Загадка Йоси Хасида

Кто такой Йоси Хасид? Если вы не знаете, не смущайтесь и не удивляйтесь, потому что сегодня даже профессиональные музыканты в недоумении отвечают:
— Хмм, а кто это?
На днях я позвонил знакомой пианистке:
— Мира, что ты знаешь о Йоси Хасиде?
— А кто это? —  ответила она вопросом на вопрос.
Я задумался.
—  Знаешь,—  сказал я, давай я не пока  буду тебе рассказывать. Сделай одолжение: спроси свою подругу-скрипачку. Ну ту,  с которой ты ездила в прошлом году в Чехию.
— А-а-а, так он — скрипач, — мгновенно сориентировалась сообразительная Мира.
— Ну да, — но больше ничего не скажу. Поговори с ней, и заодно поспрашивай своих коллег в школе — Мира выступала с концертами  и преподавала фортепианную игру  в одной из наших городских музыкальных школ.
 
Мне было интересно: а кто-нибудь вообще что-то знает о нем? Особо не надеясь на успех, я принялся “шерстить”  Интернет. Опять пусто. То есть не то, чтобы совсем ничего, но просто то, что попадалось, было скудно,  отрывочно, часто почти дословно повторяло одни и те же отрывочные сведения,  из которых мало что можно было понять. Но все, что мне удалось найти в Сети, определенно разжигало мой интерес к этому человеку. Ну и, конечно, записи его исполнений, но их почти что не было. Постепенно, в процессе поисков, у меня начал формироваться пока очень смутный, плохо определенный образ талантливого скрипача,  вероятно даже одного из самых одаренных скрипачей, возможно даже гения, который по некоторым оценкам превосходил самого “императора скрипки”  Яшу Хейфеца и великого Иегуди Менухина; образ человека, пролетевшго метеором по музыкальному небосводу в самым начале Второй мировой войны: его дебют пришелся на вторую половину 1939 года и , наконец, того, чья концертная деятельность длилась только 11 месяцев и оставила след в виде всего только одной 29-минутной записи. Мне посчастливилось эту запись найти. Слушая это уникальное звуковое свидетельство без малого столетней давности,  я понял, что буду продолжать искать следы Йоси до тех пор пока не соберу достаточно, чтобы понять что произошло с этим человеком, что преждевременно оборвало его карьеру, а затем и саму жизнь. Мне повезло — почти отчаявшись осуществить свой проект, я неожиданно наткнулся на бесценный клад: сборник воспоминаний, фотографий и документов из той далекой навсегда ушедшей эпохи. Tеперь могу рассказать все, что мне стало известно об этом чудесном ребенке. Именно ребенке — ведь он никогда не стал взрослым, не взошел на олимп мировой славы, по-настоящему не почувствовал успеха, и даже слегка не прикоснулся к той жизни, которая соответствовала его огромному дарованию.               

Михаэль Йосеф (Йоси) Хасид родился в Кенигсберге, столице Восточной Пруссии, 9 декабря 1922 года. В семье Евсея и Брайны Хасидов было четверо детей: Йоси, его брат и две сестры. Семья жила в местечке Сувалки почти у  границы с Литвой и примерно в 300 километрах от Кенигсберга. Примечательно, что согласно свидетельству о рождении Йоси родился в Кенигсберге, в то время как остальные трое детей появились на свет в Сувалках. Почему Брайна поехала рожать третьего ребенка в далекий Кенигсберг осталось неизвестным.  Евсей, отец Йоси, работал бухгалтером в местном банке, а Брайна занималась дамскими шляпками — у нее была крошечная мастерская. Хотя и Евсей и Брайна работали, а детей (мы должны отметить — тех, которые выжили) было только четверо, семья тем не менее была бедной. Денег не хватало — концы с концами сводили едва-едва.

Если служба в банке была для Евсея скучной обязанностью, то музыка и пение по-настоящему привлекали его. Он отличался музыкальностью и приятным тембром голоса. Вероятно эти свойства  досталось ему по наследству: отец и дед Евсея были профессиональными  канторами в местной синагоге. Дед даже носил титул главного кантора Сувалок. Благодаря отцу и деду, Евсей, не имея формального музыкального образования, приобрел широкие познания в музыке и пении, и даже управлял местным хором. Евсей был культурным человеком и мог грамотно писать на немецком, а в последствии и на английском языках. 
Йоси в свою очередь в очень раннем возрасте проявил интерес к музыке, что выражалось в  пении и игре на воображаемых музыкальных инструментах. Видя это, отец начал учить его игре на скрипке, когда Йоси еще не были четырех лет, а в пять с половиной он уже мог играть. Самую первую скрипку одолжил Йоси близкий друг семьи, и хотя это был инструмент довольно посредственного качества, мальчик с ней не расставался. Он выпускал скрипку из рук только когда родители укладывало его спать. Вскоре  Евсей с помощью друзей и родственников сумел собрать достаточно денег, чтобы купить Йоси его собственную первую скрипку, и теперь, видя незаурядные способности и всепоглощающий интерес ребенка к музыке, Евсей понял, что необходимо сделать все, чтобы эти задатки реализовались. С самого раннего детства отец верил в Йоси и предсказывал ему блестящее будущее.
— К десяти годам Йоси будет играть скрипичный концерт Мендельсона в большом зале с хорошим оркестром, — нередко говорил он, проговаривая вслух свои мысли и чаяния.

Действительно, прогресс в музыке у Йоси превосходил самые смелые ожидания. Удивительно, что он мог читать партитуру еще до того как он выучил алфавит. У Евсея к этому времени сформировалась мечта: увидеть всех своих детей профессиональными музыкантами, и эта мечта стала в какой-то степени id;e fixe. Он оставил службу в банке и отныне посвящал все свое время и силы прежде всего развитию таланта Йоси.
 
Не прошло и года как Евсей понял что его возможности как преподавателя себя исчерпали, и что сыну требуется новый учитель — тот, кто сможет поднять мальчика на уровень более соответствующий его таланту. Такой учитель был найден, но наступил момент, когда  он попросил отставки — мальчику нужен был преподаватель совсем другого  уровня. Для этого нужно было ехать учится в Варшаву, и Евсей с Йоси уехали в столицу, оставляя в Сувалках семью, родственников и друзей. Так довольно рано для Йоси по сути произошла потеря связи с мамой, сестрами и братом. Это было тяжелым испытанием и для всей семьи, материальное положение которой не позволяло переехать всем вместе. Было ли это ошибкой? Трудно сказать. Наверное было, но это ясно нам, теперь, когда все что могло произойти с Йоси, его родителями, сестрами и братом уже давно произошло, но тогда, это был единственный шанс для семьи реализовать талант Йоси и не использовать его, не попытаться осуществить мечту, наверное было невозможно. Евсей понимал необыкновенную одаренность своего среднего сына и был готов на любые жертвы и испытания только чтобы его талант реализовался. 

