Закон притяжения

;Предисловие.


ЗАКОН ПРИТЯЖЕНИЯ.


Говорят, наш мир бесконечно велик и просторен, но у человеческой судьбы всегда свои, особые, неисповедимые маршруты. Перебирая сегодня в памяти пожелтевшие страницы старых воспоминаний, я всё чаще ловлю себя на одной удивительной мысли. Куда бы ни забросила меня жизнь — от бескрайних, дышащих мощью просторов нашей некогда великой и поистине необъятной Родины до далеких, чужих зарубежных городов, — я почти везде встречал их. Своих людей. Своих верных земляков.
Будто какая-то невидимая, но прочная нить родного дома неизменно тянулась за мной через тысячи километров и часовых поясов. Она безошибочно связывала меня в толпе с теми, с кем мы когда-то дышали одним горьковатым воздухом предгорий, ходили по одним и тем же тенистым улицам, сидели за соседними партами в залитых солнцем школьных классах. Землячество на суровых перекрестках дорог всегда обладало особой, почти священной силой притяжения.
Сейчас, оглядываясь назад из глубины прожитых лет, я порой ловлю себя на странном, щемящем чувстве — будто я превратился в гостя, прибывшего с какой-то совершенно другой, далекой и чистой планеты. То было удивительное, по-настоящему великое время — начало бурных восьмидесятых годов. Эпоха, когда перед молодыми рабочими парнями были настежь открыты абсолютно все двери огромной страны. Государство давало тебе полное, нерушимое право: поезжай в любой конец великого Союза, работай, где хочешь и кем хочешь, развивайся, учись, дерзай!
Государство твердо гарантировало каждому человеку честный труд, искреннее уважение общества и надежный кусок хлеба. Но, с другой стороны, и спрос со стороны закона был строгим — за осознанное тунеядство, за нежелание приносить пользу своей стране существовала суровая уголовная статья. Именно поэтому простой человек труда чувствовал себя главным, полноправным хозяином этой огромной, цветущей страны.
Верным моим напарником и надежным плечом в тот переломный момент жизни стал Костя — мой земляк. Судьба связала нас еще в середине семидесятых годов, когда мы на два долгих года надели солдатские шинели. Эту армейскую службу мы провели бок о бок, честно деля пополам и нехитрую солдатскую пайку, и все суровые гарнизонные тяготы.
Наша военная юность взяла старт в армейской учебке в Черновцах. Там, на Западной Украине, в жестком ритме уставного порядка мы прилежно постигали воинскую науку: до седьмого пота чеканили шаг на плацу, до автоматизма заучивали параграфы уставов и осваивали вверенную технику. То была хорошая, суровая школа, которая быстро превращала вчерашних пацанов в мужчин.
После напряженных месяцев учебы, успешно сдав строгие экзамены и с гордостью нашив на погоны сержантские лычки, мы получили распределение не куда-нибудь в союзный округ, а за границу. Нас обоих определили в один артиллерийский дивизион Центральной группа войск, стоявшей в Чехословакии. Именно там, среди чужих, аккуратных европейских пейзажей, наше землячество окончательно переросло в настоящую, крепкую мужскую дружбу — из тех, что свариваются намертво и не ржавеют с годами. Мы знали друг о друге всё и верили друг другу как самим себе.
Отгремел дембель, и, честно выполнив долг перед Родиной, мы вернулись в родные края — в наш Текели, уютно примостившийся у самого подножия изумрудных, вечно заснеженных гор Джунгарского Алатау. Романтика дальних армейских дорог мгновенно сменилась тяжелым, серьезным мужским трудом. Мы не искали легкого хлеба, а потому сразу, не раздумывая, устроились работать на местную шахту. Нам предстояло спуститься под землю и освоить настоящую рабочую профессию.
Наш Текели не был привычным угольным краем — здесь кипела совсем другая, суровая металлургическая жизнь. Горняки ежедневно спускались в забой, чтобы добывать тяжелую полиметаллическую руду для знаменитого на всю страну Текелийского свинцово-цинкового комбината. Наверное, именно там, в сырых подземных выработках, среди глухого громыханья тяжелой техники и резкого, крепкого запаха взорванной руды, в нас окончательно выковался тот самый горняцкий характер. Этот труд на всю жизнь научил нас не пасовать перед трудностями и ежесекундно, без лишних слов доверять плечу товарища.
