Муратовы

                Александр Алимов

                ПОВЕСТЬ

                СЕМЬЯ МУРАТОВЫХ

                ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

                1

     Пассажирский поезд стоял на разъезде среди леса и ждал встречного проходящего товарного. Паровоз пыхтел как-бы отдуваясь от прошедшего пути и набирал новые силы, чтобы пробежать очередную дистанцию. Товарный проскочил на большой скорости, ударив воздушной волной задремавшие было вагоны и разбудил своим грохотом ещё спавших в них пассажиров.
      Было около девяти утра, но рассвет и не намечался. По утренней темноте и усиливающимуся морозу чувствовалось приближение к полярной широте. Поезд шел из Сыктывкара в Воркуту.
     Состав был коротким и состоял собственно из паровоза, двух грузовых «теплушек», одного общего пассажирского, «кукушки», и одного купейного вагонов. В одном грузовом перевозили заключенных, в другом размещался конвой. В общем ехали свободные граждане. Кто размещался в купейном неизвестно, но кто-то там был, так как на некоторых остановках один из охранников периодически стучался в дверь хорошо зашторенного вагона и что-то докладывал, не заходя внутрь.
     Среди пассажиров общего вагона дремала скромно, а точнее сказать, бедно одетая девушка. Впрочем, все находящиеся здесь не выделялись модной одеждой и их телогрейки мало чем отличались от тех, что согревали тела заключенных. Шел 1950-й год.

     От заиндевевших окон вагона медленно опускался холодный пар. Вагон отапливался «буржуйкой», но тепла не хватало. Поезд тронулся и резкий толчок заставил девушку очередной раз очнуться от дремоты. Спать сидя на деревянной скамейке и в холоде сложно, всё время хочется вытянуть ноги и положить голову на что-то мягкое, тёплое. Она открыла глаза, сразу посмотрела на свой вещевой мешок, прижатый к животу то ли для тепла, то ли для надёжности, слегка потянулась, чтобы размять затёкшие спину и ноги.
     На вид ей было лет семнадцать-восемнадцать, лицо круглое, белое; глаза карие, крупные; слегка припухшие верхние веки выдавали в ней восточную кровь, однако нос был абсолютно русским, короткий и утолщенный. Пухленькие по юному губы походили на лепестки распускающейся розы, а маленькая родинка над углом рта придавала лицу особую привлекательность и напоминала почему-то яркую звёздочку возле Луны. Девушку звали Роза. Об этом можно было догадаться по татуировке на левом запястье. Слово «Роза» было наколото вероятно самой хозяйкой и буквы смотрелись на ширококостной, видавшей уже тяжелый труд руке, грубо и даже вызывающе.

Теть,- обратилась она к рядом сидящей женщине лет сорока, - а скоро будет Ухта?
К вечеру, дочка, если не задержат где-нибудь.
А я чего-то не пойму сейчас ночь или вечер?
Да уж десятый час утра пошёл.
А что ж темно-то так? удивилась Роза.
Ты, дочка, откуда будешь-то?
Из Серпухова, а что?
Это где такой? - спросила женщина.
Ой, не знаете. Да возле Москвы.
А, понятно, москвичка. Ты про полярную ночь-то слыхала?
Слыхала....
Так чего же спрашиваешь, вот она и есть. Здесь только через час начнёт светать, а Воркуте и вообще не рассветёт до февраля.
У женщины было суровое и усталое лицо, однако при разговоре прямые и жесткие черты смягчались и проступало природное простодушие.
Что ж тебя понесло в такую даль? Гуляла бы себе в Москве. Небось жениха оставила там?
Ой, что вы, скажите тоже, жениха оставила. Нет у меня жениха, а еду к папе.
Он что, сидит что-ли?
Не-е, - замотала головой девушка - он в лагере работает.
Женщина посмотрела на неё с некоторым удивлением и спросила
Кем же?
Не знаю. Он у меня военный, офицер. - С гордостью сообщила Роза.
А что же раздельно живёте-то?
Он после войны другую жену себе нашел.
Оставил значит....
Да нет, не оставил. Помогает деньгами, посылки шлёт. Каждый год приезжает.
Он добрый.
Сколько же вас у матери?
Ещё две сестры и брат.
Женщина вздохнула и начала копаться в своей сумке.
На следующей станции, дочка, надо бы кипятку набрать. Чайком подкрепиться надо, а то совсем замерзнем.
Действительно, вскоре поезд стал замедлять ход и проводник объявил какую-то станцию, предупредив, что стоянка будет пятнадцать минут.
Тебя как зовут-то, дочка?
Роза.
Ишь ты, Роза. Не русская что-ли?
Мама - русская, отец - татарин, а я не знаю кто.
Ладно, меня зови тётя Таня и сбегай, пожалуйста, за кипятком на станцию, а я пока за вещами посмотрю.
Она протянула Розе приготовленную алюминиевый солдатский котелок. Роза тоже достала алюминиевую кружку из своего вещмешка и направилась к выходу.
Мешок-то можешь оставить, посторожу.
Но девушка как-будто не слышала и вышла в тамбур.

     Поезд въезжал на станцию. На горизонте начинало светать, но было ещё темно, чтобы можно было прочитать её название. Проводник спустился на платформу, за ним спрыгнула Роза и направилась к деревянной постройке, выполняющей функцию вокзала. В нёй была всего одна комната ожидания с несколькими деревянными скамейками вдоль стен. На противоположной от входа стене находились окошки буфета и кассы. Между ними и выше располагался картина с изображением профилей Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. Сталинский профиль был на первом плане и прикрывал Ленина. Ленин прикрывал Энгельса, а тот Маркса, но по бородам и усам все были узнаваемы.
     Буфет работал. Роза купила пирожок с повидлом, завернула его в бумагу и положила в карман скромного зимнего пальто. Рядом с буфетным окном торчали два крана с надписями: «вода хол» и «кипяток». Роза заполнила посуду кипятком, одела варежки, чтобы не обжечь пальцы и осторожно направилась к поезду.
     В начале перрона было много народу и слышался лай собак. Высаживали заключенных. Очень хотелось подойти поближе, рассмотреть, но вооруженное оцепление не позволило этого сделать. Роза с минуту постояла с двумя кружками в руках, всматриваясь в темноту, и ничего не разглядев кроме тёмных фигур, иногда освещаемых карманными фонарями, направилась к своему вагону. Ей вдруг представилось что она находится среди тех людей, и от жалости к себе и к ним неожиданно подкатили слёзы. Перед тем, как войти в вагон, она постояла, стараясь осушить глаза и борясь с неожиданным чувством.
Чтой-то у тебя под глазами мокро? -  добродушно спросила соседка Таня
Да так, морозно очень. - стараясь не показывать лица тихо ответила Роза, а затем ещё тише добавила, - Там заключенных высаживают.
Да.... - вздохнула женщина, - На войне сколько мужиков поубивало, а теперь, кто остались в живых, по тюрьмам пошли. Беда

