Коси, костлявый. Глава 16

Глава 16. В которой Пётр Аркадьевич говорит «я устал, я мухожук», бабка Зина добавляет «а хрен вам, я тут надолго», а Трамп окончательно понимает, кто в кооперативе главный.

Солнце над «Мечтой садовода» вставало медленно, будто само сомневалось, стоит ли начинать этот день. Петух Фёдор проорал своё утреннее «ку-ка-ре-ку» с особой надрывной нотой — он всё ещё не простил Трампу поражение в компостной яме и теперь каждый рассвет использовал как сеанс психотерапии. Кроты в подземном совете зафиксировали сейсмическую активность: «Крики наверху. Амплитуда повышенная. Кот ещё не вышел. Ждать».

Кот Гитлер действительно ещё не вышел. Он лежал на подоконнике, свернувшись в идеальный круг, и делал вид, что спит. Но его правое ухо чуть подрагивало — верный признак того, что кот находится в состоянии повышенной готовности. Он чуял: сегодня что-то произойдёт.

А произошло вот что. Пётр Аркадьевич, душа кооператива, главный самогонщик, тесть Войны, наставник Смерти и единственный человек, которому Трамп говорил «сэр» без напоминания, вышел на крыльцо с кружкой чая (самогон он с утра не пил принципиально — «утро должно быть ясным, а ясность с градусом не дружит») и объявил во всеуслышание, адресуя к портрету покойной жены Клавы, который он вынес из дома:

— Всё, Клава. Я устал. Я ухожу.

Портрет Клавы, как обычно, промолчал. Но если бы он мог говорить, он бы сказал: «Петя, ты опять? Третий раз за год. Может, хватит?» Впрочем, Пётр Аркадьевич и сам это знал. Но традиция есть традиция.

Первым на кризис отреагировал Голод, который в этот момент сидел у сарая и пытался определить съедобность старого рубероида. Он бросил рубероид, побежал к дому и заорал на весь кооператив голосом, полным ужаса и недоедания:

— ПЁТР АРКАДЬЕВИЧ УХОДИТ! ВСЕ СЮДА! СКОРЕЕ! ОН УХОДИТ, А Я ЕЩЁ НЕ ПОЕЛ!

Через пятнадцать минут у калитки собралась привычная толпа. Смерть припарковал газонокосилку у забора и встал с краю, опершись на неё как на верного коня. Война прибежал в фартуке и с поварёшкой (Людмила как раз учила его готовить запеканку). Чума притащила штатив и уже настраивала камеру — «это будет кадр дня, возможно, года, возможно, вечности». Инопланетяне Злокс-7 и Злокс-12, которые всё ещё не улетели, потому что «у вас тут интереснее, чем в Андромеде», зависли над грядкой с кабачками и включили запись. Бабка Зина пришла последней, с лейкой в одной руке и котом Гитлером под мышкой. Кот имел вид «меня несут, я не сопротивляюсь, но это не значит, что я одобряю».

И, разумеется, прилетел Трамп. На этот раз он прибыл на дельтаплане с мотором, раскрашенном в цвета американского флага, с золотой надписью «ТРАМП-СПАСАТЕЛЬ». Он спрыгнул с дельтаплана, чуть не угодив в компостную яму (историческое место его поражения от петуха), и с ходу заорал:

— Я ЗНАЛ! Я ЗНАЛ, ЧТО ЧТО-ТО СЛУЧИТСЯ! Я ПОЧУВСТВОВАЛ ЭТО ВО СНЕ! МНЕ ПРИСНИЛСЯ ПЁТР АРКАДЬЕВИЧ, КОТОРЫЙ УХОДИТ В ЗАКАТ, А Я БЕГУ ЗА НИМ С ЛЕЙКОЙ! ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! Я ГОТОВ ПОМОГАТЬ!

— Дональд, — бабка Зина подняла руку и Трамп мгновенно замолчал (научился за время поливов и подметаний), — не кричи. Петрович уходить собрался. Дай ему сказать.

Пётр Аркадьевич обвёл взглядом собравшихся, вздохнул так, что качнулась ветка яблони, и начал:

— Дорогие мои. Я устал. Устал быть центром вселенной. Устал отвечать на звонки Трампа в три ночи. Устал следить, чтобы Голод не съел фундамент. Устал быть отцом, дедом, наставником, спонсором, психиатром и министром самогоноварения в одном лице. Я хочу на пенсию. Настоящую. С гамаком. И тишиной.