В Варшаве Евсей снял маленькую комнату на чердаке доходного дома. Денег не хватало даже на хлеб, но зимой важнее пищи было отопление, за которое тоже надо было платить. Евсей повторял, что голод — испытание, которое можно как-то выдержать, но как можно играть на скрипке, когда замерзают пальцы?  И тем не менее он не хотел принимать помощи ни от кого, упрямо отказываясь от любых предложений. По этой причине тем, кто все же хотели помочь, приходилось прибегать к уловкам и хитростям. Понятно, что участие доброжелателей при таких ограничениях  могло быть только самым незначительным. Тем не менее они держались и Йоси начал учиться у своего первого столичного учителя Вильгельма Крышталя. Это был известный в Варшаве музыкант, закончивший в свое время Венскую консерваторию. Крышталь сам был учеником двух известных скрипачей Вены и Будапешта. В 1929 году он основал Музыкальный институт в Варшаве и был знаменит не только как скрипач, но и в качестве педагога и автора нескольких статей по технике скрипичной игры.

Здесь уместно небольшое отступление, которое может быть первым шагом к возможному объяснению преждевременного и трагического конца возможно самого выдающегося скрипичного гения 20-го века - Йоси Хасида. Существует несколько мнений о том в каком возрасте Евсей увез сына в Варшаву. Наиболее надежные свидетельства указывают на то, что мальчику в то время было восемь лет. Он был еще совсем ребенком, когда оказался внезапно оторванным от мамы, сестер и старшего брата, родственников и знакомых, от привычного Сувалковского уклада, и попал в чужой огромный густонаселенный город, где предстояло по крайней мере на первых порах жить в маленькой холодной чердачной комнате, и вести полуголодное существование. Это могло стать тяжелым испытанием даже для сильного взрослого человека — каково же было Йоси в его восемь-девять лет оказаться в таких обстоятельствах? Это было первое серьезное испытание, а точнее травма, его психики. Такой опыт в раннем возрасте неизбежно оставляет след в душе и вполне может напомнить о себе уже во взрослом возрасте, даже если все тяготы уже позади.   

Не прошло и двух лет со дня отъезда из Сувалок, как на семью Хасидов обрушился страшный удар. Через неделю после того как ему исполнилось десять лет, в далеких заснеженных Сувалках  умерла от тифа Брайна – мама Йоси. Евсей с сыном поспешили домой попрощаться с умершей и застали ее тело лежащим согласно обычаю на полу под черным покрывалом, с зажженными свечами по обеим сторонам. Йоси достал скрипку. Он играл своей маме, выражая в музыке свою безмерную любовь и уважение к умершей.  Неизвестно как долго он играл, но знавшие семью утверждали в последствии, что Йоси никогда полностью не оправился он потери.
Похоронив жену, Евсей вместе с Йоси вернулся в Варшаву. Вскоре мальчик был принят в Варшавскую музыкальную школу имени Шопена. С Крышталом пришлось расстаться к великому огорчению, если не к отчаянию последнего.

Теперь Йоси оказался в одном классе с другими музыкально одаренными детьми. Однако новый преподаватель не многому  мог научить Йоси, и он в очередной раз перешел в другие руки. На этот раз — к известной исполнительнице и преподавателю игры на скрипке профессору Государственной консерватории  Ирене Дубиской. В дополнение к урокам в консерватории Йоси теперь впервые брал частные уроки еще и по теории музыки.

Уровень его игры и общей профессиональной подготовки в целом стремительно повышался, и когда в 1935 году Польша с гордостью открыла Международный конкурс скрипачей, посвящённый столетию со дня рождения великого виртуоза, композитора, педагога и поистине легендарной личности — Генрика Венявского, который и сам в своё время был ребенком-вундеркиндом, Йоси оказался в числе избранных молодых скрипачей, представлявших Польшу.  Конкурс проходил в Варшаве под руководством его председателя Адама Венявского, племянника Генрика Венявского, в свою очередь выдающегося музыкального  педагога и композитора, ставшего подлинной “душой и сердцем” этого состязания.

