поворачивается. Как каменный. А в голове – все слова есть, все обороты, всё, что в детстве впитал, как молоко материнское. Но из горла – ни звука.
 
Так и живет. Молчаливый дядька в монтажной каске.
 
И вот сейчас он пишет первый рассказ. На родном языке. На том самом, который стыдился, от которого бежал, который хоронил на городских окраинах души. Пишет про пацана в шортах на завалинке. Пишет про деда Терентия, у которого руки в табаке и пахнет от них сеном и железом. Пишет про учительницу, погладившую по голове. Слова выходят тугие, неуклюжие. Но они – его. И он надеется, что, может, это как лекарство: сначала горько, затем отпускает.
 
Может, еще не всё потеряно? Ведь когда он читал то сочинение в классе, он вдруг стал цельным. И русский свой, хороший, как костюм, не снимал, но родной стал второй кожей. И это знание, лежащее мертвым грузом в памяти, все равно определило его. Потому что человек, помнящий по-настоящему слово «уй» или «кил»(14), видит мир глубже. И рассказ у него получится, может, не сразу, но получится.
 
Илья Терентьевич оторвал руки от головы, посмотрел на лист. Снял колпачок с ручки – старенькой, еще из лицея. И вывел вторую строчку:
 
«Асатте ман;н хисепл; ;ын пулн;. Эп; – ухмах анчах»(15).
 
И заплакал. Не от стыда – от облегчения. Слезы текли по щетинистым щекам и капали на промокашку. За окном многоквартирного дома темнело апрельское небо, где-то за переездом, на той стороне, были поля и тишина. Такая, в которой слова не нужны. А вот такие, как у него, – очень даже нужны.
 
Перевод:
(1) Как я родным язык не говорил
(2) Илюша, ты как там, сынок?
(3) Чего ломаешься? Забыл, как в детстве трещал без умолку?
(4) Бабуль, а почему калитка скрипит? Бабуль, а у деда Коли индюк тоже вчера вот так – бур-бур-бур – а потом как побежит! Бабуль, а мы с Витькой на речке рака поймали, он клешнями…
(5) Ох и говорливый, ох и скорый – весь в Терентия
(6) Корову, которая молоко дает
(7) Слышь, она про Точку, у нас такая же с белым пятном
(8) Дедуль, пошли сено убирать
(9) Ты бы хоть поздоровался как человек
(10) Илья, ты шпаргалку не ищи.Ты расскажи мне, как с дедом сено собирали. По-нашему расскажи. По-настоящему
(11) Моя первая радость в жизни
(12) Молодец, хороший парень растёт
(13) Посылаем. На конкурс
(14) Поле, дом
(15) Дед у меня хороший человек был. А я - дурак.