Горячие игры холодных сердец. Глава 74

                Глава семьдесят четвёртая

   Разлепив воспалённые после тяжёлого сна глаза, Данилов увидел дежурного; он стоял посреди номера, собирая разбросанные на полу вещи.
   – Какого чёрта вы делаете в моём номере? – прокричал Данилов надтреснутым голосом. – Убирайтесь.
   – Вы кричали. Я подумал, что-то случилось, – поспешил объяснить дежурный, выпрямляя спину. Данилов испытал отвращение, заметив в руках дежурного свои трусы, которые тот присоединил к другим вещам – висевшим на локтевом сгибе левой руки.
   – Это не ваше дело, – огрызнулся он. – Оставьте в покое мою одежду и убирайтесь.
   – Я отдам её в прачечную… – сказал администратор, но Данилов перебил его:
   – А мне что прикажете – весь день торчать голым?
   – Разве у вас нет сменной одежды?
   – Представьте – нет.
   – Я попрошу коридорного – он принесёт вам…
   – Платье? – усмехнулся Данилов. – Ладно, убирайтесь.
   Дежурный повернулся и направился к двери.
   – Что это за запах? – услышал он голос Данилова. – Такое впечатление, будто здесь побывал мертвец.
   – Это от камина. Видимо попалось отсыревшее полено – вот оно и тлеет, – пояснил дежурный отеческим тоном, отчего Данилов испытал ещё большую неприязнь к этому человеку. – Я велю принести вам сухих дро…
   – Ну-ка, подайте мне сигареты – там, на столе и, ноутбук, – распорядился Данилов тоном аристократа.
   Когда дежурный подошёл к столу, Данилов видел, с каким интересом он осмотрел все, находившиеся там предметы – уделив особое внимание листам дневника.
   – Да, и пусть принесут завтрак, – добавил он тем же тоном, когда требуемые предметы перекочевали на кровать.
   – Я распоряжусь, – участливо ответил дежурный.
Захватив оставленные мальчишкой ведро и пылесос он вышел из номера.
   Спустя несколько минут, Данилов, подложив под спину подушку, читал пришедшее ночью от Веры сообщение: «А ты продолжаешь вести свою отвратительную игру. Просишь моей любви у всех на виду, а сам согласен только на дружбу в личке, и ничего более. Твои признанья как туман –  исчезнет он и исчезнет твоя любовь. И любовь ли это??? Желание посмеяться надо мной у всех на виду не красит тебя, Андрей. Именно так хочу тебя называть. Ты отрёкся от всех имён. Делаешь вид, что ты здесь ни при чём. Вот и продолжай свою игру – они это любят. На это ты и рассчитываешь. Привлечь к себе внимание за счёт меня. Даваааай, дерзай дальше. Пройдись по мне самосвалом, раздави меня здесь и сейчас. Многим это по душе, подпевай тем, у кого нет ни стыда, ни чести. Стань опять предателем. На большее ты не способен... Не потухшее солнце – Чёрное. Оно обуглилось от твоей ненависти.  Вот об этом и пиши, но без меня... Коронные слова НЮ: «Сейчас будет больно, сердце приготовь». А у меня его больше нет. Ты его растоптал. Ответить не смогу. Потому что...»
   – Люб-лююююю, – протянул он и посмотрел на часы. Было 10:43. Затем принялся за рецензии – их было две – они пришли на новеллу «Визит». Первая в 02:32: «Дон Карлос пошло и вульгарно, – писала Валентина Браневицкая, она же – Фрося. – Такой стиль вам совершенно не идёт и не делает вас привлекательным в глазах женщины. А впрочем, мужчинам на это наплевать. Вера сегодня, рискую жизнью, в одиночку обезвредила опасного преступника, промышлявшего в их районе. Не всякий мужчина пошёл бы на такой риск. Уверена – вы бы струсили. Печально… Фрося и Гомер». Данилов насмешливо улыбнулся и принялся за вторую рецензию – она была отправлена этим утром в 09:52 «В принципе неплохо, даже живенько, – писала Вероника Кисманова. – Вы, похоже, вольно или невольно, но переняли стиль изложения Вероники Кисмановой. Некоторые части этого произведения, похоже, написаны непосредственно Верой, я даже подумала, что это она всё сама и написала, но в конце угадывается именно речь присущая Карлосу, с его скучной занудностью. Я где-то слышала Ваш голос, но никак не могу вспомнить – где именно! Неплохая идея придумать себе вымышленного, мнимого любовника, за неимением настоящего, при столь бурной-то фантазии – своего рода сублимация. Ну ладно, хрен с ним с любовником этим, интереснее – откуда взята такая идея, уж явно не придумана. Просто сколько времени тратится на это всё, и ради чего собственно? Мельница работает, а муки нет».
   – Легла бы ты ко мне в кроватку, фифочка, я бы показал тебе, сколько у меня муки, – злорадно произнёс Данилов и вышел на страницу «Интересного Прозерленда» в надежде найти чего-нибудь новенькое из жизни этого погрязшего в пороке благополучия городишка.
