Собачья игра

*
Маку было одиннадцать, Дилу — семь, и они играли в «хозяина и собаку» сотни раз до этого — обычно Мак был собакой, потому что Дил был маленьким и командным и всегда настаивал, что поводок должен держать он. Но в этот дождливый вторник, когда за окном барабанил дождь, а по телевизору ничего не показывали, Дил нашёл кое-что в глубине коридорного шкафа — вещь, которая изменила всё: старый кожаный ошейник, пыльный и потрескавшийся, с латунной биркой, которую когда-то давно соскребли настолько чисто, что никто уже не мог прочитать, какое имя на ней было. Дил поднял его как трофей. «Я нашёл, так что я буду собакой», — объявил он, и Мак пожал плечами, потому что ему было всё равно. Дил застегнул ошейник у себя на шее, гордо звягнул биркой и опустился на четвереньки с ухмылкой. «Гав, — сказал он. — Теперь выгуливай меня».
Мак рассмеялся, нашёл старую бельевую верёвку, чтобы использовать как поводок, и провёл брата по гостиной, комментируя, как диктор на выставке собак. «И перед нами редкое и безумное существо, известное как дил-гончая», — сказал Мак своим лучшим радиоголосом. «Обратите внимание на висячие уши и полное отсутствие интеллекта». Дил зарычал, играя, и попытался укусить Мака за лодыжку, и они повалились на ковёр в кучу хихиканья и поддельного лая. Это была обычная игра. Глупая игра. Такая, в которую играют семи- и одиннадцатилетние, когда им скучно, на улице дождь, а их мать наверху разговаривает по рабочим звонкам.
Но примерно через двадцать минут Мак заметил нечто странное. Дил всё ещё ползал на четвереньках, всё ещё носил ошейник, всё ещё издавал лающие звуки — но его лай начинал звучать всё меньше как «гав», сказанное ребёнком, и всё больше как настоящий, самый что ни на есть лай. Резкий, пронзительный звук, который мог издавать только горлом, построенным для этого, а не человеческим горлом, притворяющимся. И ноги Дила, который до этого опирался на коленки, стали укорачиваться и выпрямляться, при этом позвоночник оставался горизонтальным.
Мак, как бы это не звучало странным, не запаниковал. Пока нет. Потому что это, очевидно, был настоящий волшебный ошейник, превращающий в собаку. Ничего опасного. Дил посмотрел на себя, его глаза расширились, но затем он снова поднял взгляд на Мака и издал сбитый с толку короткий лай, который, казалось, говорил: Так и должно быть?
«Наверное да, — сказал Мак, опускаясь на колени, чтобы рассмотреть поближе. — Я никогда не думал, что такие вещи существуют на самом деле. Ладно, поиграем и сниму, правда?»
Дил кивнул — его шея уже выпрямлялась, теряя человеческие изгибы. Его нос вытягивался, уплощался и темнел на кончике, а уши раскатывались как блинчики, становясь висячими. И всё же никто из них не закричал. Никто не побежал за помощью. Потому что они оба были абсолютно уверены — по-дурацки наивно уверены, — что в тот момент, когда Мак расстегнёт ошейник, всё вернётся в норму. Это была просто игра. Игры заканчиваются. Ты снимаешь костюм и снова становишься собой.
Поэтому Мак смотрел, заворожённый и лишь слегка обеспокоенный, как его младший брат превращается в щенка — среднего размера, с висячими ушами, золотистой шерстью и карими глазами, которые всё ещё были глазами Дила, если знать, куда смотреть. Всё заняло примерно три минуты. Позвоночник Дила щёлкнул, таз наклонился, плечи сдвинулись вперёд, пятки оторвались от пола, и его тело сложилось в форму, которой оно никогда раньше не принимало, — четыре лапы на ковре, хвост, появляющийся из основания позвоночника, мягкая шерсть, золотистой волной разливающаяся по спине. Когда всё закончилось, щенок, которым стал Дил, отряхнулся, чихнул, а затем посмотрел на Мака с выражением, в котором было любопытство, но ни капли страха.