— С гамаком? — переспросил Смерть. — Гамак — это метафора или буквально?

— Буквально, — отрезал дед. — Сетчатый. Между яблоней и сливой. Чтобы лежать, смотреть в небо и не думать о том, что Голод опять съел чью-то калитку.

— Калитку я не ел, — обиженно вставил Голод. — Я только попробовал. Она была дубовая. Дуб — он горький, но сытный. Я не доел.

— Вот именно! — Пётр Аркадьевич поднял палец. — Я не хочу знать, что Голод пробовал калитку! Я хочу гамак и забвение!

Трамп, который всё это время подпрыгивал от нетерпения, наконец взорвался:

— Я КУПЛЮ ГАМАК! ЗОЛОТОЙ! ЛУЧШИЙ ГАМАК В ИСТОРИИ! С МОИМ ИМЕНЕМ! «ТРАМП-ГАМАК ДЛЯ ВЕЛИКОГО ПЕТРА»! НЕТ, «ПЁТР-ГАМАК-ТРАМП»! НЕТ, «ГАМАК-ТРАМП-ПЕТРОВИЧ»! Я УЖЕ ВИЖУ РЕКЛАМУ! ВЫ БУДЕТЕ ЛЕЖАТЬ И ДУМАТЬ: «ЭТО ЛУЧШИЙ ГАМАК, И Я ВЕЛИК!»

— Дональд, — бабка Зина посмотрела на него поверх очков, которые надела для солидности, — Петрович хочет тишины. А ты орёшь. Гамак — это хорошо. Но если ты будешь рядом с гамаком орать, это не отдых. Это кара.

Трамп осёкся, кивнул и перешёл на громкий шёпот:

— Я понял. Я буду тихо. Я умею тихо. Я учился. Смотрите.

Он замолчал на целых четыре секунды. Это был личный рекорд. Кот Гитлер даже приоткрыл глаз — настолько был впечатлён.

Пётр Аркадьевич тем временем продолжал:

— Клава, — он снова обратился к портрету, — ты меня прости. Но я решил. Я ухожу в закат. Буквально. В конце улицы как раз закат — там, где поворот на райцентр.

Он взял узелок (заранее собранный: сменная майка-алкоголичка, кружка, запасной самогонный аппарат и фотография Клавы), развернулся и медленно, с достоинством, пошёл к калитке.

Толпа расступилась. Петух Фёдор, сидевший на заборе, даже перестал кукарекать — такого он ещё не видел. Кроты прильнули к перископам. Голод всхлипнул и попытался съесть свой собственный рукав.

Пётр Аркадьевич прошёл мимо золотого унитаза (тот всё ещё стоял под липой, слегка покосившись после попытки Голода откусить бачок), мимо компостной ямы, где потерпел поражение Трамп, мимо забора с деревянными петушками, которых вырезал Война, мимо теплицы, где бабка Зина выращивала свои знаменитые помидоры. Он дошёл до поворота, остановился, обернулся и сказал:

— Прощайте. Я буду помнить вас. Даже Голода. Даже петуха. Даже Трампа. Особенно Трампа — такого не забудешь.

И тут бабка Зина, которая всё это время молча стояла с лейкой и котом, сделала шаг вперёд.

— Петрович, — сказала она негромко, но так, что услышали все, — ты, конечно, мужик взрослый. Хочешь уходить — уходи. Только я тебе вот что скажу. Пенсия — она не в гамаке. Пенсия — она здесь. Среди своих. Среди дураков и гениев. Среди котов и Смертей. Среди Трампов и Голодов. Ты уйдёшь, а через неделю начнёшь скучать. По петуху, который орёт. По кротам, которые роют. По Дональду, который орёт и роет одновременно. По мне. По всем нам.

— Зинаида Петровна, — начал было Пётр Аркадьевич, но она не дала ему договорить.