     Короткий день пролетел незаметно. К. Ухте поезд подошел поздним, по местным понятиям, вечером. Было около девяти. Отец встречал Розу у двери вагона. Он окликнул её, когда она появилась в тамбуре и обнял ещё на ступеньках. Отец был высоким, худым и широким в плечах. Офицерская шинель сидела на нём складно и затянутая портупея подчеркивала фигуру.
Какая же ты стал взрослая, Розик! Совсем совсем девушк, как я рад, что ты приехал.
     Он говорил очень мягко, почти тонким голосом и с большим акцентом, смешно путая мужской и женский род. Он волновался и был очень тронут встречей. Его маленькие, глубоко посаженные карие глаза блестели влагой и он старался незаметно от дочери смахивать радостные слёзы.
Папка, чего ты плачешь-то? - и сама расплакавшись, прижалась к его гладко выбритой щеке. - Вот в кого у меня слёзы-то близко.
     Они стояли обнявшись, вкушая минуту искренней радости и родственного тепла.
Харлам! -  вдруг крикнул кто-то. Со стороны купейного вагона к ним приближался полный мужчина среднего роста в серой каракулевой шапке, полушубке и белых бурках. -  Встречаешь кого-то?
Да вот, дочь приехал, Григорий Григориевич.
Поздравляю. В гости или на совсем? - обратился мужчина к Розе.
В гости. - Приветливо улыбаясь и вытирая рукой слёзы, сказала она.
А то давай на совсем. Жениха тебе здесь хорошего найдём.
А что, пора - улыбался отец, - уж двадцать лет скоро.
Двадцать?! Не боишься в старых девах остаться, красавица?
Не боюсь. - Смущаясь ответила Роза.

А ты бойся, парней-то не так уж много. -  Полушутя, полувсерьез предостерёг человек в бурках. - У нас тут, правда, полегче, много военных, - и обратившись к отцу Розы, спросил Ты в Нижний?
Да, домой.
Давай, подвезу.
Спасибо. Григорий Григориевич.

     Отец с Розой устроились на заднем сиденье какой-то легкой военной машины, крытой брезентом. Полный мужчина с трудом уместился на переднем рядом с водителем.
Машину скоро поменяем. Был в Москве, обещали «Победу» выделить. В ней просторней будет.
За что ж такие почести?

Обижаешь. Харлам. Из нашей нефти асфальт делают на главных улицах Москвы. Теперь в Москве ходить будем, как по родной земле.
Хорошо. Не мешало бы ещё и своя улицы заасфальтировать. Летом-то на новой «Победе» не шибко разгонитесь по грязи.
Ядовитый ты. Хардам, но справедливый. За это и майора никогда не получишь.
Да и ладно, на пенсию бы не выгнали.
Тебя не выгонят. Тебя любят.

     Машина подъехала к улице из двухэтажных деревянных домов. В одном из них на первом этаже жила новая семья Харлама Муратова. Первую свою жену с четырьмя детьми он оставил в конце войны. Нельзя сказать, что он был легкомысленным мужчиной, хотя женщин любил, однако обязанности перед семьёй исполнял добросовестно и по сути своей был хорошим семьянином. На войну он ушел в 1941 году, почти всю пожарную команду, которой он служил, отправили на фронт в первую неделю после нападения Германии. Воевал отчаянно, получил два полостных ранения и два ордена Красной Звезды. Последнее ранение в 1944-ом году было очень тяжелым и его долго выхаживали в тыловом госпитале. Здесь-то и свела его судьба со второй женой, Александрой. Она была военным врачем и прошла войну с декабря 1941-го года, когда всему последнему курсу Ижевского медицинского института досрочно выдали дипломы и отправили на службу в качестве военных врачей. В конце первого года войны, во время артобстрела, ей осколком выбило глаз. Подлечили и до самой победы она служила в тыловом госпитале. Александра была тихой, заботливой и властной женщиной. Последняя черта её характера и покорила уже не молодого Харлама. Ему всю жизнь нужна была женщина, которая могла бы руководить им, и это он понял во второй половине своей жизни.
     По окончании войны Харлам изъявил желание продолжить службу и его направили во внутренние войска Ухтинских лагерей. С ним поехала и Александра. Вскоре у них родилась дочь, Галина. Славная, тихая как и мать, девочка к трём годам стала часто простужаться и пару раз проболела воспалением лёгких.
     Нужно было какое-то время подержать ребёнка дома, чтобы полностью подлечить, но работа не позволяла этого сделать. Вот и пригласили Розу, посидеть с ней до лета.
Александра очень тепло встретила дочь Харлама и сразу расположила её к себе. Роза, видимо, как и её отец, почувствовала в ней внутреннюю силу, на которую можно положиться и которую уважают.
     Понравилась Розе и обстановка в доме отца. Было тепло и уютно. Стены оклеены обоями, потолок белый, светлый абажур, мебель удобная, фабричная, на столе белая скатерть. Больше всего понравился туалет. Он был в квартире. Не нужно было бегать на улицу, как в её доме.
     Специально к приезду Александра приготовила скромный праздничный ужин. Были жареные мясные котлеты с картофельным пюре на молоке, а к чаю подала пирожные эклер и брусничное варенье. Отцу поставила графинчик с водкой и соленые грибочки. Всё было не так, как у Розы дома, где котлеты никогда не делались, потому что никто даже не думал о мясорубке, привыкли к макаронам, картошке с хлебом и чаю ни с чем. Почти все соседи так жили и не помышляли о лучшем. Это был уровень простых советских рабочих семей.
      Розе не составляло никакого труда сидеть с девочкой. Наоборот, ей нравилось ухаживать за этим симпатичным и спокойным созданьем. Галина уже хорошо разговаривала.  Речь её была по-детски забавной и Роза хохотала от души, когда девочка просила:
Завязы мне срунки.
Да не срунки, Галинка, а шнурки.
Завязы мне, пожалуйста, шрунки.