«Ничего себе, — сказал Мак. — Ты теперь выглядишь как настоящая собака».
Щенок залаял — настоящим лаем, резким и звонким — и сразу же попытался сказать что-то ещё, что, вероятно, было Ты меня понимаешь? но вышло как вопросительное уф?
Мак рассмеялся, потому что что ещё ему оставалось? «Да, я тебя понимаю. Вроде того. Ты издаёшь звуки, но это всё лай». Он протянул руку и почесал щенка за ухом. Щенячья лапа дёрнулась непроизвольно, и Мак засмеялся ещё громче. «Ладно, это странно, но ещё и круто. Мы можем играть по-настоящему. Мама обалдеет, когда увидит тебя».
Щенок склонил голову, затем вильнул хвостом — сначала медленно, потом быстрее, пока не заходил ходуном весь его зад. Дил всегда был спокойным ребёнком, из тех, кто принимает всё как есть, и, похоже, это не изменилось только потому, что у него теперь четыре лапы и хвост. Он бросился через комнату, заскользил по кофейному столику, пришёл в себя и прибежал обратно с пищащей игрушкой, которая раньше никогда его не интересовала.
Следующий час Мак провёл, играя со своим братом-щенком. Он бросал пищащую игрушку, и Дил приносил её. Он научил Дила крутиться на месте за лакомство, и Дил освоил это с трёх попыток. Они боролись на ковре, и Дил был нежнее любого настоящего щенка, которого Мак когда-либо встречал, — он не кусался, не царапался, сдерживая зубы и когти. Это было самое весёлое время за последние месяцы. И Дилу тоже было весело, если судить по виляющему хвосту. Почему бы и нет? Он мог бегать быстрее, чем когда-либо бегал человеком, прыгать выше, чувствовать запахи по-новому. Ошейник висел у него на шее, на время забытый.
*

Только когда они оба вымотались — Мак распластался на диване, Дил тяжело дышал на полу, — Мак вспомнил, что пора бы всё вернуть, пока их мать не спустилась вниз. «Ладно, — сказал он, садясь. — Игра окончена. Давай снимем с тебя ошейник».
Хвост Дила стукнул по полу. Казалось, он был совершенно не против снова стать мальчиком. Он подбежал к Маку и послушно сел, подставляя шею, будто понимал, что должно произойти.
Мак потянулся к пряжке. Она открылась легко — без всякого сопротивления — и он стянул ошейник. Он бросил его на журнальный столик и посмотрел на Дила с надеждой. «Вот и всё. Готово. Теперь превращайся обратно».
Ничего не произошло.
Дил посмотрел на свои лапы. Снова поднял взгляд на Мака. Он заскулил — тихо, вопросительно, словно спрашивая: Сейчас же, правда?
«Может, нужно время, — сказал Мак, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Мол, магия должна пройти постепенно. Давай подождём час».
Дил надеюсь вильнул хвостом.
Они ждали. Десять минут. Двадцать. Мак расхаживал по гостиной, пока Дил сидел на ковре, иногда поднимая лапу и разглядывая её, будто пытаясь силой воли превратить её обратно в руку. На сороковой минуте Мак попытался снова надеть ошейник — может, для обращения требовалось то же действие, что и для превращения, — но ошейник был просто ошейником, старой кожей и пустой биркой, и ничего не происходило. На исходе часа Дил издал долгий, дрожащий скулёж и прижался головой к колену Мака. Он понял. Он не превращался обратно. Игра не заканчивалась.
«Ладно, — сказал Мак, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ладно, не паникуй. Мы пойдём к маме. Она будет знать, что делать».
Он подхватил Дила на руки и понёс наверх.
*

Мать была на кухне, помешивала суп в кастрюле, напевала что-то без слов. Она подняла взгляд, когда Мак вошёл, посмотрела на щенка у него на руках и улыбнулась — но не улыбкой человека, который видит нового питомца. Это была улыбка приветствия знакомому, любимому животному. «А вот и мой маленький Дил, — сказала она, протягивая руку, чтобы почесать щенка за ухом. — Хорошо поиграл с братом?»
