Этап живыми доедут не все. Глава 4

Глава 4. Человек с татуировкой на груди

Его звали Дрозд. В миру — Виктор Сергеевич Дроздов, пятьдесят три года, уроженец города Тайшета, восемь ходок, двадцать два трупа по оперативным сводкам и восемь — по официальному приговору. Но цифры врали. Всегда врали.

Артём смотрел на него и не мог отвести взгляд.

Дрозд сидел напротив, в дальнем углу автозака, и не двигался. Даже когда машину трясло на ухабах, он оставался неподвижным, как камень, вросший в землю. Тело его жило своей жизнью — мышцы перекатывались под робой, руки лежали на коленях, пальцы сплелись в замок. Но лицо… лицо было мёртвым.

Точнее — лицо было маской.

Высокий лоб, глубоко посаженные глаза, тонкие губы, сжатые в нитку. Кожа серая, как у покойника, хотя Дрозд был жив — и даже здоров, насколько мог быть здоров человек, проведший за решёткой половину жизни. На правой щеке — шрам, старый, заросший, похожий на трещину на асфальте. Шея короткая, бычья, но не жирная — тренированная.

И татуировка.

Артём уже видел её мельком, на пересылке, но теперь, в тесноте автозака, рассмотрел во всех деталях. Два глаза. Выколотые. На груди, прямо на месте сосков. Глазницы — тёмные, глубокие, с красными прожилками. Зрачков не было — просто дыры, в которые можно смотреть бесконечно.

Они смотрели на Артёма.

— Хватит пялиться, — вдруг сказал Дрозд. Голос — хриплый, низкий, будто кто-то тёр камнем по стеклу. — Не понравится то, что увидишь.

Артём дёрнулся, будто его ударили. Отвёл глаза, уставился в пол. Но внутренности продолжали вибрировать от этого голоса. Он слышал его один раз — и запомнил навсегда.

— Трусоват ты, Кравцов, — влез Кинжал. Он сидел справа от Дрозда, но на почтительном расстоянии — не прижимался плечом, не дышал в затылок. — Дрозд тебя не тронет, если не будешь лезть.

— Откуда ты знаешь, кто я? — спросил Артём, поднимая голову. Обращался он не к Кинжалу — к Дрозду. Тому, кто смотрел на него пустыми глазами на груди.

Дрозд медленно повернул голову. Секунду он молчал — и в этой тишине слышно было, как поёт ветер в щелях автозака.

— Я много чего знаю, — сказал он наконец. — Но ты мне не интересен. Если ты не тот, за кого тебя принимают.

— А за кого меня принимают?

Дрозд не ответил. Отвернулся к стене и закрыл глаза. Разговор был окончен.

Но Артём уже не мог успокоиться. Вопрос жёг изнутри: что знает этот человек? Почему все — от Воблы в СИЗО до Кинжала здесь — говорят о нём так, будто он уже мертвец? И какое отношение ко всему этому имеет Дрозд — легендарный убийца, псих, человек, который сам себе выколол глаза на груди?

Ответ пришёл не сразу.

Автозак проехал ещё около часа, и вдруг Дрозд заговорил снова. Не с Артёмом — с Кинжалом.

— Сколько нас? — спросил он.

— Двадцать два, — ответил Кинжал. — Двадцать зэков, двое конвойных в кузове.

— А снаружи?

— Четверо. Двое в кабине, двое в уазике сопровождения.

Дрозд кивнул — едва заметно, одними мышцами шеи.

— Много для простого этапа.

— Согласен.

— И вооружены?

— Как обычно. Автоматы, пистолеты. У старшего — «Глок», я видел.

— Маловато будет, — сказал Дрозд и усмехнулся. Одними уголками губ, не открывая рта.

Артём не понял, о чём они говорят. Но контекст был страшным. Дрозд оценивал силы конвоя. Зачем? Для побега? Для бунта? Или для чего-то другого, о чём Артём не догадывался?

— Ты, пацан, — Дрозд вдруг повернулся к нему. — Ты за что сел?

— За брата.

— Убили?

— Да.

— Кто?

— Пьяные. У ларька. За сигареты.

Дрозд помолчал. Потом сказал — тихо, почти ласково:

— Дурак ты, Кравцов. Не за сигареты убивают. И не пьяные.

— А за что?