     Детство и юность у Розы были сложные и трудные. То голодные тридцатые, то война, то снова голод. Чтобы как-то прокормиться, она с детства тайком от властей продавала на вокзале морс, предлагая его проезжающим в поездах пассажирам, а больше солдатам. Солдаты расплачивались кашей или какой-нибудь похлебкой из солдатской кухни. Лет до шестнадцати она походила на мальчишку, да и по боевитости была как задиристый пацан, к тому же ещё стала покуривать. Только пару лет назад она начала превращаться в настоящую девушку, но сама этого особо не ощущала в душе ещё оставалась «пацанкой». И вот сейчас, рядом с этой маленькой девочкой в Розе стали просыпаться женские чувства. Ей хотелось прижимать девочку к своей груди, ласкать. Что-то теплое и радостное периодически ощущалось где-то «под ложечкой». В ней пробуждался материнский инстинкт. Александра поняла это и поначалу чуть было не заревновала. Потом очнулась.

Знаешь что. Роза, - как-то обратилась она к ней, - у меня завтра получка. Пойдем покупать тебе пальто. Твоё уже вышло из моды, да и выросла ты из него.
     Что правда, то правда. Пальто давно уже потерлось, не сходилось на груди, в бёдрах было тесновато и рукава почему-то укоротились. Роза стала замечать недостатки своего гардероба, но изменить ничего не могла. Поэтому старалась не выходить на улицу без дела.

Ой, тётя Шура, я и не знаю, что сказать. Неудобно как-то.
А ты и не говори. Пойдём завтра в магазин и выберем тебе, что понравится. Ты совсем взрослая девушка. Нужно себя показывать. Женщина не должна быть незаметной. Так что начнём с пальто, а потом ещё что-нибудь сообразим.

     Радости у Розы не было предела, она не могла ничего сказать и только обняла Александру и поцеловала её в щёку.

     Всю ночь Роза представляла себе, как будет выбирать пальто, думала, какой цвет ей подходит, какой фасон и заснула только под утро.
     На следующий день пальто не купили всё, что предлагалось в продаже было нескладым, некрасивым. У Роза от отчаяния навернулись слёзы. Светлые и радостные мечты рушились. Александра видела её горе и не знала, что предпринять.
А ну, давай-ка посмотрим полушубки. неожиданно для себя предложила она, хитро прищурив единственный глаз.
Да что вы, тётя Шура, они же дорогие! сделав круглые глаза, испуганно воскликнула Роза.-
Давай, давай. Один раз живём.
     Крашенный и постриженный под морского котика кроликовый полушубок так хорошо сидел на Розе, что она даже не стала его снимать и Александра попросила завернуть старое пальто.

     Отец молча стоял с укутанной в шубу Галиной и наблюдал со стороны всю сложную процедуру выбора и когда увидел, что дочь очень довольна и чуть не прыгает от радости, подошел к ней и сказал:
Теперь пойдём посмотрим тебе пимы. Твоя шуба хороший, но делает нехороший твои валенки.
Счастье, это момент, когда тебе на голову сваливается то, о чём ты и мечтать не мог. Когда по движению какой-то волшебной палочки недостижимое становится достижимым. В состоянии такого счастья Роза шла из магазина. Она прижималась носом к воротнику, чтобы втянуть запах обновки и запомнить его на всю жизнь. Разноцветные, мягкие и теплые пимы несли её над утоптанным снегом. Одно только обстоятельство растраивало счастливицу было уже темно и почти никто не видит, как по улице идёт очень красиво одетая девушка, никто не задержит своего взгляда на таких дорогих и красивых вещах, какими теперь владеет она.

     Зима в Ухте долгая, холодная. Солнышко восходит осторожно, как бы боясь застудить свою макушку и быстро прячется за горизонт, заметив, что ещё рано подниматься высоко. До апреля оно робко ходит вдоль линии горизонта, как разведчик просматривает освещаемое пространство и собирает силы к приходу весны. Весна тоже приходит на цыпочках, боясь отвоёвывать территорию у мощной властительницы льда, снегов, пурги и трескучего мороза. Весеннее тепло, продвигаясь с юга, упирается в зону вечной мерзлоты и в нерешительности топчется на месте. оглядываясь назад в ожидании помощи от лета. Так и приходят, порой, вместе весна и лето. За два-три дня бурый таёжный лес становится сначала прозрачно зелёным и вскоре шумит уже летней листвой.

     Роза устала от долгой зимы. Глаза затосковали от снега и жаждали зелени. Тело тоже просилось на свободу, хотелось скинуть зимние одежды и порхать лёгкой бабочкой под теплым солнцем. Александра позаботилась о её летнем гардеробе. Пара воздушных крепдешиновых платьев и босоножки на небольшом каблуке ожидали своего выхода на подиум. Долгожданное тепло пришло в первой неделе июня. Розе не хотелось возвращаться в Серпухов, её нравилось жить у отца, нравилось ухаживать за Галиной, нравилось учиться у Александры шитью и кулинарии, да и к ней все привыкли, поэтому разговоров на эту тему никто не начинал.

