Личный агент императора. Роман. Глава 1

Глава 1. Кастелламмаре-ди-Стабия, Италия. 20 июня 1857 г.
    В предгорье, стоит красивая вилла, с большой террасой, обращённой к морю. По краям, выросли большие кипарисы, которые своими кронами закрывают часть террасы, образуя тенистую корону самой террасе. Из-за этого, середина террасы была переоборудована в фонтан, который питается из горного ручья, выше по склону.
Под тенью кипариса пристроено кресло, в котором полулёжа, с прикрытыми глазами сидит седой старик. Бывший министр Российской империи, Светлейший князь Александр Иванович Чернышев нашел своё уединение в это благословенном уголке Италии.

    Город Кастелламмаре-ди-Стабия в Италии, - замечательный курортный городок близ Везувия. Да, того самого Везувия, извержение которого уже уничтожило один раз Стабию. Но город возник снова. На слоях потухшей магмы, снова выросли кипарисы и платаны, кусты роз и высокая сочная трава. И теперь, этот небольшой городок растянулся вдоль морского побережья полуострова между вулканом и городом Сорренто и находится у подножья горы. Здесь, пожалуй, самая вкусная и чистая вода во всей Италии.  И здесь, доживает свои дни самый могущественный, и в то же время самый таинственный чиновник Российской империи!
Внизу под террасой, радует глаз старика ухоженная цветочная клумба, обрамлённая молодыми стройными кипарисами, сквозь которые пробиваются лучи итальянского солнца.
    Здесь, вдали от Родины, среди зелени и жаркого солнца, седой старик, предчувствуя совсем скорое приближение конца, предаётся воспоминаниям о своей прожитой жизни. Жизни отданной Отечеству, до последней капли. Мало кто знает, но Александр Иванович Чернышев, один из первых военных разведчиков России. Человек, который предвидел и первым определил стратегию победы России в войне 1812 года!

    «Я, Александр, рода Чернышевых, сын Ивана Чернышева, генерал-поручика русской императорской армии, и сенатора от Костромской губернии. Родился я, 30 декабря 1785 года в Москве, в семье Ивана Львовича Чернышева и Евдокии Дмитриевны Ланской! Со слов матери, наш дворянский род имеет знатное польское происхождение, очень древний, и известен с XVI века.  Имя Чернышевых встречается, по писцовым книгам, в числе поместных владельцев с 1628 года.   
     Род сей разделился на две ветви, и младшая, возведена была императрицей Елизаветой Петровной в российское графское достоинство.
Один из членов же старшей ветви, мой отец Иван Львович Чернышев, служил при Екатерине Алексеевне генерал-поручиком и сенатором!
Моя мать, его супруга, из рода Ланских! Бывшая фрейлина её Величества Екатерины Алексеевны, была родною сестрою Екатерининского флигель-адьютанта, Александра Дмитриевича Ланского». генерал-поручика, шефа Кавалергардского полка и фаворита её Величества императрицы Екатерины!
Это традиция русского трона, когда государыня императрица отдаёт замуж своих фрейлин за близких офицеров и генералов. А с другой стороны, забота о близких, и омоложение своего окружения. Фрейлины, как и императрица, увы не вечны!».
Дверь на террасу открылась и появилась молоденькая служанка с серебренным подносом.
    - Лекарства, Ваша Светлость!
    - Не надо Доменика, я себя уже чувствую лучше, - тихо проговорил старик, открыв глаза.
На самом деле, он уже давно не чувствовал лучше, просто принимал микстуры по привычке. Теперь, он отчетливо чувствует, что сегодня его последний день. Последний день ощущения бренности этого мира. Князь уже давно отошел от забот и прижизненных привычек, и только память, нет-нет да возвращает его обратно в действительность.
    - Да сеньор, - ответила служанка, сделав книксен, на всякий случай оставила поднос на мраморном парапете фонтана. 
Старик вряд ли сам встанет чтобы выпить лекарство, но служанка на всякий случай выполнила строгие указания лечащего врача. Она поправила покрывало которое сползло на грудь, открыв солнцу бледную тонкую шею хозяина.
    - Вам что-то нужно, сеньор?
    - Нет девочка, иди. И позови ко мне моего старого слугу!
    - Си, сеньор! – Доменика поклонилась и ушла. Он снова остался один, и поток воспоминаний снова заполнил сознание, и мысли перенесли его в далёкую Россию.
   