Варшаву, да и далеко за её пределами, охватило огромное волнение. Конкурс проходил с 3 по 16 марта 1935 года. Недаром говорили, что «с 5 по 16 марта Варшава была мировой столицей скрипки».
Конкурс получил поддержку на самом высоком государственном уровне: власти предоставили ему свой авторитет, ресурсы и полное содействие. Все выступления транслировались по Варшавскому радио. Этот конкурс существует и поныне, оставаясь старейшим международным конкурсом скрипачей в мире.
В состязании приняли участие 55 музыкантов из 16 стран. В настоящее время возраст участников не должен превышать 30 лет; какие именно возрастные ограничения действовали в 1935 году, достоверно неизвестно.
Лауреаты и обладатели почётных дипломов включали  имена, впоследствии ставшие поистине знаменитыми. Возраст призеров, о котором имеются сведения, варьировался от 6 до 29 лет. Особо выделяется Ида Гендель: в шесть лет она была самой юной участницей этой группы и удостоилась седьмой премии. Йоси, которому было двенадцать, получил почётный диплом. К сожалению, во время исполнения полонеза ре мажор Венявского, входившего в обязательную программу конкурса,  Йоси допустил “небольшую заминку”: “память подвела его, и он остановился на несколько секунд”. В результате ему был присужден лишь почётный диплом, а не премия.
Ирония заключалась в том, что незадолго до конкурса Феликс Вандиль, один из старших преподавателей консерватории, обучавший Йоси теории музыки,  спросил
его, как обстоит дело с заключительным пассажем полонеза, На что тот взял весьма ординарную скрипку своего товарища по учебе и с ослепительной быстротой и точностью сыграл этот пассаж в децимах, поразив Вандиля. По-видимому, выражение лица последнего выдало его изумление, которое Йоси ошибочно принял за неодобрение, и потому смущенно заметил: “Вообще-то мой педагог говорит, что я этот пассаж немного “смазываю.”” Но это было не так. “Я слышал каждую ноту. Это было похоже на игру Хейфеца, только, пожалуй, с чуть большим обаянием.”
(Пояснение: децима — это интервал в десять ступеней, то есть октава плюс терция. На скрипке это один из самых трудных двойных интервалов: нужно одновременно брать две ноты, расположенные очень далеко друг от друга. Это требует большой растяжки пальцев, точной интонации и безупречной координации. )
А вот впечатления одного из членов жюри конкурса: “Его игра, отличавшаяся мягким, нежным звуком и поразительной техникой, излучала некую смутную печаль, словно предчувствие трагического конца… Его гений не имел себе равных”
Замечу, что выдающийся скрипач и композитор 20-го века Фридрих “Фриц” Крайслер, услышав однажды игру Йоси Хасида заметил:”Такие как Иегуди Менухин рождаются раз в сто лет, такие как Йоси Хасид — один раз в двести лет.”
Известно,что другой великий скрипач и музыкальный деятель первой половины прошлого века, Бронислав Губерман, в детстве так же считавшийся вундеркиндом, прослушав игру Йоси, обратился к нему со словами:”Дитя мое, ты играешь лучше, чем играл я в твоем возрасте.” Тогда же он пообещал дать Йоси рекомендацию к Карлу Флешу — выдающемуся скрипачу и талантливейшим педагогу.
Финал конкурса состоялся в субботу вечером и транслировался Радио Варшавы по всей Польше и по всей Европе. Жители Сувалок следили за ходом состязания с огромным интересом, и во время трансляции все, у кого был доступ к редким в то время радиоприемникам,  были буквально прикованы к ним.
После завершения конкурса имени Венявского, 14 сентября 1935 года Йоси подал заявление о возобновлении учебы в Государственной консерватории. 17 сентября он успешно сдал вступительный экзамен по скрипке и вновь продолжил занятия в классе профессора Ирены Дубиской.
Йоси и его отец, Евсей, мечтали о том, чтобы Йоси смог учиться у Карла Флеша. Флеш, родившийся в Венгрии в 1873 году и принявший в 1930 году также германское гражданство, был выдающимся скрипачом. Но прежде всего его помнят как легендарного педагога и одного из самых влиятельных скрипачей своего поколения.
К осуществлению этой мечты вели сразу несколько путей. Как уже упоминалось, по свидетельству ряда источников, во время учёбы в Варшаве Йоси познакомился с Брониславом Губерманом и играл для него. Считается, что Губерман рекомендовал его Карлу Флешу, хотя достоверных подтверждений этому нет.
Другим важным звеном стала Ирена Дубиска, одна из главных наставниц Йоси в Варшаве. Она сама была ученицей Флеша и также рекомендовала ему своего талантливого воспитанника.
Во время обучения в консерватории Йоси выступал с концертами и постепенно завоевал признание знатоков и любителей музыки, а также музыкантов-исполнителей. Одним из них был скрипач Стефан Крайкман, с которым Йоси познакомился на конкурсе Венявского в 1935 году. Крайкман учился у Флеша, прожив в его доме шесть или семь лет и, по его собственным словам, “став почти членом семьи”. В 1936—1937 годах он неоднократно просил Флеша принять Йоси в ученики и одновременно настойчиво отговаривал его от возможности учиться у Давида Ойстраха в Советском Союзе.
И вот мечта Йоси и его отца наконец осуществилась. Усилиями целой группы представителей варшавской еврейской общины были собраны средства для поездки Йоси и его отца в Бельгию. Вскоре они оказались в совершенно новом для себя мире — в бельгийском курортном городе Спа, где летом 1937 года Йоси начал занятия с Карлом Флешем. Здесь для него началась новая жизнь.
Благодаря воспоминаниям бывших учеников Карла Флеша можно попытаться ощутить атмосферу, в которой оказался Йоси, наконец попавший в ученики к прославленному маэстро, в то время одному из самых выдающихся педагогов скрипичной игры в Европе.
С 1926 по 1935 год Карл Флеш проводил летние занятия у себя дома в Баден-Бадене. В июне 1935 года он и его жена были лишены германского гражданства. После этого супруги переехали в Лондон, где их дом в Хэмпстеде, на северо-западе города, вскоре стал местом постоянных встреч выдающихся музыкантов, приезжавших в британскую столицу. Зимой Флеш возобновил там свои занятия, а летом стал проводить международные мастер-классы в бельгийских курортных городах Спа и Кнокке-сюр-Мер.
Классы Флеша были уникальны, почти легендарны. Впоследствии их ярко описали некоторые из знаменитых скрипачей, которым посчастливилось проходить обучение и оттачивать свое мастерство у профессора Флеша.  Занятия, назовем их так за неимением более подходящего определения, всегда проходили в непринужденной домашней атмосфере, вначале в Баден-Бадена, а в последствии в том же формате как в Бельгии, так и в Лондоне.
Уроки были “открытыми”, то есть проходили в присутствии других учеников, приглашeнных музыкантов и всех заинтересованных. По сути, это был прообраз современных мастер-классов. Флеш считал чрезвычайно полезным играть перед аудиторией, особенно перед аудиторией взыскательной и критически настроенной.
Он поощрял развитие индивидуальности каждого ученика: двух одинаково играющих учеников у него не было. Особое внимание уделялось ведению смычка, технике смены позиций с использованием промежуточного звука, а также его знаменитой системе гамм, которую ученики шутливо называли “ежедневными молитвами”.
Каждому ученику выдавалась тетрадь, чтобы дома можно было повторить и осмыслить замечания, сделанные на уроке. Каждое утро, по заранее установленному расписанию, Флеш занимался с тремя-четырьмя учениками. Существовала своеобразная иерархия: первым, в десять часов, играл самый слабый ученик, последним, в 12:15, — самый сильный.
Ученик исполнял произведение целиком от начала до конца, а Флеш в это время сидел с партией фортепиано на коленях, в лакированных туфлях и бархатном домашнем пиджаке, с сигарой в руке. Во время урока он делал пометки. Накануне у каждого ученика обязательно была хотя бы одна репетиция. Флеш славился своим язвительным остроумием и порой беспощадным сарказмом – особенности, к которым ученикам было необходимо привыкать с первых дней, но все понимали, что “Париж стоит обедни…”