— За то, что знал. Или видел. Или был рядом. Твой брат что-то знал, и его убрали. А ты что-то знаешь о том, что знал он, и теперь убирают тебя. — Дрозд пошевелил пальцами в замке. — Простая математика.

— Я ничего не знаю, — сказал Артём. И в этот момент осознал, что это не совсем правда.

Макс перед смертью говорил о каком-то деле. О документах. О людях в погонах. Артём тогда не вслушивался — устал, хотел спать, да и Макс сам обрывал себя на полуслове: «Не надо, Тёма, тебе это не нужно». Артём послушался. А теперь понимал: это было самое страшное, что он сделал в своей жизни — послушаться брата, который хотел его защитить.

— Не знаешь, — повторил Дрозд. — Пока не знаешь. Но скоро узнаешь. И тогда начнётся самое интересное.

Он снова закрыл глаза, и разговор прекратился.

Артём откинулся на стену. Голова гудела от мыслей. Кто эти люди? Почему они знают про него больше, чем он сам? И откуда такая уверенность, что все они — и Дрозд, и Кинжал, и тот чёрный с пустыми глазами — уже знают, чем кончится этот этап?

Он посмотрел на Шатуна. Псих сидел в углу и рисовал пальцем на запотевшей стене. Круги. Восьмёрки. Спирали. Рисовал и бормотал что-то несвязное: «Придут… придут… уже пришли…»

— О ком он? — спросил Артём у старика.

Старик перестал молиться, открыл глаза.

— О тех, кто за нами идёт.

— Кто идёт?

— Не знаю, сынок. Но он знает, — старик кивнул на Дрозда. — Они все знают. А нам, простым смертным, остаётся только ждать.

Автозак замедлил ход. Артём прильнул к щели в стене — впервые за всю дорогу. Увидел снег, деревья и… ничего. Только лес. Глухой, бесконечный, чужой.

— Остановка, — сказал Кинжал. — Обед.

— Нас не кормили уже восемь часов, — возразил кто-то из молодых.

— Кормить будут пулями, если не заткнёшься.

Дверь автозака распахнулась. Внутрь ударил морозный воздух — такой холодный, что перехватило дыхание. Конвоир с автоматом прокричал:

— Выходим по одному! Строиться у правого колеса! Лицом к лесу! Кто обернётся — убью!

Артём выбрался на снег. Ноги заледенели мгновенно — тонкие ботинки не держали тепло. Зубы застучали. Он встал в строй, не поднимая головы.

И тут он услышал это.

Сначала — просто звук. Шаги. Снег скрипел под ногами. Но не со стороны конвоя — из леса.

Кто-то шёл.

Артём поднял глаза. Лес стоял тихий, чёрный. Деревья толстыми стволами уходили в небо. Между ними — темнота. И в этой темноте двигались тени. Несколько. Может, пять. Может, десять.

— Не смотри, — прошептал стоящий рядом Гребнев. — Делай вид, что не видишь.

— Но там…

— Я сказал — не смотри!

Артём опустил голову. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, конвой слышит этот стук. Тени в лесу приближались. Кто они? Волки? Люди? И те, и другие страшны.

Дрозд стоял в строю через двух человек от Артёма. Он не смотрел на лес. Он смотрел на конвой. И улыбался.

— Раздаём хлеб и воду! — крикнул конвоир. — По одному куску и по одной бутылке на двоих. Делитесь сами.

Началась суета. Зэки зашевелились, заговорили, заспорили. Тени в лесу замерли. Наблюдали. Ждали.

Артём получил хлеб — чёрствый, замёрзший, с какой-то зелёной плесенью по краям — и полбутылки воды. Не пил. Смотрел на Дрозда.

Тот стоял неподвижно. Есть не стал. Пить — тоже. Просто ждал. И Артём вдруг понял: Дрозд знает, что будет дальше. И знает, что никто из них не доедет. Но он не боится. Потому что он уже умирал много раз. И каждый раз возвращался.

Зачем он на этом этапе? Кто его послал? Или он сам пошёл?

— Время вышло! — скомандовал конвоир. — По машинам!

Их снова загнали в автозак. Дверь захлопнулась. Темнота. Запах пота, страха и смерти.

Автозак дёрнулся и поехал.

Артём закрыл глаза и попытался не думать о глазах на груди Дрозда, которые смотрели на него из темноты.

Но они смотрели.

И улыбались.

Купить книгу можно на Литрес, автор Alec Drake. Ссылка на странице автора.