    «По смерти родителя моего, я, трехлетний Александр остался с двумя сестрами при матери.  Мои старшие сестры, - Александра Чернышева и Мавра, как называл ее отец, Мария Ивановна Чернышева, которая так и не переживет своё двенадцатилетие!
    Жили мы в те времена на старой Басманной. Кругом была замечательная природа, речки, озёра, фруктовые сады! Нашими соседями были богатые поместья московских дворян, - Пушкиных, художник Рокотов. Знаменитая фамилия князей Куракиных владели там поместьями, кстати родственники Чернышевым. Увы, отец мой, Иван Львович Чернышев хоть и проживал среди богатых родственников, но был простым дворянином, без титулов, не граф, один из представителей рода, который представлял, как раз старшую ветвь.
    В другой, младшей ветви, наиболее известен был, Захар Чернышев, фельдмаршал, знаменитый полководец, который брал Берлин в «семилетнюю войну». Однородство наше с графским родом Чернышевых доказано бумагами Разрядного архива Российской Империи, и собственноручными письмами генерал-фельдмаршала графа Ивана Григорьевича Чернышева к сенатору Ивану Львовичу Чернышеву, хранящимися у меня в наследственных бумагах.
И тем не менее, мой отец, Иван Чернышев дослужился до генерал-поручика императорской армии, сенатора, и костромского наместника, то бишь губернатора! Отец заработал своё дворянство шпагой, и героизмом на поле боя! Весь израненный, он умер в довольно раннем возрасте, оставив мою мать вдовой.
    Я помню отца, только по нескольким портретам, оставшихся в доме после его смерти. Красивый генерал, со строгими чертами лица. Мать всегда говорила, что у меня будет счастливая судьба, потому что я очень на него похож!
    Ещё до своей преждевременной смерти, отец ходатайствовал о моём прикреплении к конной гвардии, как сыну генерала империи. Когда получил из канцелярии его Величества бумагу, о том, что его ещё только народившийся сын, записан вахмистром в Конную гвардию, очень радовался. Отныне, его сын кавалергард!». Не дожил отец, не дожил!

    Старый добрый слуга князя, – Порфирий. Много лет служил он ординарцем при генерале, пока Александр Иванович был бодр и на коне. Уже после ухода в отставку, жаловал Светлейший своему верному ординарцу – свободу! Бумажка с вензелями, печатью и подписью князя, до сих пор хранится в старом сундуке Порфирия. Предлагал ему князь и землицы и дом поставить в своей усадьбе под Москвой. Да куда там? Не захотел старый солдат оседать на землю. Так и остался при генерале, самым доверенным слугой.
Порфирий, неслышно подошел к своему господину и поклонился. Мог бы этого и не делать, князь всё равно не видел этого, глаз открывать не стал, хотя чуял что кто-то подошел. Знал он тихие шаги Порфирия, потому и не оборачивался, не беспокоило.
    - Ты здесь, Порфирий?
    - Да ваша Светлость!
    - Вот что, друг мой. Принеси писчие принадлежности, и бланк с вензелями. Будешь писать Завещание!
    -  Дык, писали мы его уже, Ваша Светлость. Аккурат в прошлом годи, в Москве! Как раз перед пасхой, в нотариальной конторе, при трёх свидетелях. Али запамятовали? – удивился слуга. Порфирий стар, но всё ещё бодр и подвижен. Он помнит сотни мелочей, которые князь уже и думать забыл. Вот и сейчас, весьма точно вспомнил о прошлом событии.
    - Не то завещание Порфирий. То, про имущество. А нынче, потребно оставить распоряжение о похоронах.
    - Тако- ж кого хоронить то, Ваша Светлость?
    - Меня Порфирий, меня. – князь помолчал, тяжело дыша, - Устал я. Чую, недолго мне осталось. Надо успеть распорядиться о похоронах. Домой хочу. В усадьбу свою, в Лыткарино.
    - Так вы-ж живы, покамес, Ваша Светлось?!
    - Экий ты, … балбес, Порфирий. Зови княгиню и неси что надобно для письма!
    - Сей секунд, Ваша Светлость.
Пока искали княгиню Елизавету Николаевну, пока Порфирий доставал писчую бумагу и принадлежности для письма, насупил обед. Раздался звонок колокольчика, и челядь княжеская потянулась к столовой, что на втором этаже. До болезни, старый князь любил здесь обедать вместе с домашними. Но последнее время Александр Иванович тяжело болел, и уже не поднимался по широкой лестнице на второй этаж. Обед ему приносили в спальню. Вот и сейчас, служанка прикатила небольшой столик на колёсиках, сервированный для князя.
    - Ваша Светлость! Обед. – произнесла молодая служанка, коверкая русские слова
    - Спасибо Доменика, можешь унести, я обедать не буду, - прохрипел князь, закашлявшись.
    - Как вам будет угодно, - служанка ушла, оставив столик рядом с фонтаном.
«Меня в этом доме уже никто не слушает. А, впрочем, какая уже теперь разница?» - подумал князь.