     С приходом тёплых дней Роза с Галиной чаще стали гулять по поселку. Её уже знали, как Харламову дочь, и звали полушутя Харламовной. Розу по началу такое обращение немного смущало, но быстро привыкла и поняла, что за этим кроется уважительное отношение к семье Муратовых. В действительности так это и было. Александра единственный и уважаемый доктор в поселке. Харлам иногда вспыльчивый, по справедливости, но добрый человек и добросовестный служака. Начальство его ценило, заключённые относились к нему с уважением, так как он никогда не позволял себе унижать кого бы ни было, да и к себе заставлял относиться соответственно.
     Однажды, во время очередной прогулки, возле Розы и Галины остановилась блестящая, цвета какао с молоком «Победа». Окно правой передней двери опустилось и в нём показался улыбающийся директор шахты Григорий Григорьевич.
Неужели Харламова дочь? - удивлённо спросил он.
Даже две. - гордо ответила Роза.
Тебя не узнать. Просто, красавица.
Ты посмотри, Фёдор. - обратился он к водителю. -  Какое сокровище, и спокойно ходит по улице. Не боится, что могут украсть.
     Водитель ещё раньше подал голову немного вперёд, чтобы лучше разглядеть Розу из-за мощной фигуры директора и поздоровался.
Здрасьте. кивнула она и обратилась к Галине - Поздоровайся с дядями.
Здравствуйте, дяди! - громко, чтобы перекричать шум автомобиля, выкрикнула девочка.
Вот молодец, пора тебя в пионеры принимать. - засмеялся Григорий Григорьевич.
Галинка гордо промолчала, очевидно не понимая смысла слов «принимать в пионеры». «Принимать таблетки» тут нет никакой загадки, а вот «в пионеры».
Хотите посмотреть, где работает ваш отец? спросил директор.
А разве это возможно?! - удивилась Роза. -  Там же зона.
С нами возможно. Правда, Федор?
Шофер улыбнулся и кивнул головой.
А как же обратно? - опомнившись, спросила Роза.
Не волнуйтесь, Федор вас привезёт.
     По правде сказать, Розе очень хотелось не столько побывать на шахте, сколько прокатиться на такой шикарной машине. В легковых автомобилях ей ещё не приходилось ездить. Усевшись сзади, она попросила разрешения опустить окно. Задние сиденья в «Победе» низкие и как бы откидывают пассажира немного назад для удобства во время долгой езды. Однако, Роза, пренебрегая удобствами, села так, чтобы её было хорошо видно в окне.

     Григорий Григорьевич и Харлам были друзьями по охоте. В этих краях охотились почти все мужчины и дружеские компании образовывались часто на этой страсти. Охотились почти профессионально, уходя в тайгу на несколько дней. Сообщество в таких условиях выявляет надёжность каждого в отдельности и способность к настоящей мужской дружбе. Терпеливые, трудолюбивые, честные и самоотверженные люди, как правило, определяются в жестких условиях. Слабак отставал и о нём забывали. Хардам и директор шахты не были слабаками. Знали об этом и дорожили дружбой.
     В этот раз Григорию Григорьевичу хотелось сделать приятный сюрприз Харламу, поэтому он взял его дочерей на шахту.
     Их пропустили через отдельные ворота, а не через те, к которым подходит дорога, ограниченная по обеим сторонам высоким забором из колючей проволоки. По этому корридору водят заключенных.
     Машина остановилась у здания управления. От производственной зоны эта территория отделялась высокой двойной колючей оградой, в которой имелась двойная калитка. Через неё офицеры и сверхсрочники охраны проходили в здание управления в офицерскую столовую, которая обслуживала и гражданских служащих.

Вы пока посидите в машине, - сказал Григорий Григорьевич, - а я пойду пойду позвоню вашему папеньке, чтобы побыстрей выходил на свободу. Уже время обедать.
     Он захлопнул дверцу автомобиля и скрылся в здании. Водитель, Роза и Галина остались на своих местах. После некоторой паузы Фёдор повернулся назад и спросил Розу.
А вы меня не помните?
Нет. А почему вы говорите со мной на «вы»?
Не знаю. Наверное от того, что мы ещё не познакомились.
Здрасьте.... Меня зовут Роза, а её -  она указала на девочку - Галинка, а вас Фёдор.
Вот и познакомились, - засмеялся Фёдор. - осталось только перейти на «ты».
Попробуем. Но вы мне кажетесь много старше меня и мне неудобно обращаться на «ты».
Ну вот, начали знакомство с комплиментов. - с досадой произнёс водитель не такой уж я и старый. Мне всего-то тридцать два года.
     Теперь Роза могла внимательней приглядеться и заметила, что Фёдор не выглядел на свой возраст. Его молодили чистые, стального цвета глаза и белые здоровые зубы. Лицо было немного бледным и из-за высокого лба и намечающихся спереди залысин казалось вытянутым. Нос длинный, правильный, губы чуть полные и крепкие, широкий подбородок. Он был широк в плечах, широкие ладони, пальцы длинные, тонкие. Говорил мягким баритоном.
Тридцать два! Это же так много. Я уже буду старухой в этом возрасте.
Неужели? Вот когда тебе будет столько же, сколько и мне сейчас, вспомни, пожалуйста, свои
слова. Тогда и поймёшь, какой я был молодой.
Это же ещё целых двенадцать лет ждать!
Они пролетят быстро.
Тебе тогда будет сорок пять. Будешь совсем старым.
Я никогда не буду старым. -  не переставая улыбаться, сказал Фёдор.
Это почему же? - нарочно удивляясь спросила Роза.
У меня душа молодая и останется такой до смерти моей. Ну, ты так действительно меня не помнишь?
Нет, откуда-же?
Я запомнил тебя, когда ты только приехала в Ухту. Я вас подвозил со станции. Помнишь?
Помню, что ехали с Григорием Григорьевичем, а тебя не помню. Темно было, наверное.
Может быть. Я и потом тебя несколько раз видел, как ты гуляешь с сестрёнкой.
     Галинка тихо сидела и внимательно следила за лицами разговаривающих. Они почему-то всё время улыбались или смеялись, хотя ничего весёлого и не происходило.
     Тут подошел директор.
Сейчас придёт ваш отец, а пока подождём его в столовой. Он не знает, что вы здесь.
Ой. Григорий Григорьевич, а можно мы подождём в машине? Розе очень хотелось, чтобы отец увидел её сидящей в «Победе».
    Директор понял и улыбнувшись сказал Фёдору
Закрой потом машину.
Хорошо. - кивнул Фёдор.
     Через пару минут из калитки вышли несколько военных. Среди них был и Харлам. Роза радостно помахала рукой из окна в его сторону, но он шел не обращая внимания и, когда подошел ближе, Роза окликнула его.
Пап!
     Харлам повертел головой в разные стороны, не понимая, откуда здесь может быть его дочь. Кто-то из сослуживцев направил его внимание на «Победу» и только тогда он увидел две улыбающиеся физиономии.
Ой, дочи! Как вы здесь оказались? - Заулыбался он и, вдруг, подозрительно посмотрев на водителя, спросил
Это ты, Фёдор, их привез?
     Водитель вышел из машины и только тут Роза увидела, что он был много выше отца.
Здравствуйте, Харлам Гайнулович. Это Григорий Григорьевич Вам сюрприз решил сделать.
Здравствуй, Фёдор. - отец протянул руку чтобы поздороваться и смягчить свою подозрительность.
Фёдор крепко пожал руку Харлама.
А я то думаю, что это директор мне звонила.
Тут вышел улыбающийся Григорий Григорьевич.
Вот, Харлам, получи своё наследство и покажи им, как тут у нас работают. Но сначала в столовую. Девчата, марш обедать! - весело скомандовал директор.
     Девчата с удовольствием начали уплетать столовскую еду. Аппетит нагонялся всеобщим процессом поедания. Роза незаметно обратила внимание на то, как ест Фёдор. Он сидел за столом прямо, подносил ложку к едва наклоненной вперед голове и посылал её в рот как-то очень аккуратно. Казалось, что его когда-то учили этому специально. Он ел изящно и с аппетитом. Роза, подглядев его манеру, заметила, как сама с шумом всасывает суп из ложки и сидит низко наклонив голову над тарелкой. Ей стало неловко и почувствовала, как краснеет. Она выпрямилась. Аппетит пропал.
     -  Что с тобой, Розик?-  спросил отец.
     -  Жарко, да и суп горячий. - обмахивая себя ладонями, тихо сказала она.
Фёдор посмотрел на неё и Роза поняв, что покраснела, смутилась ещё больше.
      - Что-то я есть не хочу, вот только компот выпью.
Ей хотелось вылить себе на лицо холодный напиток, чтобы погасить накатившееся смущение. Да и жарко тут. Я подожду вас на воздухе. Она встала из-за стола и направилась к выходу.
     На крыльце управления никого не было. Роза перевела дыхание и попыталась сообразить, что с ней произошло. Ей впервые стало стыдно, за то, как она ест.
     -  Тьфу ты, вроде ложкой ела, а как-будто лаптем. Срамота-то какая. - Вслух сказала она. Впервые за всё время пребывания у отца, она захотела закурить. У входа появился Харлам.
      - Что с тобой, доча?- спросил он
      - Да так… Уже всё прошло.
      - Прошло-то прошло, но Александра должен тебя посмотреть. - Озабоченно сказал отец.
     - Пап.
     - Что?
     - Дай закурить.
Отец попробовал вытаращить на неё свои впалые маленькие глаза.
Ты что, рехнулся? - как всегда, путая мужской и женский род, удивленно спросил он, между тем полез в карман за портсигаром.
На, протянул он папиросу, но чтобы никто не видел.
Спасибо, пап.
Роза прикурила и глубоко затянулась первой порцией дыма. В голове немного закружилось, сердце чуть замерло и затем начало биться ровно. Смущение таяло. Сделав ещё несколько затяжек, она бросила папиросу на газон.
 Всё. Пошли, а то что подумают. - сказала Роза отцу и они направились обратно в столовую.