   Стук в дверь отвлёк его.
   – Prego, signore, – крикнул Данилов, имитируя итальянский говор.
   Дверь медленно раскрылась. На пороге показался мальчик-коридорный с огромным подносом.
   – Buongiorno, signore!Tuo colazione, – произнёс он, приветствую Данилова лёгким книксеном.
   – Rengrazie, caro mio. Entra e siediti, – отозвался Данилов, хлопнув ладонью по краю кровати.
   Вульгарно повиливая бёдрами, мальчишка приблизился к кровати и с приветливой улыбкой на губах опустил поднос рядом с Даниловым – возлежавшим на спине этаким восточным султаном. Затем – забрался на кровать – поджав под себя ноги так, что его розовые башмачки свесились с края, но на пол не упали. Обормот успел переодеться, и теперь на нём были: белые колготки и футболка – заканчивавшаяся на талии; сейчас она задралась и взору Данилова предстали белоснежные трусики, просвечивавшие сквозь колготки; заметна была и чуть набухшая свистулька юного соблазнителя. Волосы стягивала приколотая выше уха заколка в виде улыбающейся рожицы – выглядело вульгарно, но мило. Наливая в фарфоровую чашечку кофе, мальчишка провёл кончиком языка по верхней губе и тоненьким голоском произнёс:
   – Приятного аппетита, синьор.
   Данилов протянул руку, снял с подноса чашку, и не спуская с мальчишки глаз – медленно поднёс  к губам. Кофе был горький, но ароматный – что его немного взбодрило.
   – Намазать вам хлеб маслом? – предложил мальчишка, поведя плечиком.
   Данилов не ответил, продолжая смотреть на него прищуренным взглядом – так смотрит человек – в любой момент ожидающий какого-нибудь подвоха со стороны того, кто находится рядом с ним – в данном случае – это был мальчишка – сидевший в довольно непристойной позе: выгнув спину и выставив свои округлые ягодицы, которые Данилов мог видеть сквозь зеркало, что находилось сбоку от кровати. Но он старался не смотреть туда, дабы не впасть в искушение.
   – С Праздником вас, синьор! – пролепетал мальчишка и, как показалось Данилову – подмигнул ему.
   – С каким ещё праздником? – не понял Данилов, теперь краем глаза шаря по потолку – в надежде обнаружить скрытую камеру.
   – Сегодня 23 февраля, – донёсся до него тоненький голосок и он снова повернулся. – Так вам намазать хлеб? Вы что предпочитаете – масло или варенье? Мне нравится абрикосовое, а вам какое? – говорил мальчишка, сложив ладони на коленях.
   – Ладно, пошёл вон, – оборвал Данилов, возвращая чашку на поднос.
   – Вам неприятно моё общество? – надув губки пролепетал мальчишка. Данилов даже заметил, как его глаза наполнились влагой – а может, ему это только казалось.
   – Кто тебя подослал ко мне, засранец? Дежурный? Это он так тебя одевает? – было заметно –  Данилов теряет терпение; ещё мгновение и он наброситься на юного Амура с кулаками; его бесило, что кто-то пытается спровоцировать его, да ещё таким примитивным способом.
   – Нет, синьор – это Маркиз, – ответил мальчишка, слезая с кровати.
   – Кто это?
   – Хозяин, – юный Амур, скрестив руки в области паха, стоял теперь с опущенной головой, поглядывая на Данилова исподлобья.
   – Чей?
   – Этого отеля, – ответил мальчишка, шмыгая носом.
   – Ладно, иди. Поднос я сам отнесу, – сейчас желание Данилова было – поскорее избавится от смазливого обормота.
   – Si, signore.
   Повернувшись спиной, мальчишка вальяжно вильнул задом, затем – имитируя походкой проститутку с квартала Красных фонарей – направился к выходу. Не доходя до двери, он задержался возле камина; вероятно, его привлёк запах тлеющих поленьев и он, раскрыв решётку, принялся ворошить угли, при этом не присел – что было бы естественным – а наклонился – выставив напоказ свои округлые прелести, снова «засветив» узенькие трусики…
   На этот раз Данилов не смог справиться с искушением и, просунув руку под одеяло – схватил член.
Для разрядки ему потребовалось три секунды.
   – Вы закончили, синьор? – не разгибая спины, произнёс мальчишка, повернув голову в сторону кровати.
   – Vaffanculo, piccolo stronzo, – рявкнул Данилов, запустив в негодника чашкой. Хихикнув, проказник разогнулся и выскочил за дверь.
   Всё это страшно подействовало на его аппетит, и он – хватая с подноса еду – принялся с остервенением запихивать её в рот; яичница, хлеб, сосиски, ломтики колбасы, булочки с маком, даже выхватил из вазы цветок, но вовремя опомнившись – отбросил его в сторону. Затем принялся прожёвывать – тщательно, с аппетитом – причмокивая и похрюкивая, как человек получающий удовольствие от обильной и питательной трапезы.