— А знаешь что? Я тоже устала. Устала поливать. Устала гонять Голода от малинника. Устала объяснять Трампу, что золотая метла не метёт. Но я не ухожу. Потому что если я уйду — кто будет всё это держать? Ты? — она кивнула на Трампа. — Он через день золотой забор поставит, а через два — Луну у кротов в кредит купит. Голод? Он фундамент съест. Смерть? Он хороший, но он косит траву и молчит. А косить траву и молчать — этого мало. Нужен кто-то, кто будет говорить «нет». И «хватит». И «иди мой руки». И «не кричи на грядку, помидоры нервничают». Кто это будет делать?

Пётр Аркадьевич молчал. Трамп поднял руку, но бабка Зина даже не посмотрела в его сторону — и рука сама опустилась.

— Поэтому, — продолжала она, — я тебе так скажу. Уходить — глупо. Оставаться — трудно. Но мы тут все с тобой, Петрович. Только ты не уходи. А если уйдёшь — я твой гамак займу. И буду в нём лежать с лейкой. И поливать с гамака. Это будет неудобно, но весело.

Пётр Аркадьевич посмотрел на бабку Зину. Потом на портрет Клавы. Потом на Трампа, который затаил дыхание. Потом на кота Гитлера. Кот смотрел на него с выражением «я видел, как империи рушились, а ты всё не можешь решить, идти тебе до конца улицы или нет».

И тогда Пётр Аркадьевич, душа кооператива, главный самогонщик и человек, который дважды пережил дефолт и один раз налёт саранчи, медленно, с достоинством, развернулся и пошёл обратно. Он подошёл к бабке Зине, взял у неё лейку и сказал:

— А хрен вам. Я тут надолго.

Трамп взорвался аплодисментами, но тут же осёкся, вспомнив про «тихо». Голод зарыдал от счастья и попытался съесть калитку, но его остановил Война. Чума сделала снимок, который позже назовёт «Возвращение Патриарха — дубль три». Инопланетяне зафиксировали «культурный феномен: решение остаться как высшая форма величия». Кот Гитлер зевнул. На этот раз одобрительно.

А бабка Зина, глядя на всё это, сказала Трампу:

— Дональд, видишь? Вот это величие. Настоящее. Без позолоты. Петрович ушёл в закат, но вернулся до обеда. Это рекорд. Даже ты так не умеешь.

— Я умею! — заорал Трамп, но тут же понизил голос. — То есть... я учусь. Я тоже вернулся бы. Но я не уходил. Я тут. Я всегда тут. Я... я, кажется, понял.

— Что ты понял, Дональд?

— Что гамак — это не главное. Главное — те, кто рядом с гамаком. Или даже без гамака. Просто рядом.

Бабка Зина кивнула:

— Ну, молодец. Даже два раза молодец. Первый — что понял. Второй — что сказал тихо.

Трамп расцвёл. Вечером они все сидели на лавочке: Пётр Аркадьевич с кружкой самогона, бабка Зина с вязанием, Трамп с диетической колой (золотой, но скромной), Смерть с травинкой в зубах, Война с пледом, Людмила с борщом, Чума с фотоаппаратом, Голод с куском рубероида (который он всё-таки признал съедобным) и кот Гитлер. Кот лежал на коленях у бабки Зины, и его хвост мерно покачивался в такт закату.

— Ну что, — сказал Пётр Аркадьевич, поднимая кружку, — за нас. За всех. Даже за тебя, Дональд.

— ЗА ВСЕХ! — прошептал Трамп, изо всех сил стараясь не переходить на крик. — ЗА ВЕЛИКИХ! ТО ЕСТЬ... за нас.

И выпил колу. А бабка Зина, глядя на это, тихо сказала коту:

— Гитлер, ты посмотри, какая картина. Трамп шепчет. Петрович вернулся. Голод ест рубероид. Апокалипсис отменяется. И знаешь, что? Я тоже никуда не уйду. Мне тут хорошо. Особенно когда тихо.

Кот Гитлер мурлыкнул. Впервые за долгое время — громко, отчётливо, так, что услышали все. И это мурлыканье было лучшей точкой. Потому что кот мурлычет только тогда, когда мир наконец становится таким, каким должен быть. По крайней мере, на его взгляд. А на его взгляд, всё было именно так. Временно, конечно. Но достаточно.

А где-то вдалеке, у поворота на райцентр, петух Фёдор в последний раз кукарекнул и затих. Солнце село. День закончился. И никто не ушёл.