Но молодая пацанская душа требовала простора. Хотелось увидеть мир, проверить себя на прочность чем-то еще более масштабным и грандиозным, чем привычные подземные горизонты родного рудника. И в этот переломный момент судьба снова разыграла карту нашего нерушимого землячества. В Текели жила моя очень хорошая землячка Аннушка. Её муж, Виктор, был коренным моряком, опытным тралмастером — старшим мастером добычи на Дальнем Востоке. Судьба у этой пары была истинно флотской, нелегкой: вместе они почти не жили, ведь Витя из года в год уходил в многомесячные, изнурительные океанские рейсы. Но в один из своих редких приездов домой, в Текели, Виктор встретился с нами.
Мы сели по-мужски, и Витя начал рассказывать о своей работе. Он говорил честно, без прикрас и дешевой романтики, как и подобает настоящему труженику моря. Из его рассказов перед нами оживала суровая флотская доля: яростные шторма Охотского моря, леерные ограждения, покрывающиеся ледяной коркой, и тонны бурлящего минтая, поднимаемого на промысловую палубу. В его словах чувствовалась такая глубинная мужская гордость за свое дело, что мы с Костей буквально загорелись этой идеей. Нам захотелось штурмовать эти новые, неизведанные морские горизонты. Решение созрело мгновенно — шальное, но твердое: едем на самый край земли, на далекий остров Сахалин, чтобы попробовать себя в океанском лове!
Мы сели за стол, взяли лист чистой бумаги и от руки написали подробные письма-анкеты на Сахалин, в Базу Океанического Рыболовства, что в портовом городе Корсаков. Ждать ответа пришлось недолго. Всего через месяц почтальон принес на наш адрес официальный, пахнущий свежей государственной типографской краской вызов.
И вот, за нашими плечами остались тысячи километров железных дорог, утомительный перелет через полстраны, и под подошвами наших сапог наконец зашуршала каменистая, насквозь пропитанная солью и рыбой почва Сахалина. Была самая середина лета — 12 июля 1980 года.
Приехав в туманный гудящий портами и судовыми гудками Корсаков, мы с Костей быстро и без лишних до бюрократических проволочек оформились в отделе кадров Корсаковской Базы Океанического Рыболовства (КБОР).
Нас сразу же направили на обязательные курсы интенсивной предрейсовой подготовки. Там опытные, повидавшие виды седые капитаны и строгие тралмастера увлеченно учили нас, сухопутных парней из горного Казахстана, фундаментальным основам океанского лова, такелажному делу и сложной морской науке.
Мы жадно, как губка, впитывали новые знания, примеряли пахнущие фабричным сукном шерстяные флотские робы и с замиранием сердца мысленно готовились к своему самому первому, настоящему промысловому рейсу в суровые и бурные воды Охотского моря.
Всего через десять дней предрейсовой учебы, 22 июля 1980 года, вышел долгожданный официальный приказ: нас с Костей распределили на БМРТ «Туркуль». Благодаря шахтерскому прошлому и протекции Аннушкиного мужа Виктора, нас зачислили не на «фабрику» в сырой цех обработки, а в элитную палубную команду — матросами службы добычи.
Тралмастер Витя лично принял нас под свое крыло, зная нашу армейскую сержантскую кость и надежную рудниковую закалку. Земляки не имели права подвести.
Нас сразу же захватила палубная предрейсовая суматоха, и вскоре поступила команда готовить траулер к выходу из порта в Анивский залив на обязательные ходовые испытания.
Мы должны были отойти всего на десяток миль от берега Корсакова, чтобы в реальной морской обстановке обкатать главный двигатель и проверить в деле тяжелые промысловые лебедки.
Мы заступали на свою первую вахту на «Туркуль» с гордостью и чистой душой.
Мы еще не знали, какое страшное, смертельное испытание приготовила нам судьба в этой тихой прибрежной акватории, и как именно наше святое землячество и мгновенная реакция Кости спасут мне жизнь на залитой кровью промысловой палубе...




------------------------------
ГЛАВА 1.
В ШАГЕ ОТ ВЕЧНОСТИ.