   Насытившись, он снова вернулся к ноутбуку. Вера молчала. Он пытался вспомнить, что было у них за последние несколько дней – не поссорились ли они – но ничего не мог вспомнить. Память словно стёрли – занеся в неё те мысли, которые сейчас и владели им – тяжело оседая в сознании; те же ощущения он испытывал и в области желудка – результат проглоченной наспех пищи. Надо было решиться – и написать ей; написать первым – не дожидаясь, когда это сделает она; заодно и отвлечься. Часы показывали 11:34, когда к ней в личку поступило сообщение: «Вера, поздравляю тебя с праздником Защитника Отечества. Будь счастлива. Давай перестанем мучить друг друга и останемся друзьями. А то вон сестра твоя опять чего-то пишет мне. Ты вчера весь день молчала. Почему?»
   Ответила она только в половине первого. За это время он успел умыться, привести себя в порядок, облачится в халат – единственную вещь из своего скудного гардероба и занять место за столом.
   «Привет, Андрей. Спасибо за поздравление. У меня работа, между прочим. Вчера отмечала праздник с коллегами. Не знаю, что там пишет тебе моя сестра. Я не в курсе. Да и что надоедать тебе в личке? Может, тебе неприятно общение со мной. Я тебя вообще не понимаю».
   Так они снова обрели друг друга; на четыре часа – пока длилась их переписка:
Д а н и л о в:  Чё это не приятно-то? Всё приятно. Ты давай, не банкуй меня. Сестра пишет, ты маньяка того которого пасла – поймала. Вот что хочу сказать: меня пытаются спровоцировать, уж не знаю, какие цели преследуют. Но знай, я не дамся. Не предам тебя. Слишком часто я это делал. Не понимаю, что происходит, но что-то назревает. Не грусти. Отдыхай. Зови гостей. Сегодня праздник. Твой…
В е р а:  Кто тебя провоцирует? Что за мания? Ты как маленький ребёнок всех боишься. Перестань обращать внимания на других. Зачем они тебе? Да, сегодня будут гости, сестра с мужем приедут, мои коллеги по работе. Скромно посидим, помянем тех, кто погиб в войну. А таких много. Всё ради светлого будущего нашей страны. Не грусти...
Д а н и л о в:  Вера, да, всё это больно. Горько. Очень. Прости, я глупости творил. Чмо заело. Ну, не знаю. Не со зла всё это. Ты добрая. Ты наша. Все тебя любят. Если я оскорбил твоих читателей – попроси их простить меня. Сам не решусь. Вдруг начнут выступать. Снова заведусь. Добра тебе и любви.
В е р а:  Да забудь ты про них. Хватит грузить себя проблемами, сбрось этот ненужный груз. И ни у кого не проси прощения. Всем не угодить. Не прогибайся, делай как я. Мне плевать, что они думают обо мне. Их мнение меня не интересует никоим образом. Не хотят, пусть ко мне не заходят. Меньше времени уйдёт на них. И не бесись, будь гармоничен. На каждый поток не накинешь платок.
Д а н и л о в:  Я просто подумал, может читатели думают, что я издеваюсь, смеюсь над тобой. А я ведь совсем не такой. Тогда ну их к лешему. Спасибо, что всё ещё понимаешь меня.
В е р а:  Ну их к чёрту этих чтецов. Сегодня есть, завтра – нет. Алекс ко мне не заходит, вечно обиженный. Да я кладу на него. Видите ли, я ему должна платить за его стихи, написанные для меня. Охренел совсем, да пошёл он куда подальше. Аксёнов тоже такой, должна читать его километровые главы. Нет у меня столько времени. Просила, делай главы короче – упёрся как тюлень. Демашев испугался, заблокировал в личке, когда я в рецензии написала, что в одиночку обезвредила опасного рецидивиста. Обоссался со страху. Разве это мужчина? Козёл. Вышвырнула его со всех позиций. Такие здесь идиоты засели.
   «Много же у тебя читателей», – подумал Данилов, вновь испытывая ревность.
Д а н и л о в:  Ну тогда я спокоен. Я не такой. Стихи пишу в порыве чувств, а не ради выгоды. И если честно, не обижаюсь, когда ты долго не читаешь меня. Я же понимаю, у тебя могут быть свои дела. Поверь, я не всегда такой болван. Я вообще серьёзный, честный, хороший друг. Но иногда находит. Ты какой фильм последний смотрела?
В е р а: Я фильмы последний раз смотрела летом, когда закрывала страницу на три месяца. Тогда я себя чувствовала свободной, сейчас опять повязана этим порталом. Приходится здесь толочься. Хоть читателей поменьше стало и рецензий, как только вижу, что кто-то написал – прямо током бьёт. Ты до меня лучше писал. Вернись на тот путь. И про баронессу больше не пиши. Только не обижайся на меня за эти слова, я хочу, чтобы ты не утратил свой прежний стиль.
Д а н и л о в:  А я задумал продолжить «Похождения графа Д.». Но, да, ты права – это не мой стиль. Не буду больше об этом. Давай напишем что-нибудь вместе. Иногда почитываю твои рецензии. Старички всякие пишут.