Мак замер. «Мама, — медленно сказал он. — Это... это Дил? Ты знаешь, что это Дил?»
Мать странно посмотрела на него. «Конечно, я знаю, что это Дил. Он у нас уже семь месяцев, милый. Ты себя хорошо чувствуешь?»
Семь месяцев. Число ударило Мака под дых. Он посмотрел на щенка в своих руках — на Дила, который смотрел на мать своими слишком человеческими карими глазами, — и он понял. Мир вокруг изменился.. В памяти его матери Дил никогда не был мальчиком. Он всегда был золотистым щенком ретривера, которого они взяли из приюта прошлой весной. Фотографии на стене? Мак покосился в сторону коридора и увидел их по-другому: снимки себя в младенчестве, себя на пляже, себя с именинным тортом — и на некоторых из них рядом сидел золотистый щенок, выглядевший в точности как Дил сейчас.
«Но, мама, — прошептал Мак, — Дил — мой брат. Ему семь лет. Он только утром спал в своей кроватке. Он ел завтрак и выкинул из тарелки весь лук. Он —»
Его мать отставила половник и подошла ближе, её лицо сменилось с недоумения на тревогу. «Мак, у тебя нет брата. У тебя никогда не было брата. Всегда были только ты, я и этот глупый пёс». Она опустилась на колени и взяла Мака за руку. «Ты ударился головой, пока играл? Ты меня пугаешь».
Щенок — Дил — издал тихий, разрывающий сердце скулёж. Он всё понимал. Он знал, что их мать не помнит его. Он знал, что мир стёр его как человека и заполнил пустоту собакой. И он знал, что никто никогда не поверит Маку, если тот попытается рассказать правду.
Мак посмотрел на встревоженное лицо матери. Посмотрел на отчаянные глаза Дила. Он открыл рот, чтобы рассказать ей всё — об ошейнике, об игре, о превращении, о семи годах братства, исчезнувших как туман, — и закрыл его снова. Какой в этом смысл? Она бы не поверила ему. Она не могла поверить ему, не сейчас. Мир решил, что Дил — собака, а с миром очень трудно спорить.
«Извини, мама, — сказал Мак, выдавив улыбку. — Я просто играл. Я знаю, что Дил — собака. Я просто... дурачился».
Лицо матери расслабилось. Она поцеловала его в лоб и вернулась к супу.
Мак отнёс Дила в свою комнату, закрыл дверь и сел на пол, прислонившись спиной к кровати. Дил забрался к нему на колени — сейчас это было сложнее, потому что он стал меньше размером, — и положил голову на его ногу.
«Мы это выясним, — прошептал Мак. — Обещаю. Я найду другой ошейник, или заклинание, или что-нибудь. Я тебя верну».
Дил посмотрел на него. И затем, очень медленно, покачал головой.
Мак уставился на него. «Ты не хочешь возвращаться?»
Дил заскулил и ткнулся носом в руку Мака. Он не мог объяснить — не мог произнести слова, не мог написать их, — но Мак понял. Дилу было страшно. Он скучал по тому, чтобы быть мальчиком, скучал по своему голосу, по большим пальцам, по всему. Но он также устал. А мир уже решил, кто он такой. Бороться с этим было всё равно что пытаться остановить океан метлой.
«Ты не можешь сдаться», — сказал Мак, но его голос сорвался на последнем слове.
Дил раз вильнул хвостом — маленьким, грустным вилянием — и закрыл глаза.
