Эйгирстан и весна

Было прохладное утро жаркого дня - того самого дня поздней весны, когда поднял Вудестан местурийцев против зимних богов. Уж три года как он почил, три года Эйгирстан Двувенечный уж правит - а всё тлеют угли тех старых костров, и сбираются пастухи и торговцы в сей день в закрытых ущельях, и вином почитают весенних богов, ищут потерянный голос их. Берут иные из них на себя роль жрецов, говорят они старые речи, старые песни поют – да всё то больше голос вина, чем богов; а всё ж не стихают. И всякий, кто знал, мог на встречу прийти – таков был уклад.

Крупнейшим из ущелий таких было Лютое. Глубоко в гору шла эта щель, и бурлил на дне её ледяной поток, а над ним – пути, что выщерблены были древними в отвесных склонах, и мосты, и проходы в пещеры. Горели в пещерах тех свечи и фонари, были столы там, и бочки, и скамьи, и трон. И сидел на том троне жрец-пастух, и проклинал Альфруинов. Руку он проклинал Эйгирстана, несчастную левую руку, что, как говорят, засуху принесла.

Но вот пришёл к нему гость, которого тот не ждал: гость в двух венцах серебра – колючкою над лозою – и с одной только левой рукой. С ним явились и четверо из дружины старой его – два альвагонца и два кастанийца, все при мечах, все в чёрно-серебряных платьях.

"Не найдётся ли места здесь и для нас? - вопросил Двувенечный. - Сказано ведь, что всякий здесь вхож, что знает про место."

Побелел тогда жрец, но не смог возразить. Пришли тогда пятеро к трону его, и спросил Эйгирстан:

"Чем правишь, престолец?"

"Весною и словом," - пастух отвечал.

"Что же, похвально. Налей нам вина."

Поднялся тогда сей хозяин, взял кувшин и сосуды, всем их вручил и наполнил; Эйгирстан же на его место воссел, и никто не перечил тому.

"Весною, сказал ты... Ответь мне, пастух: что такое весна?"

"Хлада то смерть и надежды начало. Движенья исток, пробуждение к жизни."

"Движенья исток? - повёл седой Эйгирстан своей белой культёю. - Весною ли движима эта рука? Весною ли ноги несут человека? Весною ли говорят уста? Или, быть может, это сам человек собой движет? Я движусь и хлада не чую – так где же весна?"

"Ослеп к ней предатель, вот и не видит."

Не двинулось лицо Эйгирстана, опорожнил он рог, повелел налить ещё – и услужил пастух-жрец.

"Спойте мне песню, что пел Вудестан," – приказал. Молчал жрец, молчали другие. Докончил и второй рог Эйгирстан, сказал сухо:

"Убью, трусы. Всех убью. Пойте."

Затянул кто-то из тени, подхватили другие. Третий рог наполнил пастух.

"И ты пой свою песню. Что в тебе толку, коль не делаешь должное? Налить я и сам себе могу."

Начал и пастух петь старую песню.

"Мерестан, где твоя флейта? Подыграй им, дружище."

И достал из-за пояса флейту среброглавый старик, что прошёл с Двувенечным всю дорогу от гедунейских пожарищ до этого пира, и влилась музыка его в голоса. За песней была и вторая, за третьим рогом – четвёртый, и далее шло, пока не прослезился наместник нумбрийский, и потом продолжалось, пока не рассыпался строй, и пьяные речи не вторглись в надоевшее пенье.

"Убийца ты прежних друзей и предатель весны! Неужто так плачешь по тому, что сам же убил? Сам выстроил ты замок скорби своей!"

"Несчастный пастух! Всю жизнь свою замыкаете вы на полях и вине, все мысли у вас об одном, из века вы в век неизменны. Вот он, ваш замок: из овец и баранов. Но мир наш велик, и мир безразличен, и сдувает он замки. Пришла к вам зима, что плевала на время, и мыслите вы, что мечтою поборете хлад. Но мечта ваша – пьянство и узость ума. За радостью тусклой приходит забвенье – Зима же не спит... Да и если бы только забвенье... Будет похмелье. Оно будет ужасно: здесь плохое вино. Ещё наливай, глупец!"

Спорили дальше, не прекращая, наливая вино, и, покуда резали друг друга речами, спали лезвия в ножнах. Но вдруг оборвал Эйгирстан препиранье, выхватил меч, на жреца острие направил.

"Плясать ты умеешь?"

"Умею."

"Так пляши, идиот."

"Пляши и ты, мерзавец."

Рассмеялся Двувенечный, меч отставил, и сам, с трона сойдя, но и остальных к нему не пуская, взялся ногами отстукивать пляс. И жрец плясал с ним, и дружина, и пастухи и торговцы. И не помнил уж, казалось, никто о зиме. И, когда истребили вино, да истратили брань, да отплясали все ноги, разогнал Эйгирстан местурийцев да сжёг тот трон и всё прочее, что огню поддавалось. И более в Лютое весна не входила.