     Так называемая шахта дочерям показалась неинтересной. Вместо шахты был глубокий карьер, из которого черпалась очень густая, почти твердая нефть. Розе быстрей хотелось вернуться в поселок. Шум моторов и охрана угнетали.

Директорская «Победа» ждала их возле управления. Отец не стал выходить через охраняемую калитку и попрощался с дочерями в зоне. Охранник вывел их и они, помахав отцу руками, пошли к машине. Роза почувствовала, что Фёдор наблюдает за ней и постаралась идти легко, независимо и равнодушно, но тут же поймала себя на мысли, что у неё появился какой-то интерес к нему. Равнодушия не получалось.
     Фёдор вышел из машины, чтобы открыть дверь. Он улыбался и светил почти всеми своими белыми зубами.
     - Ну что, посмотрели, как заключённые работают?
     - А я и забыла, что они заключённые - удивилась себе Роза.
     - Это хорошо. Значит не было жалости в глазах. Зеки не любят, когда их жалеют.
     - Откуда ты знаешь? - спросила Роза, садясь с Галей на переднее сиденье.
     - Знаю.
     - Сидел что-ли?
     - Потом когда-нибудь расскажу.  -  заводя машину и уже грустно, произнёс Фёдор.
     - Что значит, когда-нибудь? Ты так говоришь, как-будто мы теперь будем видеться.-  удивленно смотря на Фёдора, сказала Роза.
      - Мне бы этого очень хотелось. - Снова улыбаясь и внимательно смотря на дорогу, признался Фёдор.
      - Ишь ты… - улыбнулась и Роза.
Она произнесла эти слова как бы вызывая Федора на пустяшную игру с использованием легкомысленных фраз.
 А что, ты симпатичная молодая девушка...
      -     Ага, а ты красивый, неженатый. - с издёвкой перебила его Роза
       -    Неженатый, это точно.
       -    А чтож так? Невесты не было, что до сих пор в холостых ходишь?
       -    Времени не было.
       -    Учился что ли на водителя так долго?
       -    Да. Закончил один университет. Теперь вот на практике машину вожу. -  уже серьёзно ответил Федор.
       -     И сколько же ты там учился? - уже серьёзно, и понимая о чём идет речь, спросила Роза.
       -     Десять лет. И ещё пять лет практики.
       -     Ого! Выходит ты сейчас на практике? -  грустно спросила Роза.
       -     Выходит, так. - почти равнодушно ответил Фёдор.
     Машина подъехала к дому Харлама и остановилась. Розе не хотелось выходить. Не хотелось оставлять тяжесть от начатого разговора. Она не знала, что сказать, чтобы растворить неожиданно образовавшуюся неопределенность.
      -      Давай встретимся сегодня вечером. неожиданно предложила она. Фёдор удивлённо и одновременно ласково посмотрел на Розу и спросил
       -     А ты не боишься?
       -     Ещё не знаю. Посмотрим.... В восемь у клуба. Пойдёт?
       -     Пойдет. - почти не веря её словам, ответил Фёдор.
       -    Ну что, Галинка. Покатались и хватит? Пора и домой.
     В этот вечер за ужином Роза спросила:
 Тётя Шура, а вы могли бы одолжить мне на вечер вашу дамскую сумочку?
Конечно могу. Ты куда-то собралась? поинтересовалась Александра.
      -     Хочу сходить сегодня в кино.
      -     Одна?
      -     Одна. Фильм хороший, «Весёлые ребята».
      -     Может я тебе составлю компанию? - предложила Александра.
      -     Нет. - быстро отказала Роза и тут же, спохватившись, что выдала себя, пояснила - С кем же Галя останется? Вы уж завтра с папой сходите.
       -     Хорошо, хорошо. - заулыбалась понимающе Александра У тебя деньги-то есть?
       -     Есть, мне папка дал.
       -     Ты меня-то не выдавай. - оторвался от газеты Харлам. -  И смотри, осторожней. Я видел, как Фёдор тарашила на тебя глаза. Он мужик шустрая, умная, жаль, что политический. С кем угодно можешь гулять, только не с ним. сказав последние слова он вновь закрылся газетой.
       -      А что значит политический? - поинтересовалась дочь.
       -      Эта значит десять лет лагерей и пять лет высылка с лишением гражданских свобод.
       -      За что?
       -      Враг народа, вот за что. - не отрываясь от чтения ответил отец.
     Роза замолчала. Ей стало не по себе от услышанного и она почему-то представила Федора крадущимся с гранатой к закромам родины, чтобы нанести вред всему советскому народу.
Пап, - после некоторой паузы вдруг спросила она. - а убийцы, насильники, жулики и бандиты тоже враги народа?
Они просто преступники. Ты в кино собрался? - опустил газету Харлам.
 Да.
 Вот и иди. И никому не задавай таких вопросов.

