Этап живыми доедут не все. Глава 3

Глава 3. Посадка: лица, клички, судьбы

Автозак стоял на заднем дворе СИЗО, и снег уже успел припорошить его крышу.

Шесть утра. Темнота такая густая, что дальше собственного носа не видно. Артём щурился от ветра, который бил прямо в лицо, и пытался рассмотреть тех, кого посадят с ним. Это был первый закон выживания на этапе: узнать врагов и попутчиков до того, как захлопнется дверь.

Конвой выстроил их в шеренгу — двадцать человек, дрожащих от холода в своих тонких робах. СИЗОвские «прогулочные» костюмы не спасали от февраля. Ветер пробирал до костей, забирался под воротник, выстужал изнутри быстрее, чем любой мороз.

— Перекличка! — рявкнул старший конвоя, коренастый майор с лицом, изъеденным оспой. — Называю фамилию — ответить «я». Без соплей, без разговоров.

Он развернул мятый лист и начал читать:

— Бережной?

— Я.

Голос спокойный, низкий. Артём покосился влево — там стоял мужчина лет сорока, плотный, с квадратной челюстью и тяжёлым взглядом. На лбу — шрам, белый, как нитка. Руки сложены на груди, даже холод не заставил его съёжиться. «Бывалый», — подумал Артём.

— Гребнев? — продолжил майор.

— Тут я.

Голос с кавказским акцентом. Молодой парень, почти ровесник Артёма, с чёрными, как уголь, глазами и тонкими, нервными пальцами, которые всё время что-то перебирали — невидимые чётки, спички, собственную жизнь. Гребнев, значит. Запомнить.

— Дроздов?

Тишина.

— Дроздов, мать твою!

— Здесь я, — раздалось из конца шеренги.

Этот голос заставил Артёма вздрогнуть. Хриплый, надтреснутый, будто человек лет десять пил нашатырь и глотал битое стекло. Он обернулся — и увидел его. Того самого. С татуировкой на груди, которую даже сквозь робу было видно. Два глаза. Выколотые. На месте сосков.

— Кто это? — шёпотом спросил Артём у стоящего справа пацана.

Тот — молодой совсем, губы дрожат то ли от холода, то ли от страха — ответил еле слышно:

— Дрозд. Легенда. Он в девяностых пол-области положил. Говорят, двадцать два трупа. А потом его свои же сдали, чтобы хату не делили.

— Двадцать два?

— Менты говорят — восемь. Но кто ментам верит? — пацан зябко повёл плечами. — Он на зоне себе глаза на груди выбил. Сказал, чтобы всегда видел, откуда нож придёт.

— Дальше! — майор прокашлялся. — Ермаков?

— Ермаков тут.

Хриплый бас. Артём узнал того самого здоровяка с кинжалом на шее. Вблизи он выглядел ещё страшнее: лицо в оспинах, нос сломан и сросся криво, под глазами — намятые, старые синяки, которые уже не проходят. Ручищи как лопаты, пальцы — как сардельки, унизанные перстнями-печатками, которые не снял даже в СИЗО. Кличка «Кинжал» сама прилипла к нему в голове.

— Зимин?

— Я.

Этот был похож на учителя физкультуры — спортивный, подтянутый, с правильными чертами лица и сединой на висках. Но что-то в нём было не так. Слишком спокойный для этапа. Слишком чистый. Артём запомнил его лицо — такое же запоминаешь на всякий случай.

— Кравцов?

— Я.

Артём шагнул вперёд. Его голос не дрогнул, и он сам себе удивился. Внутри всё тряслось, но внешне он выглядел собранным — как учил Макс: «Тёма, если боишься, делай лицо кирпичом. Никто не должен знать, что ты уязвим».

Майор скользнул по нему взглядом — коротким, как укол иглы — и что-то пометил в своём списке. Артём заметил это. Майор смотрел на него чуть дольше, чем на остальных. И черкнул что-то не карандашом — ручкой, сильно нажимая на бумагу. Отметил. Внёс в список. Отправил в расход.

— Лапшин? — продолжил майор, но Артём уже не слушал.

Он впитывал лица. Все двадцать. Каждое — отдельная судьба, отдельная история, отдельный способ выживать. Или умирать.

Тощий мужик с бегающими глазками — тот самый, кого Артём приметил ещё в пересылке — оказался Климом по кличке Шатун. Псих. Диагноз — в деле, но на зоне таких не лечат, их используют. Или они сами используют всех вокруг.