На промысловой палубе БМРТ «Туркуль» стоял привычный, плотный сахалинский гул. Судно еще не уходило в долгий промысловый рейс — это был обязательный предрейсовый выход на ходовые испытания в акваторию Анивского залива.
Траулер неторопливо кружил всего в каких-то десяти милях от родного Корсакова, проверяя в реальном деле обновленные судовые механизмы.
Две тяжелые лебедки, работая в паре для комплексной проверки палубных систем, со стоном натягивали стальные канаты. Они медленно поднимали из глубин трюма многотонную махину — заводскую бухту нового ваера.
Черная консервационная смазка жирно блестела под блеклым июльским охотским небом, а судовой металл палубы ощутимо вибрировал под ногами.
Все произошло в ту неуловимую долю секунды, когда любая человеческая реакция оказывается абсолютно бессильна перед взбунтовавшимся тяжелым железом.
Лопнувший стальной трос лебедки выстрелил над палубой с резким пушечным хлопком. Черная, многотонная катушка мгновенно сорвалась со строп и с глухим, страшным грохотом полетела вниз.
По инерции я попытался присесть, уйти в группировку от этого смертоносного маятника, но молодое тело попросту не успело.
В тот самый миг, когда моя челюсть оказалась ровно на уровне трубчатого леерного ограждения ваерной лебедки, скользнувший по касательной удар огромной бухты обрушился мне прямо на голову.
Мир вокруг погас мгновенно. Меня тяжело бросило на стальную палубу. Падающая следом многотонная махина железа должна была неминуемо раздавить, вмять и заживо расплющить человеческое тело о жесткий настил.
Но Слава Богу — и точной инженерной мысли советских конструкторов, — вдоль фальшборта змеился полутораметровый, плотный капроновый жгут приготовленного и растянутого трала. Эта гигантская капроновая подушка приняла на себя основную, сокрушительную массу сорвавшейся сверху бухты.
Мягкий, но невероятно прочный трал удержал на себе тонны железа, оставив для меня спасительный зазор всего в несколько сантиметров.
Земляк Костя подбежал к месту аварии самым первым. Среди навалов сетки, канатов и глухого, бездушного железа он увидел мое неподвижное, распластанное тело и лужу темной крови, стремительно хлеставшей изо рта.
Его отчаянный, хриплый крик ужаса в мгновение ока перекрыл тяжелый шум судовых дизелей.
На палубу лавиной, бросив свои посты, посыпалась испуганная команда. Секунды теперь решали абсолютно всё: матросы лихорадочно, сбивая в кровь пальцы, по-новому завели стропы под упавшую катушку.
Ваерная лебедка яростно взвыла, приподнимая махину над палубой буквально на ладонь, и Костя вместе с ребятами за ноги аккуратно вытянул меня из-под этого стального плена.
В сознание я ненадолго пришел уже в судовом лазарете, выдернутый из небытия дикой, раскалывающей голову и челюсть болью. Судовой врач, от которого за версту разило тяжелым алкогольным перегаром, тупо и бессмысленно смотрел на меня сверху вниз.
— Ерунда, жить будет парень. Обычный вывих, — заплетающимся, нетрезвым языком невнятно выговорил он и грубо, наотмашь ухватился руками за мою смещенную челюсть.
От этой новой, нестерпимой, дикой вспышки боли я снова мгновенно провалился в глухую спасительную тьму. Но Костю было уже не остановить.
Поняв, что этот пьяный коновал прямо сейчас своими безумными действиями попросту погубит его земляка, он рассвирепел. Костя с треском переломил о свое крепкое колено обычную деревянную швабру, попавшуюся под руку.
В один прыжок забаррикадировав тяжелую дверь лазарета изнутри, он занял глухую оборону прямо перед операционным столом, заслоняя меня собой.
— Назад, сука! Зашибу! — бешено, со сжатыми зубами выкрикнул Костя, жестко выставив острый обломок швабры против ошалевшего врача, и изо всех сил заорал в закрытую дверь лазарета: — Мостик! Мостик, вызывайте берег! Катер гоните! Никого внутрь не впущу, пока нормальную медицину с Сахалина не вызовете! Он же умрет у вас здесь!
Командование БМРТ услышало этот яростный, отчаянный ультиматум. Поскольку «Туркуль» проходил ходовые испытания совсем близко от береговой базы, шутить с разъяренным матросом никто не стал.