*

Прошёл год. Маку исполнилось двенадцать. Щенок вырос в большую собаку — золотистого ретривера с висячими ушами и хвостом, который одним взмахом мог смести всё с кофейного столика. Ветеринар сказал, что это помесь ретривера, примерно двух-трёх лет от роду, здоровый, дружелюбный и необычайно умный. «Он понимает всё, что вы говорите», — заметил как-то ветеринар, глядя, как Дил садится, остаётся на месте и перекатывается на спину по первой команде, без всяких лакомств. «Замечательное животное». Мак не сказал ветеринару почему. Он перестал кому-либо рассказывать. В первые несколько месяцев он пытался — рассказывал друзьям, учителям, даже школьному психологу, — но все смотрели на него одинаково: жалость, тревога, тихое подозрение, что Мак либо врёт, либо сходит с ума. «У тебя нет брата, — говорили они. — У тебя никогда не было брата. Эта собака у тебя уже почти два года». В конце концов Мак перестал об этом говорить. Он перестал даже произносить вслух слово «брат», потому что каждый раз, когда он это делал, он смотрел на собаку и чувствовал свежую волну горя по тому, кого, по мнению остального мира, никогда не существовало.
Но Дил помнил. Мак был в этом уверен. Когда Мак говорил: «помнишь, как мы строили крепость в гараже?» — собака виляла хвостом иначе — медленнее, печальнее, будто воспоминание причиняло боль. Когда Мак говорил: «мама делала тебе жареный сыр с обрезанными корочками», — собака скулила и клала голову на колено Мака. Дил не мог говорить, не мог писать, не мог ничего, кроме как смотреть на Мака своими карими глазами — теми же карими глазами, что были у него в семь лет, единственной частью его человеческого лица, пережившей превращение, — и Мак рассказывал ему об их прошлой жизни, той, которую помнили теперь только они двое.
«Ты был невыносимым, — сказал Мак однажды ночью, сидя на заднем крыльце с головой Дила на коленях. — Вечно ходил за мной хвостом. Забирался ко мне в комнату и прятал мои вещи, только чтобы посмотреть, как я их ищу. Ты смеялся как гиена — жутким, пронзительным хохотом, от которого мама затыкала уши». Он помолчал. «Я скучаю по этому смеху».
Дил поднял голову и лизнул Мака в подбородок. Затем он издал звук — не лай, не ворчание, а нечто среднее, мягкий, выдыхаемый уф, похожий на смех, насколько это вообще было возможно в его новом теле. И Мак тоже засмеялся, хотя глаза у него были мокрыми.
*

Мак стал самым ответственным владельцем собаки в квартале. Он выгуливал Дила перед школой, после школы и прямо перед сном. Он вычёсывал его золотистую шерсть каждое воскресенье, чистил уши, подстригал когти. Он изучал собачье питание и покупал хороший корм, а не дешёвый, и учил Дила трюкам, чтобы его ум оставался активным: кружись, ползи, ищи, голос. «Голос» давался труднее всего, потому что, когда Мак произносил команду, Дил открывал пасть, и долгое мгновение оттуда ничего не выходило, а затем он издавал один тихий, нерешительный гав, будто ему было стыдно издавать собачьи звуки. Мак всё равно поощрял его, и Дил вилял хвостом, и они переходили к следующему трюку.
Иногда по ночам Мак держал в руках старый ошейник — тот самый, из шкафа, с пустой латунной биркой — и пытался вспомнить, что именно случилось. Было ли это по-настоящему? Был ли Дил когда-то мальчиком? У него были воспоминания, так много воспоминаний: Дил теряет первый зуб, Дил плачет в конце «Стального гиганта», Дил крадёт последний кусок пиццы и убегает, заливаясь хохотом. Но воспоминания могут быть ложными. Мозг способен выдумывать всё что угодно. Весь остальной мир говорил, что Дил — собака, которую они взяли почти два года назад, и весь остальной мир не может же ошибаться, правда?
Затем Мак смотрел на Дила — на то, как Дил склоняет голову, когда Мак произносит его имя, как виляет хвостом, когда Мак возвращается из школы, как тычется носом в его руку, когда Мак слишком долго сидит, не гладя его, — и Мак думал: Нет. Я не ошибаюсь. Он здесь. Он всё ещё здесь.