В е р а:  Да пусть пишут. Задолбали. В личке выкладывают свои произведения, спрашивают совета. Пишу – что мне некогда. Надоели до чёртиков.
Д а н и л о в:  Вера, мне бы успокоиться, я бы тогда такую прозу выдал. У меня же талант. Сам чувствую, читая себя.
В е р а:  Успокойся, кто тебе мешает это сделать? Не взрывайся по пустякам. Стань ровным и не иди на поводу тех, кто отравляет тебе жизнь. Дыши глубже, скоро весна и настроение улучшится.
Д а н и л о в:  Весной хорошо влюбляться. Будешь кого-нибудь любить весной?
В е р а:  Сашка должен приехать в марте. Соскучилась за ним. Тяжело одной без мужского плеча. Морально тяжело.
Д а н и л о в:  Хорошо, когда кто-то есть рядом. Кто-то, кто любит. Кто всегда поддержит. Мужиком нормальным быть трудно. Особенно с девчонкой. Я вот не смог оправдать твою любовь. Больно читать те рецензии, в которых ты писала обо мне. Перед Марией стыдно. Она писала такие странные слова – смеялась, или говорила серьёзно. Кто её знает. Хорошо, что вы меня не знаете. Стыдно перед вами. Вера, любить очень тяжело. Почему-то.
В е р а:  Мария сама несчастна, и, поняла нас. Когда мне было плохо, я бежала к ней за утешением, она доброжелательная и очень талантливая. Столько всего знает и разбирается во всём. Мне тоже стыдно перед ней, наши прилюдные разборки были ни к чему, да что теперь об этом говорить. Это урок на всю жизнь, но, в себе это было очень сложно перемолоть.
Д а н и л о в:  Да, Мария нормальная женщина. Мужик над ней, говорит, какой-то издевался. В нос ему дать за это.
В е р а:  Пока ждала гостей, написала следующую главу сказки. В пять часов сядем за стол, и мне будет неудобно перед гостями лезть в телефон. Всех читателей уже обошла. Вечером расскажу, как я расправилась с тем воришкой, что ограбил мою соседку. А, ты не отвлекайся и начни работать над сюжетом.
   «Воришкой… Так значит это не сон и, сегодня ночью здесь действительно…» – подумал он и,
 окинув взглядом стол, увидел два бокала – один пустой, второй опорожненный лишь наполовину. Приглядевшись внимательнее, он заметил на стеклянной поверхности смазанный отпечаток красного цвета. «Кровь» – пронеслось у него в голове. Он ещё раз осмотрел след. Да, сомнений не было – это была кровь. Но чья? Его, или…
   – Этого не может быть, – сказал он вслух и перешёл в личку. Вера молчала. Наверное ждёт его. Он посмотрел на часы – 16:47. В пять она ждёт гостей. Нет смысла отвлекать её.
   – Это всё дежурный. Это он измазал бокал чем-то красным. Но откуда он узнал?.. Они все здесь за одно. Все повязаны, – размышлял он вслух, закрывая личку и выходя на свою страницу. Так как его одежда находилась в химчистке – ему ничего не оставалось, как этот день провести в номере. Сейчас он жалел, что не догадался приобрести сменное – да и как тут догадаешься – когда голова забита теми доведёнными до абсурда событиями в коих ему приходится барахтаться как глисте в навозе.
   Презрев все каноны, нарушая правила приличия – навязанные обществу идеологами от морали – Данилов запахнул халат, одетый на голое тело и покинул номер.
   Основательно подкрепившись сытным обедом, выпив три чашки кофе и полбутылки каберне, при этом, не обращая внимания на недоуменные взгляды постояльцев – он вернулся в номер, не забыв прихватить с собой немного еды на случай – если его одежду не доставят к утру – тогда он перекусит в номере.
   Вера упорно молчала, зато в 17:00 написала рецензию Марии Майнер на её рассказ: «Просто выжить»: «Маша, добрый день. Очередной Шедевр из Ваших пламенных уст, звучит как голос прекрасной Сирены покинутой Одиссеем. Она бьётся в тоске и не может забыть своего Возлюбленного. Призрев оковы любви, тот уезжает к своей одинокой Пенелопе... Но, песня сладкозвучной птицей летит вслед ему. Царь Итаки зажимает уши, но ничего не помогает. Тогда он молится своим Богам, и разъярённая Афина Паллада копьём убивает прекрасную Сирену... Такие вот ассоциации с Вашим стихотворением... Тот, кто не любит, тому не нужна ни любовь, ни её песни... Но, когда исчезает мужской Кумир – мир опрокидывается навзничь и земля пустеет без него. Женщины любят своих мучителей и воскуривают перед ними фимиам. Спасибо за Ваше Творчество. Оно неподражаемое как Солнце... С искренним уважением».
   – Женщина будет любить только такого мужчину, в котором признает своего повелителя! – продекламировал Данилов, прочитав рецензию. Слова понравились ему, и он без зазрения совести отправил их в ответ на Верину рецензию. «Пусть знает, что и я что-то знаю», – подумал он и, вспомнив, что у Веры гости – принялся коротать время за продолжением начатой недавно новеллы про графа Д.
