Драгоценности Пистолет

Память так устроена, что вспоминаются те моменты жизни, в которых ты был счастлив, был победителем, так сказать, «на коне». И зачастую помнишь те события, которых просто не было. Ну или они были настолько фантастическими, что просто не верится в их реальность...И ещё вспоминаешь не той правильной лентой прошедшего, а выборочно, по яркости событий. Сейчас мысли о своём детстве, а через мгновение уже о детстве детей или внуков. Всегда одни ассоциации вызывают в памяти те события, что похожи, или же наоборот совершенно различны.

Отец ушел из семьи совершенно незаметно, словно его никогда и не было рядом. Просто не пришёл с работы, а после мама получила письмо из Хабаровска. Она несколько раз перечитала его и сидела, неподвижно перед окном на кухне. Я несколько раз подходил к ней, но она лишь машинально гладила меня по голове, не отрывая взгляда от быстро наступающей темноты за окном. А я видел, как нервно и некрасиво дрожит её нижняя губа...

После я помню, как мы ехали на поезде. Я лежал на верхней полке и проплывающие мимо фонари, казалось, весело выскакивают из темноты только для того, чтобы на мгновение осветить темноту купе. Мама молчала почти всю дорогу, а я, чувствуя её настроение, старался ни о чем её не спрашивать. И только через сутки, уже подъезжая к станции, когда мы лихорадочно собирались на выход, мама сказала:

- Поживёшь у бабушки Тамары И без разговоров...

Мы вышли, а точнее спустились по ступеням из душного тёплого вагона прямо в морозный воздух. Я с удивлением увидел лежащий, лишь кое-где притоптанный снег на станции. Ждали мы долго, у меня уже стали замерзать ноги, когда в самом конце перрона показалась массивная фигура в чёрном пальто. Мама замахала рукой, и мы пошли навстречу. Чемодан мама за ручку тащила прямо по снегу, а я, помогая, толкал сзади. Наконец мы встретились, и мама обняла бабушку. Так они недолго стояли, после бабушка, посмотрев на меня сверху вниз, сказала:

- Не наша порода, весь в отца. Ну, что бросил тебя твой папка?

 А я, не зная что ответить, лишь молча смотрел на неё.

- Даже взгляд отцов, волчий, - сказала бабушка и отвернулась.
Мы зашагали к автобусной остановке, толкая перед собой чемодан. А дальше, все было как в тумане. Мы купались в ванной, после пили чай с шанежками (так бабушка Тамара называла пирожки без начинки), ели мед и варенье. А утром, когда я еще спал, мама уехала. Я только помню сквозь сон, как она поцеловала меня и сказала: «Слушай бабушку, мой медведушек! Я скоро приеду!»...

 Бабушка, сбросив с меня одеяло, громко и как-то скрипуче сказала:

- Подъём! Хорош дрыхнуть! Мне скоро на работу, быстро умываться!

Я сел на кровати, не сразу поняв, где я. После, все вспомнив, пошёл в ванную. Умывшись и пройдя на кухню, сел на табурет и посмотрел на бабушку. Она пила чай с бутербродом и громко прихлёбывая, сказала:

- Прислуги у нас нет! Сам наливай себе, да осторожнее – кипяток, и сам намазывай хлеб маслом!

Мы пили чай, а потом бабушка сказала:

- Я на службу, а ты тут не балуй. Приду в обед, тогда поедим...

Я остался один. Гулкая тишина квартиры просто давила. Поднявшись, я стал разглядывать фотографии на стенах. Вот бабушка в молодости улыбалась на фото, только на плечах были погоны. Вот она же, а рядом маленькая девочка в платье, похожая на маму. Да это же и есть мама, только в детстве! А дальше все незнакомые лица, то строгие, то улыбающиеся. На круглом, застеленном скатертью столе в зале лежало открытое письмо. Я узнал его. Это то, папино письмо. Читать я уже умел, но только печатные буквы, а тут были совсем непонятные мне значки с крючочками. Я положил письмо на место и полез в чемодан. Достал карандаши и альбом и пробовал рисовать. Но не смог. В голове были мысли о том, что теперь будет с мамой и со мною, что случилось с папой и еще всякое и разное. Подойдя к окну, я стал смотреть во двор, а после, дыша на стекло, стал писать всякие буквы.