    «Москва, благословенная Москва! Мы, дети с матушкой живём в Москве. А отличие от многих своих ближайших сверстников, я был на домашнем образовании. Не захотела матушка отпускать единственного сына от себя. Да и материальное положение семьи не такое, чтобы отправить меня в Петербург, в военное училище. Потеряв мужа и живя только на пенсионе с тремя детьми, Евдокия Дмитриевна нуждалась.
Родственники, ….Богатые родственники в нашей ветви рода нет, так что помощи ждать неоткуда. Всё своими силами! Да, мой отец состоял в переписке с графом Захаром Чернышевым, фельдмаршалом и двоюродным братом Ивана Львовича. Но, эти связи ничего особо не давали нам, бедным родственникам.
    Мой единственный гувернёр, воспитатель и учитель аббат Перрен, высокообразованный француз, тоже мечтавший когда-то стать военным.
Военным, месьё Перрен не стал в силу особых обстоятельств. Но, даже имея религиозный сан, после свержения и казни короля Людовика, был вынужден бежать от ужасов французской революции в Россию!
Россия на тот момент, страна наиболее дружественно относящаяся к Франции и французам. Государыня императрица Екатерина, благосклонно относилась к французским просветителям, состояла в переписке с самим Вольтером, читала французских философов, покупала их философские труды для российских библиотек! Понятно, что французская культура и французский язык, были наиболее близки русским дворянам, вечно стремящихся оторваться от своего «евразийства» и примкнуть к казавшейся им на тот момент наиболее прогрессивной, европейской цивилизации! Господь всё видел, и не прошел мимо. «Европейская цивилизация» в лице наполеоновской Франции прошлась саранчой по всей Европе, уничтожая и разграбляя всё на своем пути! Вот где было разочарование «европейцев» и русских и остальной Европы! «Цивилизованная» Франция оказалась варварской страной! И в то время как русские полки «варварской» азиатчины, защищали германские и австрийские земли, «цивилизованная» Франция во главе со своим императором «гением военного искусства», эти самые страны грабила и уничтожала!».
Князь закашлялся, надрывным скрипучим кашлем.
В тот же момент на террасы вышла служанка Доменика!
    - Ваша Светлость, вам нельзя отказываться от лекарства, видите какой кашель?
    - Ах, дитя. Лекарства лечат болезни, а это не болезнь, это старость.
Служанка налила из какого-то пузырька настойку, и поднесла ложку ко рту князя. Он не стал отказываться и выпил. Настойка была горькой, и князь слегка поморщился.
Он знает, что сегодня, это его последний день, и он должен успеть! Он должен успеть распорядиться, чтобы его похоронили на Родине, в России, в родном Лыткарино!
    Наконец, после обеда княгиня вместе с Порфирием вышли на террасу.
    - Ну что ты придумываешь, душа моя? Сейчас мы выпьем лекарства, и нам станет легче, - заворковала княгиня, Елизавета Николаевна, заметив что князь опять зашелся в кашле.
    - Брось Лизаветушка, я же не дитя малое. Легче может и станет, на некоторое время, но смерть неумолима. И я позвал тебя чтобы распорядиться насчет моих похорон.
    - Да какие похороны, мон шер ами? Тебе сейчас нужны тишина и покой! Ты ещё выздоровеешь, и мы с тобой будем танцевать на твоем юбилее, - промолвила княгиня.
    - Не спорь, Лизаветушка, времени мало. Порфирий?
    - Я тут Ваша Светлость! – выступил Порфирий с бумагой в руках.
    - Садись супружница моя и пиши: «Я, светлейший Князь Российской империи, генерал-аншеф императорской армии, урождённый Александр, рода Чернышевых завещаю, по истечении всех сроков обряда похорон, захоронить моё бренное тело в родной земле Лыткаринской родовой усадьбы,…
Он ещё долго что-то диктовал, поправлял, добавлял, пока не устал и махнул рукой.
    - Всё. Лизаветушка, душа моя, приложи мою печатку к сему завещанию, и сама тоже подпиши, вместе с Порфирием. Он человек вольный, и имеет все права согласно закону Российской империи!
Княгиня кивнула, и отпустила глаза. На глазах графини навернулись слёзы. Не думала она что так будет тяжело.
    Наконец, все формальности были соблюдены, документ подписан в присутствии слуг и челяди. Подписи поставили два самых доверенных человека князя, его супруга и его многолетний слуга!
Когда все разошлись, князь закрыл глаза, и ненадолго впал в дрему. Однако быстро очнулся из-за кашля, и мысль потекла как ручеек по проторенному руслу.