«Я пообедал. Ты пишешь сразу в телефон, или сначала черновик ведёшь?» – написал он Вере в личку спустя полчаса – в течение которых так и не смог придумать ничего более-менее вразумительного для героев новеллы – все мысли опять принадлежали ей.
   Ответила она только через 25 минут. Он посмотрел на часы: 19:22.
   И таким образом переписка возобновилась:
В е р а:  Сначала держу в голове, добавляю весомые детали, продумываю каждую фразу, поэтому публикуюсь медленно. Иной раз приходят нужные мысли, но не сразу. А постепенно. Потом пишу в заметки, ещё несколько раз редактирую, а потом уже публикую. Пишу маленькими главами для удобства читателей.
Д а н и л о в:  Долгий процесс. У меня всё проще. Что в голову приходит, то и пишу. Сначала в тетрадь, потом перечитываю, кое-что удаляю, что-то добавляю. А после перепечатываю. Проверяю ошибки. Не всегда, правда, замечаю их, потому что, страшно невнимательный. Вот сейчас ничего в голову не идёт.
   Пока Вера молчала, Данилов – вспомнив, что ещё не ответил на утреннюю рецензию, что пришла от Вероники – наскоро набросал ответ: «Простите, что был не совсем корректен с вами. Будьте счастливы, и любимы. Прощайте». Она словно ждала его – ответив буквально через две минуты: «Прощайте, Карлос. Оставляю Вас наедине с Вашими иллюзиями и миражами. Спасибо за добрые пожелания». Вера к тому времени отправила сообщение и чтобы не заставлять её ждать – он вернулся в личку.
В е р а:  Да, долгий, потому что я работаю, а не валяюсь на диване. У меня только ночью отдых, и то, приходится отвечать на рецензии. Такое вот моё житие. А, ещё в личке пишут все кому не лень. Тоже затрахивают этим.
Д а н и л о в:  Тяжело тебе. Мне в личку никогда не пишут. И я не пишу никому. Только тебе. И никого больше не читаю. Оцени это.
В е р а:  Оцениваю. На троечку. Смеюсь. Настроение на нуле.
Д а н и л о в:  Чего на нуле-то. Выходные. Прекрасная погода. Праздник. Гости. Чего тебе не хватает?
В е р а:  Много чего не хватает. Сашка две недели недоступен, вот, переживаю. Гостей проводила – можно отдохнуть.
Д а н и л о в:  Хорошо за кого-то переживать, кого-то ждать, любить, быть нужной. На что-то надеяться. Чего-то хотеть. Это прекрасно. Это стоит того, чтобы жить.
   В нём снова взыграла романтика, и он решил закончить этот день именно в таком настроении – быть нежным с ней, любящим. Нужным.
В е р а:  Вся жизнь в ожидании. Так и пройдёт мимо.
Д а н и л о в:  У тебя есть я. Я буду тебя поддерживать. Стану нежным и милым. Ты будешь моей Белочкой – мягонькой и пушистой. А когда вернётся твой любимый, я напишу такие слова: «А когда ты уйдёшь, когда разлука тебя заберёт – твой образ останется мне на память...»
В е р а:  Ты человек непостоянный, раздираемый противоречиями. День любишь, потом неделями ненавидишь. Ладно, не будем о плохом. Надо рецензию писать Витюшке.
   Он дёрнулся, как в припадке – так подействовали на него её последние слова. В мгновение ока вся нежность к ней разбилась о холодные камни ненависти; она снова нахлынула на него, и он – как прежде – был не в силах бороться с нею.

   Как будто ничего не случилось. Как будто не владела им ненависть, что он испытывал к ней накануне. Как будто не было этой ночи, которую он провёл в тяжёлом забвении – без сна. Как будто не было её, а вместе с нею – не было и его. Был только день – суббота 24 февраля – вернее, пока ещё утро. Он снова сидел за столом, уставившись в экран ноутбука. Он читал рецензию, что она написала Марии Майнер минувшим вечером: «Доброй ночи, Маша. Что поделать, дети одиноки в этом мире, а больные – тем более. Заборы, сплошные заборы, между ними и взрослыми. Бабушка навязывает Оппи бекон, не понимая, что он невкусен для ребёнка, и защитой ему только цифра – пять, да кот, который дотрагивается лапой до щеки, и малыш умирает и окунается в мир, где властвуют пять лабрадоров и Нечто копошится в углу. Мир ребёнка фантастичен и непонятен и некому ему помочь. И что предложит семейный доктор? Неужели душ Шарко и иглоукалывание? Или он поймёт, что ребёнок часть этого несовершенного мира и немота – его защита от окружающего мира? Интересный и таинственный сюжет, даже не знаю, что ожидать от второй главы...»