Судовая рация мгновенно ожила, передав срочный сигнал бедствия на береговую медицинскую службу Корсакова.
Ждать оставалось недолго — сквозь плотный сахалинский туман и штормовую охотскую волну на помощь раненому горняку из порта уже на полную мощность двигателей шел скоростной спасательный катер.
------------------------------
ГЛАВА 2.
БОРЬБА ЗА ЖИЗНЬ.
Катер пришёл часа через три-четыре. Для здорового человека это обычное, ничем не примечательное время, но в моём положении, когда каждая секунда отзывалась нестерпимой, пульсирующей болью в расколотой голове, это ожидание казалось бесконечной, мучительной вечностью.Сквозь тяжелое полузабытье я наконец услышал резкий, глухой толчок — спасательное судно пришвартовалось к борту замершего посреди залива траулера. Меня, накрепко привязанного к жестким корабельным носилкам, матросы осторожно, перехватывая натруженные руки друг друга на качающемся штормовом трапе, перегрузили на борт катера. Форсируя двигатели на максимум, спасательное судно на предельной скорости пошло резать серую охотскую волну обратно к Сахалину.
В порту Корсакова нас уже ждали. Прямо у причала, на холодном пирсе, замерла медицинская «буханка» УАЗ с включенными проблесковыми маячками. Перегрузка заняла секунды. С пронзительным воем сирены, распугивая тяжелые портовые грузовики, скорая помощь на полной скорости помчалась по узким, взбегающим на холмы улицам к городской больнице.Привезли. Меня срочно, минуя общий приемный покой и бюрократию, доставили прямиком в реанимационное отделение. Острые больничные запахи хлорки, спирта и эфира мгновенно смешались со стойким соленым запахом моей палубной робы. Чтобы исключить самое страшное — скрытое излияние крови в мозг, дежурные врачи жестко скомандовали:— Ложись на бок, сгибайся к ногам. Сильнее, еще сильнее коленями к груди!В поясницу больно кольнуло острие длинной толстой иглы — брали пункцию из спинного мозга. Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться и затаив дыхание. Именно в эту минуту сквозь тонкую медицинскую ширму-перегородку я непроизвольно подслушал тихий, деловой разговор двух молодых дежурных врачей.— Что думаешь? — негромко спросил один, изучая только что полученные экспресс-показания.
Второй помолчал долгую, зловещую секунду, а затем тихо, но отчетливо ответил:— Организм молодой. Возможно, справится…Вот тогда, после этих коротких слов, среди холодного больничного кафеля мне стало по-настоящему, до ледяного пота, страшно. До этого самого момента я просто бездумно терпел разрывающую физическую боль, а тут вдруг до конца, отчетливо осознал, на каком тонком, волосяном волоске всё это время висела моя жизнь.
ГЛАВА 3.
СЕСТРА ТАНЯ.
Началось долгое, изнурительное госпитальное лечение. Челюстно-лицевые хирурги городской больницы сотворили настоящее чудо, буквально по кусочкам собрав лицо, но их медицинский приговор был суров. На сломанную челюсть мне наложили жесткие металлические шины, намертво стянув зубы прочной
стальной проволокой. Это был сущий, непередаваемый кошмар. Крепкий, молодой мужской организм, привыкший к тяжелому шахтерскому и палубному труду, требовал нормальной еды. Кушать хотелось просто нестерпимо, до глухой тошноты и темных кругов перед глазами. А как тут поешь? Рот не открывался ни на один единственный миллиметр.Больничные повара, конечно, старались и готовили для меня специальную жидкую манную кашу. Но даже её сквозь плотно сомкнутые стальные шины приходилось буквально процеживать, со свистом и трудом втягивая в себя по одной скудной капле. От такой изнурительной диеты силы стремительно покидали меня, и я таял на глазах, прикованный к госпитальной койке.Вот тут в моей палате и появилась она — медицинская сестра Таня. Это была молодая, очень симпатичная девушка с на удивление добрыми, теплыми и внимательными глазами. Сразу оговорюсь, чтобы у читателя не возникло никаких ненужных кривотолков: Таня была строго замужем, но для меня в те тяжелые дни она стала настоящим ангелом-хранителем.