Ученики из состоятельных семей платили чрезвычайно высокую плату, но в с Йоси Флеш не стал брать даже минимальной компенсации.  За обедом после первого урока Йоси Флеш заметил ранее просившему за него Крайкману, что, по его мнению, юный скрипач не столь уж выдающийся, как о нём отзывался Крайкман. На это тот лишь коротко ответил: “Подождите”.
На втором уроке Флеш попросил Йоси исполнить первую часть Третьей сонаты Брамса. И тут произошло нечто необычное. Вопреки своей обычной привычке, Флеш не сделал ни единой записи: он сидел, буквально зачарованный, с приоткрытым ртом. После окончания урока, по словам Крайкмана, Флеш признался, что перед ним — величайший талант из всех, с кем ему когда-либо доводилось работать.
Примечательно, что впоследствии Йоси был назначен самый почeтный и престижный урок дня — в 12:15, время, которое Флеш обычно отводил своему сильнейшему ученику.
Среди участников летнего курса в Спа в том далеком 1937 году были кроме Йоси, и другие, в будущем всемирно известные, а тогда совсем еще юные скрипачи. Курс продолжался около десяти недель.
Когда летом 1937 года занятия в Спа подошли к концу, удача вновь улыбнулась Йоси и его отцу. Им удалось перебраться в Лондон.
Карл Флеш согласился продолжать заниматься с Йоси бесплатно. Влиятельные и состоятельные представители варшавской еврейской общины взяли на себя расходы на его содержание — питание, жильё, одежду и всё необходимое — на столько времени, сколько потребуется.
Особенно щедрую поддержку оказал коммерсант  Леон Гильдесгейм. Он пригласил Йоси и его отца жить в своём доме в районе Сент-Джонс-Вуд, в лондонском Хэмпстеде, предоставив им полный пансион как минимум на год. Кроме того, он оплатил медицинское обслуживание, общеобразовательные занятия, услуги концертмейстера и прочие расходы, а также взял на себя хлопоты по получению визы.
Хэмпстед славился своей интеллектуальной, художественной, музыкальной и литературной атмосферой, а также либеральным духом. Этот район стал настоящим магнитом для “молодых талантливых музыкантов-эмигрантов со всего мира” и центром круга Карла Флеша. Именно там жили или регулярно бывали лучшие педагоги того времени. Там же обосновалась часть учеников, которые ранее посещали мастер-класс в Спа.
В Лондоне дом Флеша посещали многие выдающиеся музыканты, и многие из них слышали игру Йоси. Среди них были Йожеф Сигети , Жак Тибо, Давид Ойстрах, а также близкий друг Флеша, Фриц Крайслер и другие.
Однажды Йоси сыграл для Крайслера Сонату Баха до мажор. Адела Котовска, аккомпаниатор на занятиях Флеша, вспоминала, что Крaйслер был настолько заворожен этим звучанием, что, сам того не заметив, схватил и съел её бутерброд.
Затем Йоси исполнил “Интродукцию и рондо каприччиозо” Сен-Санса. Адела рассказывала:
“Я села за рояль, и мы сыграли это произведение. Когда мы закончили, Крaйслер подошёл к роялю, слегка оттеснил меня локтем и сказал: “Сейчас я покажу вам, как это нужно аккомпанировать”, — и мы сыграли всё заново. Казалось, будто в комнате внезапно зазвучал целый оркестр”.
После этого Крaйслер произнёс слова, которые Флеш и Адела впоследствии не раз подтверждали:
“Такой скрипач, как Менухин, рождается раз в сто лет; такой, как Хасид, — раз в двести”.
На следующий день Крaйслер пригласил Йоси в мастерские Хилла, где хранилась его коллекция инструментов, и передал ему свою скрипку работы знаменитого французского мастера Жана Батиста Вильома.
Известный голландский скрипач, композитор и педагог Йоханнес Юда, также в свое время учившийсяу Карла Флеша, вспоминает:
“В моей памяти навсегда сохранился один еврейский мальчик — русский или польский, лет двенадцати, которого Флеш считал величайшим дарованием из всех, что ему когда-либо доводилось встречать. Его звали Йосеф Хасид. Он занимался у Флеша в Лондоне. После прихода Гитлера к власти в Германии нацисты лишили Флеша его должности, и в Лондоне его приняли с распростертыми объятиями.
Уроки, на которых Хасид играл Концерт ля мажор Моцарта, были откровением для всех. Никогда ни прежде, ни после мне не доводилось слышать Моцарта в таком исполнении. И напрасно я ищу слова, которые могли бы хотя бы приблизительно передать мои чувства. Это было невесомо, словно перышко; исполнение обладало удивительной упругостью, прозрачным тоном, который расцветал и вместе с тем был полон силы; кристально ясным, чистым по своей интенсивности и в то же время интимным и исполненным глубины. Я мог бы перечислить еще множество достоинств этой чудесной игры, но слова никогда не способны проникнуть в самую её сущность…
Удивительное в маленьком Йоси было то, что он на все сто процентов оставался ребенком. Он принадлежал к очень бедной семье, и у него не было хорошей скрипки. Флеш одолжил ему прекрасный инструмент, предупредив, чтобы он обращался с ним предельно осторожно. Сказать это, конечно, было легче, чем исполнить. Однажды наш учитель увидел, как мальчик вместе с несколькими другими ребятами соревновался, кто выше перепрыгнет через садовые ограды. Наш маленький скрипач участвовал в этом состязании, зажав под мышкой драгоценную скрипку Флеша…
Я был рад, когда на следующем уроке Флеш заговорил с ним об этом и пригрозил отобрать инструмент, если такое повторится. Все рассмеялись, и даже самому Флешу стоило немалого труда сохранить серьезность.
Флеш часто выражал своё восхищение Крайслером. В связи с этим вспоминается один забавный случай.
В заключении Моцартовского концерта ля мажор есть пассаж из шестнадцатых нот, который в те годы нередко исполняли стаккато на одном движении смычка (“летучее стаккато”), придавая ему нечто кокетливое и манерное. Флеш, с его классическими взглядами, решительно отвергал такую манеру и строго запрещал ученикам играть этот пассаж подобным образом, считая это недостойным великого композитора.
Однажды на уроке маленький Йоси разучивал именно этот заключительный эпизод концерта. И каждый раз, когда возвращался этот пассаж, он неизменно играл его тем самым “летучим стаккато”. Я видел, как Флеш всё больше раздражался. И действительно, едва мальчик закончил, как учитель сразу заговорил об этом. Как он может пользоваться столь нелепым и нехудожественным штрихом? С такими низкопробными приемами далеко не уйдёшь; ведь он, Флеш, учил его совсем другому — и так далее, и тому подобное.
Наконец, завершив свою тираду, Флеш спросил, кто вообще внушил ему мысль упражняться в таком легкомысленном штрихе в Моцарте.
— Ты когда-нибудь слышал, чтобы по-настоящему серьезный скрипач играл так?
— Да, профессор.
— Кто же?
— Крайслер.
Разразился гомерический хохот. Поначалу Флеш не знал, то ли присоединиться к смеху, то ли рассердиться: ведь речь шла о самом Фрице Крайслере, которым он так восхищался! По-видимому, он и не замечал, что этот великий скрипач действительно использовал именно такой штрих в финале Моцартовского концерта. Во всяком случае, теперь он уже не мог утверждать, будто так играет только бездарный дилетант. Никогда прежде я не видел Флеша столь смущенным. Веселье не утихало ещё долго, и в конце концов он сам рассмеялся. Это было лучшее, что он мог сделать. А мальчик оглядывался вокруг с видом победителя, словно только что выиграл сражение.
И ещё не раз этот блистательный двенадцатилетний мальчик вносил в уроки веселую нотку. По-английски он тогда понимал еще очень мало и почти не говорил. Флеш постоянно внушал ему, что, живя в Англии, он обязан как можно скорее овладеть языком, чтобы понимать всё, что говорится на уроках.