И это было хуже, чем ошибаться. Потому что ошибаться означало бы, что Дила никогда не существовало, и Мак просто выдумал его. Но быть правым означало, что Дил существует — существует, — запертый в собачьем теле, понимающий всё, помнящий всё, неспособный рассказать никому, кроме Мака. Быть правым означало, что Дил провёл целый год, глядя, как их мать смотрит сквозь него, гладит его, называет «хорошим мальчиком» и ни разу не произносит его имя — не как сына, не как человека, просто как питомца.
*

А потом, в самые тёмные часы, когда дом затихал и слышно было только дыхание спящей матери, в голову Мака приходила другая мысль. Более страшная. Или, может быть, более сладкая — он никак не мог решить.
А что, если надеть ошейник мне?
Мысль возникла не вдруг. Она росла медленно, как сорняк в трещине асфальта, неделями, месяцами. Мак смотрел на пустую бирку и думал: если он наденет ошейник, то превратится в собаку. Станет братом Дилу по-настоящему — не просто по крови, а по шерсти, по четырём лапам, по хвосту. Его мать ничего не вспомнит. Она уже забыла одного сына — забудет и второго. У неё будут две собаки, золотистый ретривер и кто-то ещё, и она будет чесать их за ушами и называть хорошими мальчиками, и не будет знать, что когда-то у неё были дети.
Мак закрывал глаза и представлял. Они с Дилом будут бегать вместе, спать в одной лежанке, есть из одной миски. А может быть — вдруг? — смогут даже говорить. Не словами, нет. Но собаки же как-то общаются? У них есть свой язык, свой секретный код, который люди не слышат. Может быть, если стать собакой, этот код откроется. И тогда Мак сможет сказать Дилу: «Я здесь. Я не бросил тебя. Я с тобой навсегда».
Он думал об этом и ночью, и днём. Он начал класть ошейник под подушку, чтобы он был под рукой, когда решение созреет. Потому что решение созревало. С каждым днём оно становилось твёрже, слаще, неизбежнее. Ещё немного — и он сделает это. Он наденет ошейник. Он станет собакой. И они с Дилом больше никогда не расстанутся.
Дил заметил.
Конечно, он заметил. Он спал у Мака в ногах каждую ночь и видел, как брат достаёт ошейник из-под подушки, вертит его в руках, смотрит на пустую бирку с выражением, которое Дил не мог спутать ни с чем. Он знал это выражение готовности шагнуть в пропасть, потому что там, внизу, может быть, ждало избавление.
Дил не мог сказать Маку: «Не делай этого». Речь была больше ему недоступна. К сожалению, он не успел толком научиться грамоте и написать карандашом, зажатым во рту, записку или набрать лапами сообщение на телефоне тоже не мог. А если бы и смог, не подтолкнуло ли бы это Мака, наоборот к решительному действию? Но он мог сделать кое-что другое.
В ту ночь, когда Мак наконец уснул — беспокойно, с ошейником, зажатым в кулаке, — Дил не спал. Он ждал. Следил за дыханием брата, за тем, как хватка медленно ослабевает, пока пальцы не разжались и ошейник не выскользнул на простыню. Дил подождал ещё десять минут. Потом очень осторожно, стараясь не делать рывка, взял ошейник зубами.
Кожа была старой, но всё ещё крепкой. Бирка холодно блеснула в лунном свете. Дил спрыгнул с кровати — бесшумно, как умеют только кошки и очень осторожные собаки, — и понёс ошейник к двери. Дверь была прикрыта, но не заперта. Дил нажал на неё носом, просунул лапу в щель и потянул. Ручка повернулась. Дверь открылась.
В коридоре было темно. Мать спала в своей комнате, дверь была закрыта. Дил прошмыгнул мимо, его сердце колотилось так сильно, что, казалось, его можно было услышать на другом конце квартала. Лестница. Прихожая. Входная дверь — тяжелее, но тоже поддалась, когда Дил встал на задние лапы и толкнул ручку вниз.