   Затем он перешёл в личку, где его ждало сообщение. Она отправила его в 01:40. Замерев, как перед прыжком – он принялся читать его: «Не будь навязчивым и не следи за мной. То, что я пишу Маше – это моё, не твоё. Ты в стороне от меня, на другой планете, которая называется Чёрное Солнце. Ты сам сжёг все мосты между нами. И их не восстановить, как бы ты не пытался. Я просто ухахатываюсь над твоим хамелеонством. Ты флюююгер, куда ветер повернёт, туда и ты. Это не любовь – это игра. НЮ научил меня абстрагироваться от боли твоей ненависти. Всё отгорело во мне. Потухло. Без эмоций к твоим предательствам. Привыкла. Ты заставил привыкнуть. Как же я любила тебя, самое счастливое время для меня. Просыпалась с твоим именем и засыпала. Была дурой. Ты вылечил меня. Своими прилюдными пощёчинами. Бил, не жалел. Значит, заслужила. В глазах тех, кому я ненавистна, давай подыгрывай им. Они будут рады моим унижениям. Но я стерплю и это. Терпение. Бог его дал мне мешками, но, если оно закончится, я за себя НЕ ОТВЕЧАЮ».
   На губах появилась и исчезла усмешка; как запрограммированный чьей-то безжалостной рукой, он прочитал и ответ Марии Майнер – отправленный ею в 03:22 – на рецензию, что Вера написала ей вечером: «Здравствуйте, Вера! Благодарю за внимание и отклик. Пожалуй, непонимание и в этой связи некие «философские» выводы – это бич человечества. Оппи не то, чтобы больной... Он обычный мальчик, просто немой и со своим взглядом на мир, где правят цифры, последовательности, закономерности. Не знаю, есть ли такое заболевание, специально ничего не читала по этому поводу, позволив сюжету развиваться самостоятельно. Надеюсь, что и дальше вы не разочаруетесь. С уважением и признательностью».
   – Господи, какие же вы лицемерки, – сделал он вывод из всего прочитанного, выходя со страницы и снова возвращаясь в личку – в этот омут мятущихся душ.
   «Милая, не уходи, – писал он Вере. – Я люблю тебя! К чему опять эти слова. Что опять не так? Вчера так всё было хорошо. Видала, меня Киссска пыталась завести, но я не дался. Ради тебя. Будь со мной. Не заставляй снова писать пошлости и быть дерьмом собачьим. Люби меня и только меня. Люблюююю…»
   Она не отвечала. Хотя была в сети. Он подумал: вероятней всего, она «рецензирует своих фаворитов» – и вышел на её страницу. Он не ошибся – она действительно «была на рецензиях» и одну уже отправила – некоему Юрию Синицыну на стихотворение с пошлым названием: «Вкусив запретный плод». «Добрый день, дорогой Юрий, – писала она на его «запретный плод». –  Оригинальное стихотворение. Такого я ещё не читала. Иногда суп приедается и хочется борща. Пресность не для меня. Хочется и перчинки и ароматизаторов вкуса. Так и любовь – то тиха, то взрывная, мятущаяся и нежная. Но... Любовь опасна, и если это игра, а не ответное чувство – месть становится тем блюдом, которое подают холодным. С теплом души».
   Слова о мести напомнили ему заглянуть на страницу Эвы Шервуд – что он и сделал. По телу пробежал приятный холодок, когда он обнаружил страницу закрытой. Лесная Дама снова скрылась – подумал он и, чтобы приправить это «холодное блюдо» ложкой дёгтя – набросал сообщение для неё, которое не успел отправить, так как пришёл ответ от Веры. Сохранив сообщение, предназначенное для Лесной Дамы – он открыл Верино. «Привет. Ничего не хочу видеть и слышать. И мне нет дела до этой суки. А тебе, наверное, нравятся её доставания. Не проще ли её блокернуть? И забыть о ней раз и навсегда? Или нравится тебе это? Тащишься от неё? Пылаешь от её грязи? Купаешься в ней. Как же мне противно здесь находиться. До омерзения. Но я терплю. Танки грязи не боятся».