Однажды Флеш объяснял ему что-то довольно сложное. Мальчик непрерывно кивал, всем своим видом показывая, что прекрасно всё понимает.
— Ты понял?
 — Да, сэр.
 — Что именно я сказал?
 — О да… э-э…
 — Так что же я сказал?
 — Я… я… я не понял.
Последовал новый взрыв смеха.”
9 марта 1938 года Леон Гильдесгейм, который был одним из двух братьев-коммерсантов, участвовавшим несколько лет назад в сборе средств для поездки Йоси и его отца в Бельгию к Карлу Флешу, представил Йоси на музыкальном вечере в своем доме в Сент-Джонс-Вуде. Это было первое публичное выступление молодого скрипача в Лондоне. Его аккомпанировал известный пианист пианист Ивор Ньютон. Но особенно многообещающе начался для Йоси 1939 год. Именно в этом году должен был состояться его настоящий дебют. Его частные концерты, организованные при поддержке покровителей, привлекали все большее внимание. И хотя его имя еще не было широко известно концертной публике и он даже не успел дать полноценного публичного сольного концерта, компания “The Gramophone Company” предоставила ему возможность сделать пробную запись.
Результат оказался поразительным и был встречен с самым высоким одобрением.
Запись La Capricieuse, Op. 17 была сделана 9 января 1939 года в студии № 3 на “Abbey Road Studios” — ровно через месяц после его шестнадцатилетия. Возможно, произведение было записано всего за один дубль. Партнером Йоси за роялем вновь выступил Ивор Ньютон.
Результаты оказались столь впечатляющими, что было предложено немедленно начать серию новых записей и организовать публичные выступления. Однако его импресарио, Гарольд Холт, счел такой шаг преждевременным и настоял на более осторожном подходе. По его мнению, Йоси следовало “ещe некоторое время посвятить учёбе”.
Летний курс 1939 года вновь проходил в Кнокке-сюр-Мер. Среди его участников, помимо Йоси, были Ида Гендель и несколько других молодых одаренных скрипачей, один из которых впоследствии рассказывал об одном характерном эпизоде из занятий у Карла Флеша. Сам Флеш не владел штрихом верхнего смычкового стаккато и потому, когда хотел продемонстрировать его ученикам, обращался к Йоси. Если кто-то из учеников испытывал трудности с этим приемом, Флеш мог с присущей ему прямотой сказать: “Сделайте, как Йоcеф. Йосеф, покажите ему”.
Но внезапно блаженство лета и обещания 1939 года оборвались. Курс, который должен был продолжаться до сентября, был распущен в августе под угрозой войны. Вскоре нацистская Германия вторглась в Польшу. Это было началом Второй мировой войны —       1 сентября 1939 года.  3 сентября Великобритания объявила войну Германии.
В условиях начала Второй мировой войны, лишенный Флеша — своего главного ориентира, не имея ни учителя, ни возможной замены, и вскоре столкнувшись с эмиграцией своего покровителя Леона Гильдесгейма в Соединенные Штаты, Йоси вместе с отцом вернулся в Лондон. Они поселились в небольшой квартире в районе Швейцарский Коттедж в Хэмпстеде. Долгожданный дебют был отложен.
Новой ключевой фигурой, начавшей играть важную роль в профессиональной и личной жизни Йоси, стал Гарольд Холт, сам себя называвший “самым важным импресарио Англии”.
Первый концерт Йоси под руководством Холта состоялся, когда ему исполнилось ровно 16 лет, и стал его дебютным сольным вечером в Вигмор Холле 3 апреля 1940 года. Его аккомпаниатором выступил выдающийся пианист Джеральд Мур.
Программа концерта была чрезвычайно серьезной и требовательной. Исполнение Йоси отличалось воображением и глубоким музыкальным пониманием и произвело впечатление игры “зрелого артиста”. Первым номером прозвучала сонатина соль минор Франца Шуберта: собственный экземпляр партитуры, принадлежавший Йоси, содержал тщательно выписанные, детально продуманные и очень точные динамические указания, отражающие необычайную музыкальную внимательность и зрелость исполнителя.
2 апреля 1940 года Гитлер подписал приказ о немецком вторжении в Данию и Норвегию. Второй концерт Йоси — и одновременно его дебют с оркестром — состоялся три недели спустя, 25 апреля 1940 года, в Королевском Холле в рамках концерта в поддержку Польского фонда помощи. Оркестром руководил Гжегож Фительберг, бывший дирижер оркестра Варшавского радио, сам — беженец.
В начале исполнения Йоси был заметно взволнован, и первое вступление получилось неуверенным. Однако затем он уверенно овладел виртуозным, блестящим стилем Чайковского. Красота его звучания в лирической медленной части произвела сильное впечатление, а блистательное исполнение финала заслужило щедрые аплодисменты большой аудитории.
Ида Гендель в своей автобиографии также описывает этот период и этот концерт. Она сначала отмечает потрясение своей семьи, когда они увидели публичное объявление дебюта Йоси — из которого стало ясно, что Гарольд Холт фактически ведёт не одного (её саму), а двух юных протеже.
Тем не менее, как она пишет:
“Мы все пошли на концерт Йосефа, и когда увидели, как он выходит на сцену — обаятельная фигура с непослушными черными волосами и скромными манерами — мы поняли, что он покорит все сердца. Он играл блестяще, и мы были удивлены, прочитав на следующий день довольно сдержанные отзывы о концерте…”
Говоря далее о его оркестровом дебюте с Гжегожем Фительбергом, она отмечает, что сама была назначена на этот концерт и уже готовилась к выступлению, когда однажды утром случайно увидела в концертной афише два имени: Фительберг и Йосеф Хасид — на дату ее собственного выступления.
Хотя Ида была глубоко расстроена тем, что её неожиданно заменили, она все же решила пойти на концерт. В середине исполнения концерта Чайковского Йоси, по ее словам, допустил краткую “потерю памяти”, но быстро восстановился и завершил выступление с большим успехом.
Иногда высказывалось предположение, что замена солистов могла быть связана с тем, что Йоси и Фительберг были соотечественниками — оба поляки. При этом, как иронично отмечалось, на репетициях они оба считали друг друга излишне негибкими.
24 июля Гарольд Холт обратился с запросом, возможно ли, чтобы один из его родственников, проживающий в США, предоставил убежище Йоси и его отцу, а также организовал продолжение его обучения в Америке на время войны. Дальнейшая переписка по этому вопросу неизвестна.
1940 год был особенно примечателен ещё и тем, что именно тогда было создано звуковое наследие Йоси — наследие, имеющее особую ценность, если учесть, сколь немногим людям довелось услышать его всего в пяти концертных выступлениях и как немногочисленны его записи.
Трагически, профессиональная исполнительская карьера Йози продолжалась всего одиннадцать месяцев — с апреля 1940 года по март 1941 года — и завершилась, когда ему было лишь восемнадцать лет. От неё осталось всего четыре записи: небольшие пьесы общей продолжительностью менее 29 минут.
Записи были сделаны Вальтером Легге,одним из самых влиятельных продюсеров звукозаписи XX века, для EMI 12 июня 1940 года, 28 июня 1940 года и 29 ноября 1940 года в Студии № 3 на Abbey Road Studios. Аккомпаниатором, как и на дебютном сольном концерте Йоси, был Джеральд Мур.
Эти записи, которые сегодня можно услышать в интернете, включают:
La Capricieuse, Op. 17 — Edward Elgar (записано 12 июня 1940 года)
M;lodie, Op. 42, No. 3 — Pyotr Ilyich Tchaikovsky (записано 12 июня 1940 года)
Meditation from Tha;s из II акта оперы «Таис» — Jules Massenet (записано 29 ноября 1940 года)
Humoresque, Op. 101, No. 7 в обработке Fritz Kreisler — Anton;n Dvo;;k (записано 29 ноября 1940 года)
Playera, Op. 23, No. 1 — Pablo de Sarasate (записано 28 июня 1940 года)
Zapateado, Op. 23, No. 2 — Pablo de Sarasate (записано 12 июня 1940 года)
Hebrew Melody (транскрипция) — Joseph Achron (записано 29 ноября 1940 года)
Caprice viennois, Op. 2 — Fritz Kreisler (записано 29 ноября 1940 года)

