Счастливого пути. Часть 2

              Поезд прибыл в Симферополь на рассвете. Мария не спала всю ночь — всё смотрела в темноту за окном, на редкие огоньки полустанков. Думала. Вспоминала. Сначала больно, потом спокойнее, а под утро — почти безразлично.
              Из вагона она вышла лёгкой, будто сбросила двадцать лет. Вокзал был пуст — только носильщики да пара командировочных с портфелями.
— Девушка, вам помочь? — спросил молодой носильщик, белобрысый, с круглым веснушчатым лицом.
— Спасибо, — сказала Мария. — Я сама.
Она улыбнулась чему-то своему и вышла на привокзальную площадь. Снега здесь почти не было. Сыро, серо, по-весеннему. Моросило. Дома —  белые, известняковые — казались мокрыми и по-южному ленивыми. Горы на горизонте стояли тёмной стеной, и в расщелинах ещё белели старые, пережившие зиму пятна. Мария подошла к стоянке такси. Новенький «Москвич» с жёлтыми шашками. Водитель, горбоносый крымский татарин, спал за рулём, откинувшись на спинку. Она постучала в стекло.
— В Алушту, — сказала. — Отвезёте.
— Садись, — ответил он, не открывая глаз.
 Ехали через Ангарский перевал — серпантин, туман, мокрые скалы. Внизу в долине, проплывали кипарисы, и домики с черепичными крышами. Море открылось неожиданно — серое, тяжёлое, с белыми барашками.
              Водитель высадил её у старой гостиницы на набережной. Трёхэтажная, с колоннами и облупившейся штукатуркой. Летом здесь, наверное, шумно, а сейчас — глухо и пусто.
              Мария вошла в холл. За стойкой сидела полная женщина, с ярко накрашенными губами.
— Здравствуйте, — сказала Мария. — Мне бы комнату. На неделю. С видом на море.
— Есть, — ответила женщина, не поднимая головы. — Третий номер. Туалет в конце коридора.
— Хорошо.
Она поднялась на второй этаж. Комната оказалась маленькой, с деревянной кроватью, тумбочкой и окном во всю стену. Море — прямо перед глазами. Серое, живое, дышащее.
              Мария поставила саквояж на пол. Села на подоконник. И заплакала. Не взахлёб, не в голос — тихо, по-старушечьи, когда слёзы текут сами, а лицо остаётся спокойным. Она плакала не о Степане. О себе —  двадцатилетней, которая верила. Которая вязала свитер по ночам и укутывала мужа, когда он выходил курить на балкон. Которая мыла посуду и чувствовала сзади тёплые руки, обнимающие за талию. Где это всё?
— Ушло, — сказала она вслух. И сама испугалась своего голоса в пустой комнате.
              Через час она умылась, переоделась и вышла на набережную. Ветер дул пронизывающий, холодный. Море шумело. Чайки сидели на парапете, нахохлившись.
              Она зашла в кафе. Внутри было тепло, пахло кофе и корицей. За соседним столиком сидел старик в тельняшке и читал газету. Увидел Марию, отложил газету.
— Из Питера? — спросил он.
— Откуда знаете?
— По лицу. У вас там климат такой — всех делает серьёзными. А вы ещё и грустная. Значит, или муж ушёл, или работу потеряли.
Мария усмехнулась.
— Муж.
— А-а-а, — протянул старик, будто услышал что-то давно знакомое. — Это лечится. Здесь. Морем и временем.
Он заказал ей кофе и сам положил в чашку три куска сахара.
— Сладите, — сказал. — Жизнь горькая — пусть хоть кофе сладким будет.
              Они проговорили час. Старика звали Борис Ильич, он жил в Алуште уже тридцать лет, приехал сюда после развода с женой и больше не уезжал. Снимал квартиру, писал картины, продавал их на набережной летом.
— И не жалеете? — спросила Мария.
— Некогда жалеть, — ответил он. — Жалость — это как ржавчина. Разъедает. А здесь я живу. Пенсия маленькая, но душа большая.
Он помолчал, внимательно  разглядывая её, по-отцовски.
— А вы, голубушка, оставайтесь. Насовсем. Снимите комнату, найдёте работу. Здесь люди простые, добрые. У нас здесь, знаете, главное лекарство от всех недугов — воздух.
Мария допила кофе и вдруг почувствовала, что внутри стало хорошо, не больно.
— Спасибо вам, Борис Ильич, — сказала она. — За сахар.
— Машенька, приходите завтра. Я вас научу писать море акварелью. Это, знаете, дешевле психотерапевта. И действеннее.
              Она вернулась в гостиницу под вечер. Море за окном стало почти чёрным, тяжёлым, но спокойным. Она села на подоконник, поджала ноги и долго смотрела на горизонт.
              Достала телефон. Увидела сообщение от Степана.  «Ты где?»  Она прочитала, подумала и ответила только одним словом: «Дыши». Потом выключила телефон, легла на кровать, укрылась старым байковым одеялом. Саквояж стоял у изголовья, как верный пёс.
— Ну вот, отец, — сказала она ему шёпотом. — Приехали. Ты помнишь Крым? Помнишь, как мы отдыхали на море в восемьдесят пятом? Как  я боялась воды, а ты смеялся….  Ты всё помнишь.
И ей казалось, что саквояж её слушает.