   Закидывая в рот принесённые с вечера запасы еды, он набрал ответ: «К чёрту её. Нафиг их всех. Блин не трави душу. Какого ты опять начинаешь? Вчера так хорошо общались. Думал начну писать. Нормально. А не ту поебень, что пишу последние два месяца. Какого ты пишешь это чёрт знает что? Мстишь мне за прошлые обиды? За тех мужиков, что предавали тебя? К чёрту их. Сейчас буду писать «Чёрное Солнце». Мерзость, грязь, паскудство. А всё ты и ваша любовь. Киссска пыталась поиметь меня, но я не дался. Слышишь – не дался. Не поняла коза моего юмора и сбежала. Думает, сможет победить безумца. Это не её французы, таскающиеся за ней как гуси за куропаткой. Всех разнесу. Для тебя. Ради тебя. Какого ты там просыпалась и засыпала с моим именем. А какого сейчас не засыпаешь? Чем опять не угодил? Не уходи. Останься. Твои магические фокусы пошли не в том направлении. Я приворожен – да. Но не так. Ты что-то там напутала в зельях этих. Теперь и с тобой трудно, и без тебя невыносимо. Бери в избранные, пиши рецензии и начнём всё сначала». Судя по её ответу – пришедшему спустя тринадцать минут – он заключил, что она таки сменила гнев на милость: «Забудем про неё. Мне нужно постоянство от тебя, я его пока не вижу. И успокойся, остынь. Хватит уже. Не бесись. У меня читатели, я не могу по ним пробежаться. Пиши про Чёрное солнце. У меня есть свой вариант на эту тему. Давай, позже напишу. Только успокойся. Не кипишуй раньше времени». Но в отличие от неё – он так и не мог заставить держать себя в руках – всё больше распаляясь: «Это всё ты. Ты меня таким сделала. Я успокоился. «Чёрное Солнце» я опишу в своём варианте. Мерзость так и лезет. Пусть все узнают, какой я писатель. Требую Нобеля! Я Гений. Сегодня пойду читать Машу Марайнер. Стихи классные. Верни меня в свои ряды. Хочу снова быть твоим Океаном. Просыпайся с моим именем. Возбуждайся от меня. И оставь витеньку, юрочку, жоржика и всех их. Только я! Душа моя, почему ты убила нашу любовь... Закрой страницу, посвяти выходные нашей Любви. Скажи всем, что любишь меня... Пусть они все знают об этом». – «Я не закрою страницу, даже ради тебя, – писала Вера в ответ. – Я нужна своим читателям, они постоянные и меня это подкупает. И трубить о любви я больше не буду, незачем раздражать людей старыми песнями. Никто уже на это не купится. Только начнут презирать меня. Не хочу опять выносить  на всеобщее обозрение. Не хочу! и довольно об этом». Ёрзая в кресле, как тунец на сковородке, он отстукивал ответ, приправляя его юмором – ибо снова ссориться с ней у него не было ни сил, ни желания: «Ты моя ласковая Белочка с пушистым хвостиком. А я твой Волчонок. Сегодня пойду на охоту. Белочка... ау-у-у-у-у... ты где? Твой Волчонок скучает за тобой... Люблююююю». – «Белочка не мой вариант, и я давно не пушистая. Не играй очередную комедию. Хватит паясничать. Не юродствуй». Рыча, как загнанный в ловушку зверь, он отвечает: «Вот так значит. Гордая. Месть говоришь холодное блюдо. Уничтожить меня решила перед своими читателями? «Спасибо дорогой Юрочка стихи такие никогда не читала» А мои значит дерьмо собачье? Сама пишешь им милый любимый, а за мной следишь».
   В ожидании ответа, он успевает – выпить два бокала, запихнуть в рот оставшиеся куски хлеба, колбасы и, ещё чего-то, что видел впервые, – и выкурить две сигареты. Наконец, она отвечает: «Что ты всегда всё воспринимаешь в свой адрес? Не примеривай на себя мои рецензии. Это не про тебя. И я никогда никого не сравниваю. Я ко всем отношусь уважительно. Иначе, они больше ко мне не зайдут. Учись работать с людьми. Если хочешь их сохранить». Зашвырнув в конец комнаты пустой бокал, он продолжает: «Да нет про меня. Хочешь меня растоптать? Читателей уважаешь. А почему Киссску называешь грязью. Смольянинову – смолой. Эмилию – монашкой... Потому что я их читаю? Я ни одну из них дорогой не назвал. Ни к одной в личку не лез. Кроме Ланы. Но это ещё до тебя было. И полез я к ней по делу. Хотел написать новеллу по мотивам её рассказа. Поставил её в известность, чтобы потом разговоров не было, типа какого хрена воспользовался моей идеей. Она оказалась кукушкой, ну и чёрт с ней. Стихи значит, мои не нравятся. Сопли говоришь не распускай, мужик настоящий нужен. А я по-твоему дерьмо собачье? Мстишь... Ладно, тогда буду набирать читателей».
   В тот момент, когда он закрывает личку – в дверь стучат.
   – Какого хрена надо? Пошли вон, – кричит он пьяным голосом, открывая папку своих произведений.
   Дверь медленно растворяется. На пороге показывается дежурный.
   – Господин Данилов, я принёс ваши вещи, – говорит он, переступая порог.
   – А, дорогой друг, это вы! – выскочив из кресла, Данилов театрально воздев руки, подходит к вставшему возле камина дежурному.
   – Вот, примите, – протягивая вещи, тот внимательно наблюдал за постояльцем – пытаясь понять: пьян он или теперь уже окончательно сошёл с ума.
   – Спасибо, дорогой друг! – говорил Данилов, принимая вещи из рук администратора. – Я всегда верил в вас! Выпьете?
   – Нет, спасибо, – отказался дежурный. – Мне пора. Много работы.
   Данилов застыл на месте. Произошедшая с постояльцем метаморфоза встревожила дежурного; казалось, он отключился – как испорченный механизм. Эта мысль заставила его немедленно покинуть номер. Когда за ним захлопнулась дверь, Данилов осмотрел держащие в руках вещи, чтобы убедиться, что всё на месте: джинсы, рубашка, свитер, носки, трусы; он даже пошарил по карманам, словно там что-то могло быть. Он не ошибся – в заднем кармане джинсов действительно что-то лежало. Он вытащил этот предмет – им оказался сложенный вчетверо лист.