Всё дело в том, что Танечка оказалась моей землячкой из далекого, родного Казахстана — из Талды-Кургана. На этом суровом, продуваемом всеми штормовыми ветрами Сахалине наше святое землячество имело особую, почти священную силу. Стоило только услышать название родных мест, как чужой остров мгновенно становился ближе, а люди — роднее.Таня сразу взяла меня под свою чуткую опеку и буквально выходила. Почти каждый день, заступая на дежурство, она приносила из дома в небольшом термосе наваристый, горячий, пахнущий настоящим домашним уютом куриный бульон. Тонкой, спасительной струйкой этот бульон проходил сквозь плотный металл шин, возвращая мне забытый вкус к жизни и физические силы для борьбы с недугом.Именно за счет её искренней заботы, за счет этого щедрого земляческого тепла я быстро пошел на поправку. Организм стал оживать. Позже, уже после моей окончательной выписки из больницы, я познакомился и с её мужем. Он был родом не из наших краев, не земляк, но оказался отличным, честным парнем. Мы быстро нашли общий язык, потом по возможности часто встречались и по-настоящему дружили.
ГЛАВА 4.
ВОЗВРАЩЕНИЕ.
В общей сложности в больничных палатах Корсакова я пролежал больше полутора месяцев — почти два долгих, тягучих месяца. Всё это время Костя, мой верный друг и спаситель с БМРТ «Туркуль», категорически не выходил в море.По жестким законам флотской жизни, остаться на берегу в самый разгар путины означало серьезно потерять в заработке. Но для Кости рабочая и человеческая совесть всегда стояла выше любых денег. Он официально списался с судна на берег и упрямо, день за днем, преданно ждал моего окончательного выздоровления. Он регулярно навещал меня, и я точно знал: за порогом больничных стен у меня есть надежный и верный тыл.
И вот наконец настал этот долгожданный день. Израненные кости лица надежно срослись. В перевязочной челюстно-лицевые хирурги привычными движениями скрутили кусачками и сняли с моей челюсти намертво надоевшие металлические шины, выдав на руки официальную больничную выписку.На залитом ярким летним солнцем крыльце больницы меня, как и обещал, встречал верный Костя. Он крепко, по-мужски обнял меня, внимательно оглядел изрядно исхудавшего за время вынужденной госпитальной диеты друга, широко улыбнулся и спросил: — Ну что, братуха, куда теперь идём?Жили мы тогда в Корсакове, в шумном, веселом и насквозь пропахшем соленым морем общежитии Базы Океанического Рыболовства (БОР). Но возвращаться в пустую комнату КБОР-овской общаги прямо сейчас нам обоим не хотелось.Я с нетерпением, насколько вообще позволяли еще деревянные, затекшие за полтора месяца мышцы лица, с трудом, но отчетливо выпалил:— Жрать хочу, Костя! Не могу больше!И мы двинулись прямиком в местный ресторан. С голодухи, истосковавшись по настоящей, сытной мужской еде, я размашисто заказал себе самый большой, аппетитно шкворчащий на чугунной сковороде, здоровенный мясной бифштекс с глазуньей. Когда улыбчивая официантка принесла этот пахнущий дымком шедевр кулинарии, я с предвкушением схватил нож и вилку, готовый моментально накинуться на долгожданную еду…Ха! Не тут-то было! Челюсти попросту отказались работать. За те полтора месяца, что они были намертво связаны стальной проволокой, челюстные мышцы полностью атрофировались. Они наотрез отказались шевелиться и жевать плотное поджаристое мясо. Мы с Костей переглянулись, и я невольно рассмеялся своей внезапной беспомощности.
Пришлось брать нож, терпеливо и мелко резать бифштекс на совсем крошечные кусочки и, запрокидывая голову назад, глотать их целиком — прямо как пеликан, заглатывающий пойманную рыбу.Но боже мой, до чего же я все равно был доволен! Этот вкус настоящего сочного мяса после двух месяцев безвкусной манной каши казался мне чем-то поистине божественным.Запив всю эту сытную и
веселую трапезу большой, аппетитно запотевшей кружкой хорошего, холодного пива, мы с Костей, весело переговариваясь и зажмуриваясь от яркого сахалинского солнца, не спеша двинулись в сторону родной общаги БОР.Жизнь уверенно продолжалась, мы победили смерть, и впереди нас двоих ждало новое, неизведанное море.