   «Памятуя об отсутствии поддержки и связей, я точно знал, что всего нужно добиваться самому, собственным трудом, кровью и потом! Именно это обстоятельство, сыграло главную роль в моей дальнейшей судьбе. Живя среди таких же, я знал, что там, где им будет послабление, мне будет дополнительная трудность! И значит, я должен быть на шаг впереди!
Учился я, хорошо, и упорно. Иностранные языки, давались лучше всего! Так как воспитатель мой, аббат Перрен был французом, то половина предметов преподавались на двух языках: русском и французском! Французская культура была на первом месте, как будто знал аббат, что это мне понадобится больше всего!
Учился я самозабвенно, мне всё было любопытно. И умный француз, понимая, что у него достойный ученик, не ограничивал его. Литература, поэзия, основы стихосложения, танцы, история, математика, геометрия. Но самым любимым предметом, у меня было фехтование!
    Аббат Перрен, был человеком умным и образованным, но у него, как и у меня, была врождённая любовь к оружию, и талант к военному делу. До вступления в духовное звание, аббат готовился к поступлению на военную службу и превосходно знал военные науки. Так вот, заметив в своем русском питомце страсть к военному знанию, он сам преподавал мне все науки, «входящие в круг военного образования»! Не будет преувеличением если я скажу, что с самого детства, я отличался живостью характера, острым умом и сообразительностью. Я не помню отца, но в доме всё напоминало о нём. И я по примеру отца, не видел для себя другой судьбы, кроме военной службы в Русский Императорской армии! И решив единожды, я больше не сомневался и шел к своей цели!
    Надо сказать, что в то сложное время, достойнейшие люди оставляли Францию, чтобы удалиться из страны, разрываемой на куски бессмысленной и кровожадной революцией, и аббат Перрен был из числа ее «самых ученых мужей». Именно это обстоятельство сыграло свою роль в том, что аббат оказал на меня и моё воспитание очень большое влияние.
    Я превосходно знал французский язык и литературу, ориентировался в французской истории и умел не только носить, но и использовать французское оружие».