     Фёдор ждал егу клуба в тёмно-сером двубортном костюме с широкими брюками и белой рубашке с воротником на выпуск. Он резко отличался от остальных не только одеждой, но и ростом. Роза ощутила себя очень маленькой, когда подошла к нему. Фёдор улыбался. Цвет костюма немного усиливал его бледность, а белизна рубашки подсвечивала его безукоризненно белые зубы.
      -    Здравствуй, Роза.- он протянул ей один цветок красной розы.
      -    Ух-ты! Спасибо. Мне никогда ещё не дарили цветов. - она взяла цветок левой рукой и подала ему правую - Здравствуй, Федя.
     Фёдор аккуратно, но сильно сжал протянутую руку в своей широкой ладони и не для того, чтобы поприветствовать, а чтобы удержать. Роза попыталась освободиться. Фёдор смотрел на неё
улыбаясь и не отпускал.
Если ты хочешь, чтобы я осталась здесь, отпусти - серьёзно предупредила она.
Извини, Роза. Порой во мне просыпается бес и пробует руководить. Если я сильно отвлекаюсь на кого-нибудь, он берет верх надо мной.
Не отвлекайся, пожалуйста, больше, а то я тебя к нему и отравлю.
      Федор отустил руку и, не меняя выражение лица, произнёс:
 У меня два билета на последний сеанс. Я могу пригласить тебя?
Спасибо, но я сама могу купить себе билет.
      -     Да, можешь, но тогда не получится приглашения.
      -     Ладно, приглашение принимаю, но не принимаю ухаживаний.
      -     Для начала отлично! - торжественно констатировал Фёдор.
      -     Ничего и не отлично. Мне просто неохота одной ходить в кино. - сказала Роза, одновременно демонстрируя и независимость, и каприз, и то, что она не впервые идёт с парнем в кино. На самом деле, всё обстояло не так. Она волновалась и была несколько напряжена и скована от того, что впервые идёт в кино с кавалером, к тому же с врагом народа. Боялась что-то сделать не так и сильно зависела от этой мысли. Каприз был только прикрытием её волнений.
     Роза не первый раз смотрела эту кинокомедию и во время сеанса давила в себе желание рассмеяться в тех местах фильма, где действительно трудно было удержаться без смеха. Чем больше она сдерживалась, тем больше приступы смеха распирали её грудную клетку. Наконец её прорывало и она начинала подхихикивать тогда, когда в зале уже никто не смеялся. Понимаятстранность ситуации, Розе становилось ещё смешней и она закатывалась уже сама над собой. Сначала Фёдор заражался от её хохота, а затем и весь зал начинал смеяться, как только услышит запоздалое подхихикивание. Сдерживаемый хохот прорывался с такой силой, что Роза висела на рукаве у Фёдора, чтобы не скатиться с сиденья Фёдор в это время рыдал от смеха. Зал вторил ему.

     Фильм закончился Зрители выходили из зала с заплаканными глазами и светло улыбаясь смотрели на странную пару. Роза старалась быстрей покинуть клуб.
     На улице было светло. Наступили белые ночи. В это время солнце совсем немного закатывается за горизонт и катится вдоль него до самого утра, освещая своими лучами северный небосвод.

У тебя очень заразительный смех, Роза.-  сказал Фёдор Я заранее приглашаю тебя на все будущие кинокомедии.
Не смущай меня, и так стыдно. Ржала, как дура.
Что ты! Без тебя ни я, ни зрители не получили бы такого удовольствия от фильма. Мне теперь очень хочется сходить с тобой на какую-нибудь драму.
Почему?
Надеюсь с твоей помощью разрыдаться, а то забыл, когда плакал последний раз
Да ну тебя. Хватит издеваться
Ничуть и не издеваюсь. Наоборот, я очень благодарен тебе за твой здоровый и искренний смех. Далеко не всем дано быть такими естественными, как ты.
Какая же я, если не такая, как все? спросила Роза.
Добрая и простая. Тебя ещё не коснулась необходимость приспосабливаться.
Много людей простых и добрых. Больше, чем злых.
Может быть. Однако жизнь такова, что заставляет нас приспосабливаться к тому, что нам не нравится и мы постепенно сами меняемся, меняем свою природу, а от этого становимся раздражительными, нервными, а затем и злыми.
Выходит и я буду злая, и ты?
Ну, я-то уже злой - заулыбался Фёдор. - и очень вредный.
А за что тебя посадили? - неожиданно спросила Роза и лицо её сделалось очень серьёзным и внимательным.
     Улыбка сошла с Федора Они шли по деревянному тротуару и некоторое время молчали. Затем Фёдор спросил.
А ты поверишь мне?
Не знаю. - ответила Роза.
Я тоже не знаю, за что у меня отняли мои самые лучшие годы и превратили их в кошмар, за что отняли родителей, сестру и друзей. - сказал Фёдор и печально посмотрел в глаза Розе Твоё право верить или не верить мне.
А ты мог бы рассказать немного подробней, чтобы я знала, но что можно верить, а во что нет? Понимаешь, -  начал Фёдор. - у меня уже выработалось какое-то неприятное чувство, что я всё время оправдываюсь. Тебе никогда не приходилось доказывать людям свою невиновность?
Приходилось. Один раз, в шестом классе, у одного из учеников пропал из сумки кусочек хлеба. Была война, есть хотелось всем. Учительница выстроила весь класс и каждого по отдельности спрашивала: «Ты своровал хлеб у своего товарища?». Я не брала чужого, но готова была сгореть со стыда, что меня подозревают, и с ужасом ждала, когда спросят меня. Не знаю, как не расплакалась. Помню сильную обиду. Школу возненавидела. А ещё раз в тысяча девятьсот сорок шестом году, когда голодуха была, я продавала морс на вокзале. Меня тогда милиционер схватил и обозвал «шлюхой вокзальной». Мне хотелось его убить от обиды. На всю жизнь запомню эту красную физиономию. -  с гневом закончила Роза.