 Джеральд Мур не раз возвращался в своих воспоминаниях к Йоси Хасиду, и его слова принадлежат к самым проникновенным свидетельствам о даровании юного скрипача.
“Был ещё Йосеф Хасид — величайший инструментальный гений из всех, кому я когда-либо аккомпанировал. Я не знаю, как объяснить его сияние. У него было техническое совершенство, изумительно точная интонация, великолепный звук, — но в его игре присутствовало нечто совершенно невероятное, некое метафизическое качество”.
В письме к Маргарет Кэмпбелл от 2 декабря 1978 года Мур писал:
«Я впервые встретил Йосефа Хасида на записи для HMV и сразу был поражен его гением. Это был очень замкнутый, даже застенчивый юноша, лишенный уверенности в себе — за исключением тех мгновений, когда держал скрипку под подбородком. Я играл с ним на нескольких концертах в Вигмор Холле и в нескольких радиопередачах. Как я уже писал в своих мемуарах, он был поистине лучезарен. На репетициях его сосредоточенность была столь же напряженной и целеустремленной, как у зрелого виртуоза”.
Далее Мур вспоминает, как они репетировали в доме его друга, где временно хранилось всe его имущество во время переезда: мебель, ящики, фарфор, рояль — полный хаос. Но ничто не могло отвлечь Йоси от работы.
Особенно примечательно ещё одно признание Мура:
“Человек всегда остаётся учеником. Возраст здесь не имеет значения. Если кто-то способен открыть дверь и пролить новый свет на привычные вещи, я с благодарностью принимаю этот свежий воздух и это озарение. Именно это я испытал с мальчиком-скрипачом Йосифом Хасидом…”.
Музыкальный писатель Хьюго Маклив выразил ту же мысль еще точнее: Йоси словно учил Мура без слов — игнорировать метроном, свободно варьировать темп, искать форму и дыхание каждой фразы.
Не менее поразительно свидетельство Феликса Вандиля. После того как Йоси исполнил концерт Чайковского, Карл Флеш вышел из класса и сказал:
“Я никогда не слышал ничего подобного. Это поразительно. Я играл этот концерт на публике более пятидесяти лет и даже выпустил собственную редакцию. Но с тех пор как этот мальчик занимается у меня, я изменил некоторые штрихи смычка , потому что мне нравится, как это делает он”.
И, наконец, ещё одно знаменитое высказывание Мура:
“Хасид, пожалуй, — возможно за исключением Менухина — был самым блестящим юным музыкантом, которого мне доводилось слышать. Он был выдающимся явлением среди скрипачей — поистине лучезарным”.
Записи Йоси Хасида были встречены с восторгом при их появлении и сохраняют этот статус по сей день, спустя более восьмидесяти лет.
Вот что писал о них в 1971 году музыкальный критик Бенджамин Левин:
“Возьмите заключительную страницу Hebrew Melody с ее далeким фоном скрипичных трелей. Дело не только в невероятной скорости его пальцев — хотя, возможно, и не было скрипачей, владевших этим почти так же совершенно, как Хасид. Но это не главное. Когда играет Хассид, вы перестаете воспринимать это как проявление ловкости. Вы слышите его странный, неслыханный прежде звук — нечто, словно не принадлежащее самой скрипке, некую сублимацию скрипичного тембра. И, как всe у Хасида, это совершенно лишено малейшего ощущения усилия…”
“Или возьмите La Capricieuse. Как она прекрасна в его исполнении! А когда он играет на струне соль, он буквально завораживает слух. Послушайте предпоследний такт и этот внезапный скачок к верхнему си на струне соль — почти со скоростью света. Это настоящее чудо Хасида”.
“Попробуйте также, если сможете устоять перед его обаянием, вслушаться в его урок скрипичного искусства в Zapateado. Большинство скрипачей превращают эту пьесу в стремительную тарантеллу, словно за ними гонится сам дьявол. Но не Хасид. Его техники хватило бы с избытком, чтобы любой скрипач в мире почувствовал себя начинающим. Однако его чувство времени изысканно продумано: непосредственно перед репризой он почти останавливает музыку, лаская еe, словно не в силах с ней расстаться”.
“Это ласкающее прикосновение — его едва ли можно назвать просто ведением смычка — превращает Humoresque из сентиментальной салонной пьесы в подлинную красоту, в чарующее звучание, не поддающееся анализу”.
“Он не принадлежит ни к какой школе, не является плодом какого-либо учителя или системы — он просто Хасид. Он несравненен, сам себе закон, и его нельзя судить обычными мерками. Достаточно лишь обратиться к неоспоримому свидетельству — тем четырём пластинкам, которые он оставил”.
В 1987 году Сэмюэль Липман опубликовал эссе о записях Йосефа Хасида. Уже само его название — “Скрипач века” — говорит о многом.
Признавая, что записанный репертуар состоит всего лишь из небольших концертных пьес и бисов, Липман писал:
“Здесь, когда Хассид предается сверхчеловеческим полeтам лeгкости, грации и непринуждeнности, сразу ощущаешь, что его игра находится за пределами стиля, за пределами вкуса, за пределами техники. Иными словами, его стиль, вкус и техника столь совершенно сформированы и столь безупречны, что они отвлекают наше внимание от земного мира исполнительства и направляют его в некую метафизическую сферу звучания”.
Это замечание особенно точно. Многие великие скрипачи поражают либо техникой, либо красотой тона, либо глубиной интерпретации. В случае Хасида все эти качества словно перестают существовать по отдельности и сливаются в единое, почти не поддающееся объяснению художественное явление. Именно поэтому даже столь небольшое собрание записей продолжает вызывать восхищение и ощущение прикосновения к чему-то исключительному.
В своих тонких и проницательных аннотациях к пластинкам и CD-изданиям записей Йосефа Хасида музыкальный критик Брайан Кримп писал, что эти записи
“раскрывают поистине феноменальную музыкальность. С того самого мгновения, как Хасид касается струны смычком, он пленяет слух своим завораживающим и совершенно индивидуальным звучанием — отличительным признаком по-настоящему великого скрипача, — безупречной техникой и выразительной, нередко весьма оригинальной интерпретацией”.
Кримп продолжает:
“Его техническая надежность и кристальная чeткость вызывают восхищение. Его тон одновременно насыщенный, мужественный и в то же время неописуемо чистый и сладостный. Его правая рука способна не только на редчайшие чудеса стаккато и спиккато, но и на создание самых широких, бесшовно льющихся фраз. Более того, искусство его фразировки вдыхает новую жизнь даже в самые заигранные пьесы”.
И, пожалуй, самое важное наблюдение:
“Не менее впечатляет — и исключительно редко встречается в столь юном возрасте — глубина его музыкального и стилевого понимания. При всей своей страстности Хасид неизменно проводит четкую грань между чувством и сентиментальностью”.
Это, возможно, одна из самых точных характеристик его искусства. В игре Хасида действительно есть огромная эмоциональная сила, но она никогда не превращается в внешнюю эффектность или избыточную чувствительность. Его выразительность всегда остаётся благородной, сдержанной и внутренне необходимой.
Среди всех записей Йосефа Хасида особое место занимает Hebrew Melody, произведение, которое, пожалуй, навсегда стало неразрывно связано с его именем.