ЭПИЛОГ.

МОСТ ЧЕРЕЗ ОКЕАНЫ ВРЕМЕНИ.

Прошли десятилетия, унеся с собой шум дальневосточных портов, гул мощных лебедок БМРТ «Туркуль» и блеклое, вечно туманное небо Охотоморья. Давно сменилась эпоха, осталась в прошлом та огромная, великая страна, и сама жизнь, сделав крутой вираж, забросила меня на другой конец земли.Вот уже почти тридцать лет я живу в Испании. Здесь ласковое южное солнце, совсем другое, теплое море и чужой, ставший привычным язык.Но где бы я ни находился, под какими бы чужими пальмами ни ходил, моя Родина — суровые горы Джунгарского Алатау, тихие улочки Текели и соленый ветер Сахалина — всегда со мной. Она внутри меня, в каждой капле моей крови, в каждом стуке сердца. Время может переписать границы государств, изменить паспорта, но оно бессильно перед географией человеческой души.Жизнь человека часто сравнивают с кораблем, идущим в густом тумане. Нас бросает из шторма в шторм, бьет о скалы непредвиденных обстоятельств, испытывает на излом тяжелым трудом и внезапными ударами судьбы.В этой круговерти легко потерять ориентиры, сломаться, пойти ко дну. И в такие моменты понимаешь: самое главное, что удерживает человека на плаву — это не толщина стальных ваеров и не крепость бортовой обшивки. Это невидимые, но самые прочные в мире нити — нити человеческой дружбы и священного земного притяжения, которое мы зовем землячеством.Тогда, в июле 1980 года, на палубе БМРТ «Туркуль» сошлись в одну точку тысячи километров дорог. Почему именно парень из Текели Костя оказался рядом со мной в ту долю секунды, когда лопнул трос? Почему тралмастером на судне был муж нашей землячки Витя? Почему в суровом Корсакове, среди сотен чужих людей, моим ангелом-хранителем в белом халате стала Танечка из далекого Талды-Кургана?В юности мы называем это слепой случайностью или обычным везением. Но с годами, обретая житейскую мудрость, начинаешь понимать: случайности на этой земле глубоко не случайны. Землячество — это не просто строчка в документе о месте рождения. Это особый духовный код, общий душевный калибр. Это когда люди, выросшие под одним солнцем и дышавшие воздухом одних гор, обретают одинаковую группу крови — группу верности, чести и безотказной взаимовыручки.В тот роковой день стальная катушка весом в тонны могла оборвать мою судьбу, стереть ее, как мел со школьной доски. Но капроновый трал удержал железо, а Костя удержал мою жизнь. Его яростный крик в лазарете, обломок швабры в руке и глухой ультиматум пьяному врачу — это был бунт самой Жизни против Смерти. Это был манифест той настоящей, чистой мужской дружбы, которая зародилась в Черновцах, скрепилась в Чехословакии, закалилась в рудниках Текелийского комбината и сдала свой главный, смертельный экзамен на краю земли, на Сахалине. Костя списался на берег, потерял в деньгах, но сохранил себя как Человека и как Друга. Такие поступки не забываются, они становятся фундаментом, на котором держится наш мир.Я пишу эти строки, глядя на своего сына. Он родился здесь, в Испании, под теплым европейским небом, вдали от шахтных терриконов и ледяных сахалинских туманов. Он растет в другом мире, говорит на другом языке. Но я пишу эту повесть прежде всего для него. Я хочу, чтобы мой сын твердо знал свои корни. Знать свои корни — это значит понимать, из какого металла отливали характер его предков. Это значит помнить, что в его жилах течет кровь людей, которые умели тяжело и честно трудиться, умели закрывать друга собой от летящего стального каната, умели бросать всё ради спасения земляка и никогда, ни при каких обстоятельствах не сдавали своих.Мы уходим из этого мира, не забирая с собой ни заработанных денег, ни чинов. С нами остаются только наши воспоминания и тепло рук тех, кто был рядом в минуты испытаний. И пока я жив, я буду бережно нести в себе наваристый домашний бульон из термоса сестры Тани, крепкое плечо Кости на больничном крыльце и наш смешной, пеликаний ужин в корсаковском ресторане после двух месяцев манной каши.