Да, обидно. Теперь представь, Роза, что тебя бьют до тех пор, пока ты не признаешься в том, что не делала. Бьют так, что думаешь, уж лучше сказать, что это именно я своровал хлеб у своего товарища, или, что я действительно «вокзальная шлюха». - Фёдор немного помолчал. - Мне тоже было обидно и поначалу хотелось убить всех своих мучителей. А потом смирился, но не признался, в чем меня обвиняли. Кто не выдержал получили «вышку». Меня обвинили как соучастника и дали десять лет плюс пять высылки.
За что же? Я так и не понимаю. - Уже с ноткой сочувствия спросила Роза.
Как говориться, если бы знали за что, давно бы расстреляли. - с ироничной улыбкой ответил Фёдор и продолжил.
      -    Я тогда учился в политехническом институте на втором курсе. Мне ещё не исполнилось двадцати лет. Ночью пришли в дом с ордером на мой арест. Всё перевернули, ничего не нашли, но меня увезли. В эту же ночь начались допросы. Сначала спрашивали, что я знаю о своих друзьях по институту. Кто они, да чем занимаются. Затем обвинили меня в участии в какой-то молодёжной подпольной организации. Стали перечислять имена моих друзей, о которых раньше спрашивали, как о членах тайной группы и предложили подписаться в протоколе, где были мои показания в том, что я и все перечисленные мной лица, вели пропагандистскую работу с целью подрыва государственного устройства. Предупредили, что отпираться нет смысла, так как мои товарищи уже во всём признались и указали на меня, как на члена подпольной организации. Можешь себе представить моё удивление? Я даже членом комсомола никогда не был, а тут, вдруг, как подпольщик-провокатор. Сначала я воспринял эту нелепость, как бред ненормального, говорившего меня и моих сокурсников, и надеялся, что скоро придёт прояснение, всё встанет на свои места и я вернусь домой, в институт. Однако, допросы продолжались каждую ночь. Со мной уже обращались как с настоящим врагом и заставляли подписать показания на себя самого и на моих друзей. Доставалось мне крепко, но я ничего не подписал, хоть мысли лезли в голову вот подпишу, и весь кошмар прекратится. В том же духе меня и обрабатывали по всем бокам. Может быть я бы и смалодушничал, подписался бы в том, что не делал, но меня как-то предупреждала моя сестра, она следователь прокуратуры, что дознавателю, если нет прямых улик, нужны признания подозреваемого. Я хорошо это запомнил.
         -    Так существовала ли на самом деле эта подпольная организация? - недоумевая спросила Роза.
         -     Может и существовала, откуда я знаю. Зря, вроде как, не расстреливают.- спокойно сказал Фёдор, как будто к нему эти события не относились.
         -      А как же твои родители, как они восприняли всё это?
         -     Не знаю, а теперь и знать не хочу. Ни одного письма, ни одной весточки ни от кого. Наверное отказались от меня, как от чумного, чтобы самим не пропасть. Я и после срока ещё писал и отцу с матерью, и сестре. Тишина. Я для них не существую.
         -       Какая же несправедливость тихо сказала Роза.
         -      Да, от этой несправедливости по-началу и жить не хотелось. Потом, когда пришел в зону, увидел, что таких, как я, больше половины. Знаешь, Роза, от понимания того, что ты не одинок в своём несчастье, стало легче. Я стал терпеть, как все. В этом мире, к сожалению, всё несправедливо. - смотря в глаза Розе, вдруг констатировал Фёдор Я это понял, когда попробовал посмотреть на весь окружающий меня мир не по сторонам, а немного сверху, как посторонний наблюдатель. Посмотри сама везде сильный поедает слабого. На этой удивительной справедливой несправедливости держится жизнь на Земле. Другого закона нет.
         -     Для животных может и нет, - робко произнесла Роза -  а как же мы, люди? Неужели и мы, как животные?
         -     Порой мне кажется, что мы хуже животных. - сказал Фёдор - У тех хоть природные законы и сложившийся порядок, а мы сами придумываем себе новые правила, чтобы издеваться друг над другом. Вспомни, война-то какая прошла. За что люди друг друга убивали? Кто разрешил и даже заставил убивать подобных себе.
         -     Так то ж фашисты...
         -     Фашисты, коммунисты, рабочие, колхозники, сапожники, плотники. Какая разница, кто разрешил убивать друг друга? Сами себе и разрешили, потому что люди. Позаимствовали жестокость и ещё свою напридумывали, более изощрённую.
     Роза впервые в жизни вела подобный разговор. Она никогда не задумывалась над такими проблемами. Те, кто раньше были рядом с ней, говорили только об обыденном, никто не заглядывал глубже того, что виднеется на поверхности. День он и есть день, ночь есть ночь, а то, что это происходит из-за вращения Земли какая разница от того. Главное холодное и теплое, солёное и сладкое. Сиди в своей норе и созерцай, люби, наслаждайся, размножайся, а если позовут осуждать или убивать кого-то, то за тебя уже подумали - иди и ненавидь. Роза почувствовала, что она поднимается как бы на цыпочкак и увидела огромное поле, свет и тьма, где таких, как она, много и все сидят жуют что-то, за кем-то ухаживают, что-то строят. Какое-то жизненное, необходимое и элементарное движение вокруг и не более.
         -     Знаешь, Фёдор, я только что почувствовала себя очень маленькой и очень схожей со всеми остальными людьми. Мне не хочется быть такой, как все. - сказала Роза задумчиво и как бы удивляясь самой себе. Даже не так, она искала подходящие слова. -  Мне не хочется, чтобы мои дни были бы одинаковыми, как у всех.
       -      Тебе кажется, что дни у всех одинаковые. Ты просто ещё не пригляделась. На самом деле, у каждого своя внутренняя жизнь со своими страстями. Каждый человек это целый мир, но не все это понимают и многие не задумываясь подчиняются общему движению. Как овцы в стаде.
Фёдор говорил и внимательно смотрел на Розу. Ему было приятно, что она откликается на его мироощущение и миропонимание.
     -     Вот-вот, теперь я поняла. Я не хочу быть овцой. - категорично объявила Роза.
     -     Я тоже не хочу быть бараном. - засмеялся Фёдор.
     -     Не издевайся, я хотела сказать, что хочу быть человеком.
     -     А кто же ты, Роза? - ещё пуще рассмеялся Фёдор.
     -     Да ну тебя и сама тоже рассмеялась.