Эта пьеса, написанная Йосефом Ахроном, обрела в исполнении Хасида почти легендарный статус. Именно его интерпретация для многих слушателей стала эталонной и окончательной.
Ахрон был одним из многих выдающихся музыкантов, посещавших Карла Флеша в Лондоне. Адела Котовская, в те времена бывшая аккомпаниатором у Флеша,  вспоминала прием в доме Леона Гильдесгейма, устроенный в честь Ахрона, вероятно, в 1939 году. По ее словам, этот вечер напоминал знаменитое посещение Фрица Крайслера.
“Мы с Йоси сыграли эту пьесу. Когда мы закончили, Ахрон, как когда-то Крaйслер, подошeл к роялю и спросил, может ли он сыграть вместе с Йосефом. “Я композитор. Позвольте представиться. Вы не возражаете, если я сыграю это с ним?””
В этой сцене есть что-то символическое: композитор, услышав собственное произведение в исполнении юного гения, сам стремится разделить с ним музыку. Это редчайшая форма признания — когда автор чувствует, что исполнитель открыл в его сочинении нечто, возможно, до конца не осознанное даже им самим.
Четвёртая и последняя запись Йоси Хасида с Джеральдом Муром, включавшая ставшую легендарной Hebrew Melody, состоялась, как и предыдущие, в студии № 3 на Abbey Road Studios.
Это произошло 29 ноября 1940 года — всего через четыре дня после первого концерта Оркестра Варшавского гетто…
Контраст между современными, прекрасно оборудованными студиями Abbey Road и трагическим положением музыкантов в гетто был поистине разителен. Пока в Лондоне Йоси записывал музыку в идеальных условиях, в Варшаве изможденные, голодающие музыканты играли в тяжелейших обстоятельствах, располагая лишь самыми скудными средствами.
Среди участников оркестра Варшавского гетто был и Даниэль Краковский — один из прежних товарищей Йоси. Как и почти все другие музыканты этого коллектива, он впоследствии был депортирован и погиб в лагере смерти Треблинка.
Эта историческая параллель придает записи Hebrew Melody особую, почти пророческую глубину: в ней слышится не только личный голос Хасида, но и отголосок целого мира, стоявшего на пороге уничтожения.
Третий концерт Йоси состоялся 5 января 1941 года в Королевском Холле. В этот вечер он исполнил Скрипичный концерт Бетховена вместе с Адрианом Болтом и Оркестром Лондонской Филармонии.
Переход от 1940 к 1941 году ознаменовался для Йоси глубокими переменами. В то время он вместе с отцом жил в районе Швейцарский Коттедж в Хэмпстеде. В период с 7 октября 1940 года по 6 июня 1941 года этот район подвергался бомбардировкам фугасными бомбами. В один из этих дней их квартира получила серьезные повреждения.
Несмотря на постоянную опасность, Йоси упорно отказывался следовать уговорам отца укрываться вместе с ним в метро во время налетов. Вместо этого он предпочитал оставаться “один, без света, в этой в разгромленной квартире”.
Это был период тяжелейших испытаний: начало Второй мировой войны, немецкие бомбардировки, внезапный и окончательный отъезд Карла Флеша, неожиданная эмиграция Леона Гильдесгейма в Америку и, наконец, болезненный разлад в отношениях с Элизабет Локхарт – девушкой в которую Йоси был давно влюблен.
Их история началась ещё летом 1937 года. Йоси, которому тогда ещё не исполнилось четырнадцати, влюбился в Элизабет Локхарт, ученицу летнего курса Флеша в Спа. В последующие годы их связывали нежные и счастливые отношения. Адела Котовская вспоминала, как они гуляли, держась за руки, по Хэмпстед-Хиту. “Это была его первая любовь. Ромео и Джульетта…”
Однако в январе 1941 года их отношения начали разрушаться, и Элизабет уехала из Лондона в Кембридж. Они продолжали переписываться, и в конце января Йоси сделал ей письменное предложение руки и сердца. Более того, он отправился в Кембридж, не поставив отца в известность.
Йоси был евреем и к тому же на три года моложе. Элизабет — христианкой, шотландкой, обаятельной, утонченной и очень привлекательной девушкой. Было ли сопротивление со стороны обеих семей или решающую роль сыграла лишь одна из них, неизвестно. Но их отношения на этом закончились.
1 марта 1941 года в Королевском Холле состоялся четвертый концерт Йоси. В этот вечер он исполнил с оркестром Сиднея Бира скрипичный концерт Брамса .
Этому выступлению суждено было стать историческим — как в свете последующих событий, так и из-за противоречивых отзывов, разноречивых свидетельств и долгое время бытовавшего ошибочного мнения, будто именно оно было его последним концертом.
Оркестр Сиднея Бира, основанный и возглавляемый самим Биром, представлял собой сравнительно небольшой коллектив — около тридцати высококвалифицированных оркестровых и эстрадных музыкантов. В первые три месяца 1941 года этот ансамбль давал серию субботних дневных концертов в военном Лондоне.
В день концерта Феликс Вандиль встретил отца Йоси, который признался, что не может заставить себя пойти в зал.
“Я не осмеливаюсь идти. Вы знаете, Йосеф целый месяц не прикасался к скрипке”.
Несмотря на обеспокоенность отца, рецензент Феручио Бонавиа написал о Йоси:
“Его техника соответствовала самым строгим требованиям произведения, а интонация была безупречной”.
Позднее Роберт Левин и Маргарет Кэмпбелл передавали слова Бонавиа еще более определенно: он считал это исполнение Брамса “самым лучшим из всех, что ему когда-либо доводилось слышать”.
В 2001 году профессор Ифрах Неаман писал:
“Да, я почти ежедневно встречался с Йосефом, когда мы учились у профессора Карла Флеша в Лондоне… В те дни, будучи подростками, я видел в нем ангелоподобным мальчика с кудрявыми чёрными волосами, чей талант был совершенно исключительным, а игра — по-настоящему завораживающей. Карл Флеш был от него в восторге и буквально светился на каждом уроке, где играл Йосеф”.
Далее Неаман вспоминал концерт в Королевском Холле, который он называет последним трагическим выступлением Йоси:
“Я был в зале на концерте, где Йосеф исполнял Брамса с оркестром. В первом движении, дойдя до пятой страницы партитуры, он внезапно остановился и растерянно огляделся. Затем он возобновил игру с того же места, но через две–три минуты снова остановился, после чего его увели за кулисы”.
10 мая 1941 года немецкая зажигательная бомба уничтожила Королевский Холл — всего через семь недель после концерта Йоси.
По словам отца Йоси, именно в феврале 1941 года начались признаки серьезного психического расстройства. Он описывал резкую перемену поведения: возбуждение, странные ночные прогулки, эпизоды агрессии, эпизоды бреда, отказ от собственной идентичности и даже отрицание своих записей.
Феликс Вандиль позднее утверждал, что критик Бонавиа слишком долго не признавал очевидного: по его словам, Йоси “был нездоров во время исполнения Брамса, не прикасаясь к скрипке около шести недель до концерта”.
Важно, однако, что даже в этих противоречивых свидетельствах сохраняется общая картина: концерт 1 марта 1941 года в Королевском Холле стал переломным моментом — и одновременно одним из самых обсуждаемых и загадочных эпизодов в истории его короткой карьеры.
Критик писал, что “Хасид исполнил концерт Брамса с великолепной, абсолютно уверенной мощью”