   Напористо и весело зазвонил телефон, Данилов понял – это звонит она. Телефон надрывался несколько минут, а он так и стоял вяло, без какой-либо мысли, слушая настойчивые, непрерывные звонки и запихивая лист обратно в карман. Затем подбежал к столу и резко снял трубку; в ухо рванул бурный, взвинченный голос.
   – Какой же ты мелочный. Придирчивый. Сплошные женские качества, – говорила Вера, – нет в тебе мужской щедрости и понимания. Нет великодушия, а сплошное вяканье. Не нагнетай, не пори горячку, безумец. Как спичка вспыхиваешь. Мне не нужны твои страсти-мордасти. Бесполезно меня выводить из себя, а ты только об этом и мечтаешь. Не получится! Я буду играть по своему сценарию, не по-твоему. Давай, удачи.
   Пока она говорила, он отправил Эве Шервуд написанное утром сообщение: «Эва, что это вы опять со страницы ушли? Верушка наша наехала что ли? А мы вот с ней продолжаем долбить друг друга. Её игра пошла не в том направлении. Заигралась. Думала – мальчика нашла. Сегодня наконец-то признала во мне безумца. Классно она людьми управляет. Скольких уже сбросила. Я Вам ещё вначале говорил – с ней может тягаться только безумец. Веронику дважды подкидывала мне с проверкой. Вчера сбежала. Сумел-таки безумец сбросить с неё спесь. Не наигрались девочки. Дал ей немного передохнуть. Возвращайтесь. Вы нужны читателям».
   Потом снова переключил внимание на Веру – злобно дышавшую в трубку.
   – Давай сюжет Чёрного солнца, – потребовал он, закрывая страницу лички.
   – И не подумаю, – заявила Вера, – это мой сюжет! Пиши свой. А я потом сравню, чей лучше. Ты же Гений, будущий Нобелевский Лауреат. Вот и оправдай свои слова.
   – Опять начинаешь.
   – Я смеюсь над тобой. Просто смеюсь. Репертуар актёра не меняется. Убрал стихотворение. Это было мною спрогнозировано. Вот и подумай, почему мне нравятся Юрочка, Витенька, Димочка, Валерочка. Потому что они не лгут в отличие от тебя, и жалеют меня, а не издеваются, как ты. И не пиши мне больше, я не хочу тратить время на тебя.
   – Ты сама хотела, чтобы я убрал, – саркастически заметил Данилов. – Вот и убрал. Сама спрогнозировала.  Хорош меня провоцировать. Общаемся нормально. Без экзальтации.
   Она не отвечала. Он лишь слышал её прерывистое дыхание. Это возбуждало его.
   – Ладно. Не сердись, – снова заговорил он. – Правда, что-то мы опять начинаем враждовать. Не хочу быть тебе врагом. Не по-мужски это. Хотя, какой я мужик. Ты права… Будь счастлива! – добавил он, слушая гудки – Вера положила трубку.
   – В сыром и мрачном лесу, где кроны деревьев сплелись так густо, что сквозь них не проникали солнечные лучи – ходит, бродит в поисках добычи – некогда жена бизнесмена Сержа де Лякруа – а ныне – графиня Мракула… – эти слова донеслись до него так отчётливо, что можно было подумать: человек – говоривший их находился в номере; он узнал и голос – его он слышал буквально на днях, но когда – вспомнить не мог. Приподняв голову, он принялся тщательно осматривать помещение, но ничего, что указывало бы на присутствие здесь постороннего – он не заметил. Положив трубку, он вспомнил про лист – что нащупал в кармане штанов. Он подбежал к сложенной на каминной полке одежде, схватил джинсы и принялся рыться в карманах, уже заранее зная, что ничего там не найдёт.
   Он ошибся. Лист был на месте; твёрдый, сложенный вчетверо. Не сходя с места, он развернул его. Первое, что бросилось в глаза – выведенная красным цветом надпись: «ПОМОГИТЕ НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА. Далее в столбик, но уже мелким шрифтом давались данные:
Завьялова Марина Николаева.
Родилась 24 мая 1990 года в Заполярье Амурской области.
Рост – 173 см.
Цвет волос – шатенка.
Цвет глаз – чёрный.
Параметры – 82-58-88.
Возраст – 29 лет.
Профессия – фотомодель.
Затем уже в строчку сообщалось следующее: «Последний раз Марину видели днём 19 августа в районе Карпатских гор на яхте принадлежащей бизнесмену из Сирии Саиду Аль-Хабибу. В случае если вы знаете о местонахождении пропавшей девушки просьба сообщить в городское отделение МВД, или по телефону: 9-1-1»
Справа размещалась фотография модели. Данилов внимательно всмотрелся в эти до боли знакомые  черты; глаза, овал лица, нос, губы, не хватало только украшений. Уже зная, что не ошибается – он скосил глаза на каминную полку, туда, где стояла рамка с фотографией. Сомнений не было – это была она.