Сломавшаяся балеринка

                ИЗ ЦИКЛА "ЗИМНИЕ ОТПУСКА"
               
Один из последних моих отпусков пришёлся на зимний месяц. И это не случайно. Я так давно не бывала на своей малой родине именно зимою и так соскучилась по некрепкому морозцу – в отличие от ядрёных уральских – по белым шапкам сугробов у деревенских хат, по заснеженным далям-равнинам, резко обрывающихся сумрачным, постанывающим сосняком, что часто среди ночи меня будила сосущая тоска по увиденным во сне картинкам детства и юности, и я просыпалась, стараясь всё запомнить и сохранить до утра, а там надо что-то делать, решать…
И вот я еду от Москвы с киевского вокзала в насквозь промёрзшем неотапливаемом вагоне старого поезда, дребезжащего и ухающего всеми своими тяжёлыми избитыми внутренностями. Несмотря на то, что целую ночь буду мёрзнуть и стыть, я нахожусь в приподнятом настроении. Слава богу, я еду и скоро, уже утром буду в стране своего детства. Напротив меня устроились три молодых мужика, едущих со столичных заработков домой. Двое пьют водку, им жарко, а у меня от холода заныли ноги. Я укутала их одеялом; один из мужчин, оказавшийся моим земляком, засмеявшись, предложил выпить. Сам он не пил: «Никак не можно, моя царица. Душа моя будет тосковать ещё целых полгода». Как позже я поняла, Виктор - так его звали – закодировался и теперь довольствовался только кофе. Очень крепким и в больших количествах. Он постоянно окликал злую, взлохмаченную проводницу-хохлушку, упорно называя её царицей и вновь и вновь просил кофе. Та никак не реагировала на ласковое обращение, а редкие фразы выдавала только по-украински, как будто совершенно не знала русских слов. Она словно подчёркивала, что поезд идёт «на вкрайну», в нем должны ехать хохлы, а не эти подсевшие русские, «кацапы» из Калуги и Брянска.
Выпиившие мужики за глаза всячески обзывали проводницу. А Виктор, подмигнув мне, ехидно улыбался, опять кликая «царицу». Она расплескав, со со стуком, резко ставила чашку кофе ему на стол и долго не могла перевести рубли в гривны.  Два друга его затихали на время, припрятав бутылку, а затем, плюнув вслед уходящей худосочной и высокомерной не от большого ума и образования «царице», демонстративно ставили бутылку на стол. Мне стало грустно. Что-то изменилось, призошло в этом мире. Ещё совсем недавно ездила я в этих же самых «жмеринских», «хмельницких» поездах, идущих на славную Украину и не чувствовала холода ни в вагонах, ни в душах разных людей- пассажиров, волею судьбы едущих вместе. Наоборот, краткие знакомства с новыми людьми располагали к интересной беседе, к искренним разговорам-исповедям, к выслушиванию всяких пожеланий и советов, и когда новому знакомцу надо было выходить на своей станции – на душе становилось пусто и тоскливо. Ведь бывает, близкий так тебя не выслушает, не поделится своим горем-радостью как случайный твой попутчик, который навряд ли тебе снова встретится в этой жизни.
Хоть и говорил Виктор о «тоскующей полгода душе», он не унывал и не уступал своим повеселевшим друзьям в смешных рассказах и случаях их столичной жизни. Денис с Ильёй, эти самые его друзья по работе в Москве, сбросили свои одеяла и, жалея меня, укутали с ног до головы. И, всё-таки, уговорили «погорячить душу». Я выпила водки и через минуту-другую тёплая волна обволокла меня и стылая атмосфера вагона уже не казалась такой чужой и безнадёжной. После второй стопочки в моих всё прощающих глазах преобразилась даже кикимора, проводница-царица. Сырым веником она развозила купейную грязь и на крики «почему не топят?» презрительно обмеривала всех своим «царицынским» взглядом.
На станции Сухиничи в вагон вбежали продавцы сувениров. Ко мне подсела толстая тётка и давай уговаривать купить шкатулку. Шкатулка и впрямь была симпатичная. Внутри её, отделанной голубым бархатом, под музыку Шопена танцевала изящная балеринка. Мужики засмеялись: «Ну вот, теперь будем пить под музыку!» В нашем купе как-то сразу потеплело и повеселело. Открытая шкатулка стояла на столике, звучал прекрасный вальс Шопена, балеринка танцевала…
Спать совсем расхотелось. За окном пролетала ночь со знакомыми с юности названиями станций. На наш довольно громкий разговор и смех раздались недовольные голоса пассажиров соседнего купе. Бедные, они накидали на себя все тряпки и даже сволокли матрасы с верхних полок, чтобы как-то угреться и скоротать поездку. Нет, иногда водка бывает не только врагом! Виктор рассказывал о московской окраине, почти трущобе, где стоял их вагончик, в котором жили работяги. О молодых девчонках, едва-едва окончивших пять-шесть классов и уже бродивших в поисках лёгкого заработка и быстрой любви. Денис и Илья осуждали этих девок и не хотели слышать никаких оправдательных доводов, а мы с Виктором перво-наперво осуждали и винили социальную среду, ужасаясь и не понимая, как всё такое можно было допустить?!! Ведь молодые ребята – это будущее, гарант нашей страны.