Спустя немногим более трёх месяцев, 19 июня 1941 года, Йоси был помещён в больницу в Нортгемптоне.
Первоначальные расходы взял на себя Гарольд Холт; позднее средства на лечение стали собирать у друзей и поклонников.
В письме к главному врачу больницы накануне госпитализации Холт писал:
“…он не что иное, как виолинический гений исключительного уровня, и мы готовы приложить максимальные усилия, чтобы его вылечить. Я особенно хотел бы подчеркнуть, что он является совершенно исключительным талантом и мог бы — если бы не развилась эта болезнь — стать одной из величайших фигур в мире скрипичного искусства”.
2 мая 1942 года Йоси был выписан в Лондон в сопровождении своего отца и Гарольдa Холтa; при этом вся терапия в целом включала шестьдесят процедур искусственной инсулиновой комы и двадцать пять сеансов электрошоковой терапии. Оба эти метода были в последствии признаны неэффективными и, более того антигуманными и наносящими ущерб пациенту .
Позднее Роберт Левин писал: “…его игра стала ещё более невероятной и чудесной, чем прежде. Однако в ней теперь есть некая черта, выходящая за пределы понимания: странное ощущение, когда он исполняет чрезвычайно трудное произведение, такое как концерт Эрнста, намеренно усложняя и многократно увеличивая его технические трудности, превращая двойные ноты в трёх- и четырехзвучные аккорды, фантастически преобразуя стремительные пассажи в октавы и терции, как будто он пытается мучить себя своим же безупречным мастерством, чтобы покорить и разрушить его”.
Адeла Котовская отмечала, что впервые он мог читать с листа и исполнять штрих деташе вниз смычком с той же легкостью, что и свое выдающееся летучee стаккато вверх смычком.
Отец Йоси писал: “Он навещал одного пианиста, и в нескольких случаях в ноябре 1942 года играл сонаты с мастерством и техникой виртуоза. Все присутствующие восхищались им, потому что он не прикасался к скрипке почти два года. После нескольких таких случаев он вернул скрипку её владельцу, разбил свои смычки на куски, собрал все остальные вещи, затем выбросил их в реку и после этого пришел жить ко мне”.
В связи с  тяжeлым рецидивом он был госпитализирован в госпиталь в Хиллингдоне где  с 12 декабря 1942 года по 13 июля 1943 года ему снова провели курс  инсулинотерапии, который оказался неэффективным.
Известно девять писем, написанных его отцом в адрес госпиталя,, датируемых с 10 июля 1941 года по 19 июля 1943 года. Из последнего, помимо ранее приведенных комментариев, следуют следующие замечания.
“…Это правда, что он всегда был очень упрямым, и все его требования должны были удовлетворяться. Заставить его выполнить что-либо можно было только мягким убеждением. В возрасте семи лет он дрался со своим старшим братом, а затем уходил, угрожая утопиться в реке. Однажды мы с женой нашли его на берегу реки и сумели убедить его вернуться домой. …
С восьми лет он много читал и интересовался не только игрой на скрипке — которую начал в возрасте пяти с половиной лет — но и всеми политическими вопросами. Он ежедневно читал несколько газет и всегда обладал очень логическим умом, совершенно не похожим на детский. …
В возрасте 14 лет я привёз его в Лондон, чтобы он мог учиться у профессора Флеша, который был очень впечатлен его музыкальными способностями. Даже на уроках у профессора Флеша Йосеф проявлял упрямство и часто не соглашался с его указаниями. …
Знаменитый Крайслер в 1939 году однажды услышал, как он играл у профессора Флеша, и сказал, что это самый выдающийся молодой скрипичный талант, который он когда-либо слышал. Профессор Флеш при этом жаловался Крaйслеру на упрямство мальчика, и Крайслер ответил, что это хорошо и свидетельствует об индивидуальности…”
После дальнейшего ухудшения поведения и угроз самоубийства, 13 июля 1943 года Йоси был переведен в больницу в Эпсоме, где в течение последующих семи лет оставался в психотическом состоянии.
1 декабря 1943 года от онкологического заболевания умер Евсей Хасид, отец Йоси.
Йоси Хасид умер 7 ноября 1950 года после двусторонней префронтальной лоботомии – операции осложнившейся инфекцией и последующим острым гнойным менингитом.
Также как и инсулиновая и шоковая терапия, которой Йоси многократно подвергался в других больницах, операция лоботомии впоследствии была официально признана неэффективной и, более того, имеющей необратимые негативные последствия для больного. Ни один из этих методов не применяется в настоящее время при лечении психических заболеваний.
Эпилог
Михаэль Йосеф Хасид, более известный просто как Йоси Хасид, был мимолетным скрипичным гением и легендой, чье записанное наследие из 9 жанровых пьес общей продолжительностью менее 29 минут, сделанных в 1940 году, занимает уникальное и бессмертное место в истории скрипичного искусства.
До февраля 1941 года, когда в возрасте 18 лет у Йоси произошел разрыв с девушкой, которую он любил на протяжении четырех лет, у него не было явных признаков эмоционального расстройства; но затем, непосредственно после того как Елизабет окончательно ответила отказом на его предложение руки и сердца и прекратила контакты с Йоси, у него произошел срыв, перешедший в состояние глубокого психического расстройства. 
Жизнь Йоси действительно была насыщена многими стрессовыми факторами. В возрасте 8 лет он был навсегда разлучен с матерью, и его единственным родителем стал постоянно присутствующий и контролирующий отец. Когда мальчику было всего 10 лет умерла его мать. Отец утверждал, что ребенок внешне не проявил реакции, однако друзья сообщали, что он так и не оправился от этой потери.
Йоси был повсеместно любим и восхищал окружающих — “солнечный юноша, радующийся жизни”— говорили о нем; “ озорной и игривый”— по словам Роберта Левина;  Йоси тем не менее был скромным, без претензий, уравновешенного характера хотя и с оттенком шаловливости. Одновременно он обладал не по годам развитым интеллектом, легко и быстро учился и имел колоссальную память. Обсуждая с ним серьезные, подчас не имевшие отношения к музыке темы, люди, бывшие намного старше его, поражались глубине и оригинальности его суждений по самым сложным вопросам. Внешняя легкость и кажущаяся непринужденность его исполнения скрывали неустанные занятия и подготовку — он был педантичным перфекционистом и трудоголиком, что, однако, могло объяснять относительно слабую способность к чтению с листа. Он обладал чувствительной натурой и с энтузиазмом помогал и восхищался другими, включая своих конкурентов.
С началом Второй мировой войны Карл Флеш — его учитель и вдохновитель — внезапно оказался “застрявшим” в Голландии в 1939 году и больше никогда не вернулся в Лондон и к своим ученикам; Йоси остался без учителя; Фриц Крайслер забрал назад скрипку, которая была ему предоставлена во временное пользование; а в июне 1940 года Леон Гильдесгейм, главный покровитель Йоси и фактический опекун, эмигрировал в Америку не сделав ничего для остававшихся в подвергавшемся немецким бомбардировкам Лондоне Евсея и Йоси Хасидов. 
Во время этих непрекращающихся атак, опасаясь оказаться засыпанным по землей, Йоси отказывался спускаться в бомбоубежища и оставался один в темноте своей к тому времени наполовину разрушенной квартиры.
И, наконец последнее тяжелейшее разочарование, идиллические отношения между Йоси и Элизабет — девушкой, которую он любил и с которой был связан с лета 1937 года, — закончились в январе 1941 года. Симптомы психического расстройства стали заметны в феврале.
Брат и сестры Йоси, его родственники и друзья,  оставшиеся в Польше, погибли в газовых камерах и расстрельных рвах Холокоста. Со смертью отца у него не осталось ни одного близкого человека.
О его ранней смерти мы можем лишь повторить знаменитые слова высеченные на памятнике на могиле Шуберта: “Музыка похоронила здесь прекрасное сокровище, но ещё более прекрасные надежды”




.