Холодный ночной воздух ударил в морду. Дил выскользнул на улицу, прикрыл за собой дверь (насколько смог) и побежал. Он нёсся через двор, через калитку, которую тоже умудрился открыть, поддев носом крючок, на пустырь за домами. Там, под старой корягой, он начал копать. Земля была мягкой, весенней, поддавалась легко. Он копал, пока не вырыл яму глубиной в половину своей передней лапы — достаточно, чтобы найти было сложно, но не настолько глубоко, чтобы куча свежей земли стала заметной. Он положил ошейник на дно, засыпал землёй, примял носом и потоптался.
Потом постоял, тяжело дыша, и посмотрел на звёзды. Ему было грустно. Но он знал, что поступил правильно. Если Мак не может принять решение сам, Дил примет его за него. Он не позволит брату сделать ту же ошибку. Не позволит брату потерять руки, голос, будущее. Он уже потерял своё. Он не потеряет ещё и Мака.
Он вернулся в дом, забрался на кровать, лёг у ног брата и закрыл глаза. Утром Мак спросил: «Дил, ты не видел ошейник? Он куда-то пропал». Дил лизнул его в щёку. Мак искал ошейник несколько дней — в комнате, в коридоре, в кладовке, на заднем дворе. Потом перестал. Дил лизал его в ответ на каждый вопрос, и в конце концов вопросы прекратились. Мак так и не узнал, куда делся ошейник. Иногда, гуляя с Дилом мимо того пустыря, Мак чувствовал его странное беспокойство, но не мог понять, с чем оно связано. А Дил вилял хвостом и отводил взгляд. И никто, никогда не узнает, что; он сделал в ту ночь.
*

Однажды днём Мак повёл Дила в парк — тот самый парк, где они когда-то играли в мяч, когда Дил был человеком, хотя Мак больше не произносил этого вслух. К нему подбежала маленькая девочка и спросила, можно ли погладить «большую пушистую собаку», и Мак разрешил, и девочка зарылась пальцами в шерсть Дила и захихикала. «Как его зовут?» — спросила она.
«Дилберт», — сказал Мак.
Девочка удивлённо посмотрела на него. «Странное имя для собаки».
Мак опустился на колени, почесал Дила за ухом и почувствовал знакомую боль в груди. Дил посмотрел на Мака, и хотя он не издал ни звука, Мак всё понял: Я всё ещё здесь. Я всё ещё помню. Я всё ещё люблю тебя.
Затем Дил чихнул, вильнул хвостом и погнался за белкой, лая как самая обычная собака.
Мак сел на скамейку и наблюдал за ним. Белка убежала. Дил примчался обратно, хвост трубой, язык набок, и положил палку к ногам Мака. Он гавкнул один раз — резко, нетерпеливо, радостно.
«Не волнуйся, — прошептал Мак, хотя не был уверен, говорит ли он с Дилом или с самим собой. — Я буду заботиться о тебе. Я всегда буду о тебе заботиться. Ты мой брат».
Мак поднял палку. Он бросил её так далеко, как только смог.
И Дил — который когда-то был семилетним мальчиком, ненавидящим лук и смеющимся как гиена, — помчался по траве, вздымая четырьмя лапами грязь, его золотистая шерсть ярко сверкала в послеполуденном солнце, и выглядел он сейчас не больше и не меньше, чем просто собакой.
*

В ту ночь мать Мака нашла его спящим на полу в гостиной, его голова покоилась на боку Дила. Она улыбнулась, выключила свет и накрыла их обоих одеялом.
«Сладких снов, мальчики», — прошептала она.
Она не знала, что когда-то существовал второй мальчик. Она думала, что желает спокойной ночи своему сыну и его собаке.
А в этот момент где-то, за пределами реальности в мире снов, Дил всё ещё оставался мальчиком семи лет. Он смеялся и бегал по парку играя со своей собакой по имени Максимилиан, бросая ей мяч своими руками с большими пальцами, а его верный пёс подпрыгивая, ловил его. И пёс по имени Дил во время этого сна вилял хвостом, а пальцы его лап сжимались и разжимались, повторяя движения несуществующих больше рук. А посторонний мог бы подумать, что Дил гоняется во сне за белкой или копает кость.