«Хорош гарант! Окончила всего три класса и коридор, зато заезжему мужику при деньгах, который вдали от своей бабы, такое преподнесёт! Институтов кончать не надо!» - В Денисе и Иване опять вспыхивали возмущение и гнев. Я же жалела несчастных девчонок, скорее всего, «холодных и голодных», потому и идущих на эту унизительную жизнь. Распластав себя по кускам, раздарив и распродав, растоптав свои ещё  неуспевшие зародиться женские чувства, они навряд ли найдут и испытают истинную любовь, а не этот скоропалительный секс, облачённый в красивое словосочетание «займёмся любовью». Да разве можно заняться любовью?! И кто только придумал это выражение? Наверное, ни по уму ни по чувствам он недалеко ушёл от этих малолетних московских «жриц любви».
В своих горячих спорах мы и не заметили, что музыка затихла. Изящная балеринка застыла в неудобной позе с поднятой ножкой. 
– Отыграла шарманка, - грустно произнёс Виктор. – Вот также и жизнь наша когда-то возьмёт и замолкнет. Обманула тебя тётка, Мариш! Кругом один обман и все вокруг вруны!
Денис и Илья ушли курить в тамбур. За окном поезда уже светало. Виктор, не отрывая взгляда, смотрел на меня. Красивые, бездонно-карие грустные глаза. Виктор уже не звал проводницу, готовился ко встрече со своей «настоящей царицей», женой.
- Мариш, - вдруг серьёзно обратился он ко мне, - ты знаешь, она у меня действительно барыня-царица. Вот я сейчас приеду, ты что думаешь,  она обрадуется, погладит меня, пожалеет? Если бы… Нет! Она сразу  в карман – сколько привёз? Думаешь, будет довольна? Куда там. Мало! – мне льстило откровение Виктора и как-то настораживало, а он продолжал делиться со мной, совершенно незнакомой ему молодой женщиной: - Я тут в этой вонючей Москве горбатюсь, валяюсь, как бомж на нарах, в вагончике, а она… Нет, она ничего не хочет понимать и слушать.  Вот я сейчас, Мариш, не пью. Приеду – завалит делами. Без меня ничего не делалось. Даже поросёнок корыто сгрыз! Значит, что? Хреново кормила! – я не сдержалась,  засмеялась несмотря на столь грустный факт с поросёнком, а Виктор немного помолчал и грустно закончил: - И вот за этот месяц, что буду дома, моя царица столько тоски нагонит, что не дай-то бог раньше запить! Вот так-то, Мариш!
Мне хотелось успокоить его, поддержать; я что-то начала говорить о семье, о долге, о совместно прожитых годах, на что Виктор кивнул головой: «Вот то-то и оно! Дочку учить надо! Нагляделся я на таких вот «дочек» недоученных, всеми брошенных: и отцом, и матерью, и дорогим нашим обществом».
Пришедшие Денис с Ильёй засобирались, им скоро выходить. Моя остановка-станция была следующей, а Виктор ехал чуть дальше. И сразу в купе похолодало. Стало как-то пустынно и тревожно. Виктор взял со столика шкатулку с балеринкой, покрутил её в руках и опять своим пристальным, молчаливым, но таким многозначительным взглядом ввёл меня в непонятное смущение и какую-то неловкость.
Поезд, «кланяющийся почти каждому столбу», после высадки Дениса и Ильи разогнался не на шутку и всё приближал и приближал мою станцию. Виктор смотрел на меня, и я вдруг всем сердцем поняла, почувствовала, что нам, совершенно чужим людям, случайным попутчикам жалко, жалко этой холодной, так быстро пролетевшей ночи с её горячительной водочкой и горячим ароматным кофе, с её громогласными Денисом и Ильёй, собратьями Виктора по борьбе за выживание в новой капиталистической формации, даже с её недоброй, неприветливой царицей-проводницей, которая, бедная, того не зная, уже является последствием, «продуктом» этого нового экономического строя.
Мою душу схватила щемящая тоска-печаль, когда я, взглянув на Виктора, увидела на заскучавшем лице его потухшие глаза. Поезд стоял всего две минуты. И всего две минуты Виктор держал в своих руках мои ладони. Явно обозначенная, связующая ниточка взаимопонимания и очевидного интереса друг к другу была прервана в самом начале своего развития. Хотя ведь всё было в нашей власти, стоило лишь захотеть, очень сильно захотеть и тогда, возможно, изменилась бы ситуация и даже сама жизнь. Ведь мы живём не в других мирах, а почти рядом! Но слишком велика боязнь перемен; нарушения своих устоявшихся привычек и уклада и мы будем жить дальше, пусть мучаясь и страдая, но ничего не меняя.
Я осталась на пустом перроне одинокая и какая-то потерянная в непривычном для этих мест люто морозном раннем утре. Всё в этой жизни изменилось и даже, казалось, никогда не меняющаяся погода моих краёв, моего детства. Снега было очень мало. Стылая земля чернела вокруг маленького вокзала. Наверное, от бесснежья было так студёно, что даже деревенели губы. Я глядела вслед уходящему украинскому «экспрессу» и слёзы стыли на моих щеках. Но что это? Откуда?
Я глянула вниз на мою походную, клетчатую «челночную» сумку. Из неё лилась тихая, нежная, ставшая такой дорогой мелодия. Милая игрушечная балеринка! Ты решила согреть меня в этот неуютный январский рассветный час, пожалеть и быть может, развеселить мою замерзающую душу. Я достала шкатулку с приоткрывшейся крышкой, прижала к груди. Балеринка не боялась холода. Она танцевала.
                1998г.