Бабушка пришла со странными штуками, от которых шел едва заметный пар и пахло борщом и еще чем-то. Как она сказала, - это паёк, еда из тюремной столовой. Поставив на стол, достала хлеб и тарелки, и мы стали обедать. Я спросил:

- Бабушка, а что такое тюремная столовая? - и она, взглянув на меня, ответила:
- Я работаю в тюрьме. Это место такое, где много людей. А столовая, это где готовят еду. Там я паёк получаю. И привыкай: не называй меня бабушкой. Называй Тамара Дмитриевна. Всё. Ешь.

Потянулись серые, однообразные дни. Утро, обед, а после вечер и ночь. Лишь один раз бабушка, а точнее Тамара Дмитриевна вслух при мне прочитала папино письмо, из которого я мало что понял. Но запомнил, что папе очень мешают и не дают жить какие-то обстоятельства. От мамы ничего не было, никаких вестей, лишь однажды Тамара Дмитриевна, прийдя с работы, сказала:

- Звонила твоя мать, о тебе спрашивала. Я сказала ей: да что с ним будет, сидит, ряху отъедает...

И сколько я не спрашивал, больше ничего не рассказывала.

От одиночества и безделья я много читал. Книг у бабушки было несколько полок. А она словно не замечала меня. Отношения у нас были не лучше и не хуже. Со мной она вела себя отстранённо. Но однажды долго злилась и кричала на меня, что мой отец поломал жизнь её дочери, а я просто обуза, щенок подзаборный. А утром ушла на работу. И снова потянулись серые, молчаливые дни.

Оставаясь один, я обследовал весь дом. Что я хотел найти - не знаю, просто мне было скучно. И однажды, в верхнем ящике стола в бабушкиной спальне я нашел завернутый в пахнущую машинным маслом тряпку, и в ней - пистолет. Тяжелый, черный, с маленькой табличкой на рукояти «За доблестную службу» и еще что-то, что я не успел прочитать. Я услышал, как бабушка пришла на обед и быстро положил пистолет в ящик и, стараясь не скрипнуть, закрыл его.

 С тех пор я понял, что мне надо делать. Я должен помочь папе. Раз его одолели обстоятельства, то я помогу ему побороть их. Я возьму пистолет и поеду к папе. А там просто застрелю эти самые обстоятельства!!! Или отдам пистолет папе, а он сам пойдёт и победит их!

Утром, как только Тамара Дмитриевна ушла в свою тюрьму, я, запихав за пазуху тряпку с пистолетом, открыл окно и выпрыгнул в сугроб. Проваливаясь в снегу, я побежал на железнодорожный вокзал. Думал, спрошу там, на вокзале, какой поезд идет до Хабаровска. И сяду в него, а потом все будет хорошо. Бежать на вокзал пришлось долго. У меня совсем замёрзли ноги, когда я почти заполз в маленькое здание вокзала. В кассе я спросил:

- Как мне уехать на Хабаровск? - Кассир, привстав за стойкой, громко ответила:

- Тут на Хабаровск ничего прямого нет, надо ехать в область и там брать билеты.  А зачем тебе,  мальчик?

Я молча вышел из здания вокзала. На улице, у человека, чистившего снег, я спросил, как идти в область. Он, выпрямившись, посмотрел на меня и махнул рукой:

- Вот туда, по большаку! Однако вёрст 20 будет! - и продолжил чистить снег.

Я пошёл по дороге, а перед глазами было лишь одно: я помогу папе, и мы снова будем вместе...

…Нашли меня почти занесённого снегом на тракте, в 7-ми километрах от города. Шофер на грузовике, развернувшись привёз меня в городскую больницу. Врачи говорили, что долго не могли разжать мои руки, намертво вцепившиеся в свёрток с пистолетом. Мне просто повезло, видимо, Всевышний сжалился над моей маленькой душой.

Я долго болел - двустороннее воспаление лёгких. Но когда я первый раз открыл глаза, то увидел маму и папу, сидевших рядом. Я хотел позвать их, но сказать что-нибудь не получалось. Я с кашлем шептал:

- Папа...Я...пистолет тебе...Чтобы неприятности.. - И больше говорить я не смог, просто куда-то провалился.

Мама, взяв мои ладошки и встав на колени рядом с кроватью, зашептала, целуя меня: «Медведушек мой любимый!» Тут и папа наклонился надо мной и сказал: «Сыночек, только выздоравливай! Мы всегда теперь будем вместе!»

 Когда я выздоровел, мы уехали в свой, в наш город. Бабушка Тамара Дмитриевна иногда приезжала к нам и постепенно стала добрее и ко мне, и к моему папе. А пистолет этот я больше никогда не видел и даже не спрашивал, куда он делся...