    Первый раз на коня, я сел в свои шесть лет. Впрочем, это бы даже не конь, а кобыла. Наша кобыла Груша, была спокойной я бы сказал даже флегматичной. Её запрягали в легкий фаэтон, и почти круглый год она возила мою матушку и всю нашу семью по городу. Зимой, она тянула недюжинные сани, на которых ездило тогда пол-Москвы.
Вот мой воспитатель, месьё Перрен и решил, что первый раз на лошадь, меня надо сажать именно на Груше, чтобы я привыкал к лошадиному крупу, запаху лошади, и чтобы на всякий случай, лошадь была спокойно и не повела. Груша была идеальной лошадью для этих целей.
Нет, нормальный верховой конь у нас был! Это генеральская лошадь отца, на которой он как правило ездил на службу. Но, отец умер, лошадь постарела, и ездить больше не могла. Тем более тренировать молодого отпрыска фамилии. Свой личный конь был и у месьё Перрена. Но тренировать ребёнка на верховой лошади аббат посчитал нецелесообразным, поэтому выбор всё-таки пал на Грушу.

    Торжественный день посадки меня на лошадь выбрали в пятницу. При торжествах присутствовала маменька и мои сестрицы, Александра и Мария.
    - Франсуа! Только не отпускайте его! – причитала маменька, пока месьё Перрен сажал меня на лошадь.
    - Мадам! Это не есть возможно! Он должен научится держаться на лошади сам. Я же не буду всю жизнь рядом, - хладнокровно отвечал аббат.
    - Но как же он будет сидеть не держась. У него же нет седла?!- не унималась маменька
    - Мадам, ему не нужно седло. Ему нужно только научиться держаться на лошади при движении шагом. Мальчику сейчас не скакать через поле сражения!
    - Но, а вдруг он упадёт с лошади?
    - Не упадёт! – спокойно ответствовал Перрен, как будто точно знал что сегодня мне не суждено упасть.
    - А если лошадь понесёт?
    - Не понесёт. Я лично буду держать её под узды, - успокоил её аббат.
Меня посадили на лошадь, рассказали, что я должен делать для того чтобы держать баланс на лошадином крупе, и как держать себя сжимаю ногами круп лошади. Мы прошли лошадиным шагом несколько кругов вокруг нашего дома, и уже намеревались слезть. Аббат, отпустил поводья и повернулся чтобы подойти и снять меня с лошади. В этот момент, поодаль проскакала тройка офицеров на лошадях, и одна из них громка заржала! То ли она посмеялась надо мной, неуклюжим увальнем шести лет, который подрагивал от страха, боясь свалиться в лошади, то ли она поделилась своими лошадиными эмоциями. Но, впервые в своей жизни, наша флегматичная Груша, с неожиданной легкостью, рванула за тройкой лошадей, подав собственный голос. Она перешла из рыси в галоп, но как-то аккуратно, кося одним глазом за мной, мягко приседая при прыжках, как будто боясь уронить драгоценную ношу.
Как ни странно, ужас охвативший меня вдруг отступил, и я схватившись одной рукой за шею лошади а другой за её гриву, почувствовал, что тело как будто само ищет баланс на крупе скачущей лошади.
Офицеры, услышав крик, остановились и увидев понесшую лошадь, поспешили на помощь. Один из них быстро догнал нашу Грушу, и нагнувшись в седле схватил её под уздцы, другой рукой удерживая меня на лошади.
Когда аббат Перрен добежал до нас и снял меня с лошади, я был бледен как гусиное перо, но упрямо держался за лошадиную гриву!
    - Благодарю Вас месьё, - кивнул он офицеру. Тот улыбнулся, и отпустил Грушу, которая опять флегматично смотрела перед собой.
Офицеры отъехали, кода добежали мои сестрицы с маменькой.
    - О Франсуа! Я же говорила! - воскликнула маменька.
    - Ничего страшного мадам, немного испугался, но это пройдёт. Главное, он правильно выполнил все указания, и не свалился с лошади. – обернувшись ко мне, он улыбнулся, и его взгляд потеплел.
    - Теперь Александр, я уверен, что ты будешь очень хорошим шевальером, настоящим кавалергардом!
После этого случая, я очень собой гордился, и уже не обращал внимания на подначивание сестриц, которые подшучивали надо мной.