Рядом с Шатуном стоял горбоносый молдаванин лет тридцати — «Цыган», как его сразу же окрестили соседи. Крупный, с масляными глазами и цепкими руками картёжника. Артём почему-то подумал, что от этого человека нужно держаться дальше всех. Есть такие люди — они улыбаются, пока режут горло.

Два брата, почти близнецы — Колька и Витька Шумилины. Мелкие воришки, «щипачи», как их называет Вобла. Они переглядывались, перешёптывались, не скрывая страха. Их Артём не боялся — таких раздавить легко. Вопрос: кто придет их давить?

Старик. Настоящий старик, лет шестидесяти пяти, согбенный, с белыми, как снег, волосами и водянистыми глазами. Его посадили за торговлю самогоном — третий срок, последний, потому что здоровье уже не то. Артёму стало его жаль. Жалость на этапе — роскошь, которой он не мог себе позволить.

И ещё один. О котором все молчали. Который стоял в самом конце, ни с кем не разговаривал, не смотрел по сторонам. Просто ждал. Как снайпер перед выстрелом.

— Кто это? — спросил Артём у пацана слева, но тот только пожал плечами. Никто не знал.

А потом этот человек поднял голову, и Артём увидел его глаза. Чёрные. Пустые. Как два колодца без дна. В них не было ни злобы, ни боли, ни надежды. Только знание. Он знал что-то, чего не знали другие. Может, знал, чем всё кончится.

Артём снова отвернулся первым.

— Посадка! — скомандовал майор.

Их погнали к автозаку. Два конвоира у двери — молодые, с автоматами и глазами-льдинками. Они смотрели на заключённых как на скот, который нужно загнать в фургон и забыть до прибытия.

Внутри автозака было темно, тесно и пахло так, будто здесь уже возили мясо. В прямом смысле. Кто-то из прежних этапников не выдержал дороги — и запах въелся в деревянный пол, в железные стены, в сам воздух.

Артёма затолкали в угол. Слева оказался Гребнев — тот самый нервный парень с кавказским акцентом. Справа — старик-самогонщик, который сразу же закрыл глаза и начал шевелить губами. Молился.

— Ты, — раздалось откуда-то из темноты.

Артём поднял голову. Напротив, сидел Ермаков — Кинжал. В полумраке его лицо казалось вырезанным из дерева: грубо, страшно, без единой человеческой эмоции.

— Ты Кравцов? — спросил он.

— Я.

— Слышал про тебя.

— Что слышали?

Кинжал усмехнулся — медленно, одними уголками губ.

— Что ты уже труп. Просто пока не знаешь об этом.

В автозаке стало тихо. Даже Шатун-псих замолк — прижался к стене и смотрел на Кинжала, как кролик на удава.

— Заткнись, Ермаков, — вдруг сказал тот, чёрный, с пустыми глазами. — Не пугай пацана.

Все повернулись к нему. Кто посмел осадить самого Кинжала? Но Ермаков не ответил. Просто скрестил руки на груди и закрыл глаза. Признал чужую власть.

Артём перевёл дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Он только что увидел иерархию, которую не разглядишь в суде и не прочитаешь в деле. На самом верху — чёрный с пустыми глазами. Чуть ниже — Кинжал. А потом — все остальные. И он, Артём Кравцов, где-то у самого дна.

— Трогаемся! — крикнули снаружи.

Автозак дёрнулся. Кто-то ударился головой о железо, выругался. Гребнев заскулил — тонко, по-детски. А Шатун вдруг запел:

— «Владимирский централ, ветер северный…»

— Заткни пасть, — рявкнул Кинжал, и песня оборвалась.

В наступившей тишине слышно было только, как гудят покрышки по утреннему снегу и как старик шепчет «Отче наш». Артём закрыл глаза и попытался представить, что будет через час, через два, через пять. Не получилось.

Потому что будущего не было.

Была только дорога.

И двадцать судеб, которые очень скоро начнут отваливаться одна за другой, как гнилые зубы.

Артём открыл глаза и вдруг поймал взгляд того, чёрного. Тот смотрел на него — не отрываясь, не моргая. И на его губах за змеилась странная, полумёртвая улыбка.

Она не предвещала ничего хорошего.

Автозак выехал за ворота СИЗО, и последний огонёк города погас где-то позади. Впереди была только тайга. И снег.

И лица.

Двадцать лиц, двадцать кличек, двадцать судеб.

Некоторые из них Артём запомнит навсегда. Других — забудет через минуту после того, как они перестанут дышать.

Автозак набирал скорость, увозя их в никуда. И никто из них ещё не знал — кто следующий.

Но это знал тот, чёрный.

Он знал всё.

И молчал.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.