     Не хотелось идти домой. Хотя, Роза понимала, что домашние уже беспокоятся Фёдор говорил с ней как с равной и она чувствовала себя от этого старше и умнее, ощущала какое-то самоуважение. Ей было интересно слушать Фёдора, потому что его речь была проста, доходчива, приятна восприятию и побуждала к осмыслению по-новому самых элементарных понятий о жизни. Складывалось впечатление, что Фёдор подставил ей какую-то ступеньку, встав на которую мир стал казаться несколько другим сложней и интересней.
     Домой она вернулась одухотворенной. Никто ещё не ложился спать. Отец читал газету, а Александра что-то зашивала. Посмотрела на Розу и, заметив перемены, улыбнулась, но ничего не сказала. Харлам хотел было что-то высказать, но Александра перебила его
Давай спать, старый. Не ворчи.
      -    Хоть цветок-то в воду поставь, завянет. - сказал Харлам и сложил газету.

                2

      Кто знает, как сложилась бы жизнь Фёдора и многих его сверстников, не приди в семнадцатом году к власти большевики. Однако, очевидно, что судьбы некоторых не были бы столь драматичными.
В нормальном государстве, а Россию перед Первой Мировой войной с натяжкой можно было отнести к таковым, существуют условия, при которых никто не мешает человеку быть тем, кем он желает быть. Средний класс существовал и он был основным среди претендентов жить лучше, повышая своё образование. Хочешь учиться - пожалуйста, сеть государственных и частных учебных заведений предоставит тебе место. Не желаешь получить образование можешь посвятить себя чему угодно, от созерцания потолка, до головокружительных авантюр. Были бы деньги. Не имеешь денег - пробуй зарабатывать. Если Бог дал тебе такие способности, будешь богатым. Не дал - довольствуйся тем, что имеешь. Всё просто и чётко определено потребностями и способностями каждого члена разношерстного общества. Государственный аппарат в такой стране следит только за тем, чтобы ничто не нарушало течение устоявшейся жизни, не вмешиваясь при этом в судьбы граждан и не навязывая им лишних условий, кроме налоговых и моральных. Таков порядок в нормальном государстве, которое само живёт и не мешает своим гражданам.
     Большевики принесли в мир новую систему государственного устройства. Граждане стали служить новой государственной идеи, подчиняться новым законам. Они стали деталями мощной, жесткой машины, которая не терпела и выискивала  в себе всякого, кто мало-мальски мешал набирать обороты нового механизма. Страна должна была быть единым организмом для решения высоких задач построения нового бесклассового общества. Тот, кто думал и (не дай Бог) жил по-другому, считались подозрительными и неприемлемыми. Все шагали в ногу. Кто сбивался, бывало и затаптывали.

Люди часто слепы и самообманчивы. Многие живут свою жизнь, как бы плывя на чужом корабле и порой не интересуясь, кто там у штурвала. Плывём. да и плывём, а если шторм, то наш верный и надёжный капитан со своими помощниками справятся. Ну и пусть, что половину людей смыло очередной волной. Лишь бы войны не было. Смотреть, куда тебя везут не обязательно и даже вредно слушай, что говорят сверху и радуйся успехам. Чуть голову приподнимешь, глядишь и тебя волна накроет, а то и сбросит. Сиди и не дёргайся.

Фёдор был не из тех, кто сидел, пригнув голову. Он был любопытен, подвижен и умён. В нём смешались русская кровь трудолюбивого, смекалистого и упрямого отца с кавказской кровью терпеливой и гордой матери.

Отец Фёдора, Дмитрий, был родом из городской трудовой семьи. С детских лет начал плотничать и приносить в семью свой посильный вклад. В начале столыпинских реформ организовал стоительный кооператив и начал разъезжать по стране с выполнением различных подрядных работ по строительству домов, амбаров, ферм. Однажды, работая где-то под Махачкалой, приглядел симпатичную горянку и по окончании работ выкрал её и увёз к себе в Екатеринбург. Нужно сказать, что воровать невест в те годы было явлением почти нормальным. Воровали не только на Кавказских горах, но и на Уральских. Невеста была не против. Звали её Фаина. Поселилась молодая пара вначале у родителей, но вскоре Дмитрий построил свой собственный дом. Родилась дочь. Анастасия, очень похожая на мать, черноволосая, белокожая и кареглазая. Дело в кооперативе шло неплохо, но прочно укрепиться помешала Первая Мировая война. В 1914 году Дмитрия забрали в кавалерию умеешь махать топором, сможешь и саблей. Махать саблей долго не пришлось. Плен. Лагерь для пленных, где иногда кормили селёдкой и не давали долгое время пить. Потом Германия. Здесь Дмитрий какое-то время работал как военнопленный в семье богатого немца, но вскоре бежал. Пробирался через Польшу и прибыл в Россию накануне Февральской революции. Страна была неузнаваемая и бурлила недовольством существующей власти. Вскоре пришло Временное правительство. Порядка от этого не прибавилось, а наоборот, стало ещё хуже. Все ждали непонятно каких перемен и они пришли. Власть взяли большевики. Точнее, не взяли, а подняли с земли. Был полный межпартийный разлад в Госдуме и среди Временного правительства. Солдаты и матросы возвращались с фронта в дезорганизованную страну.
     Кооператив у Дмитрия не действовал. Приходилось подрабатывать плотницким ремеслом у кого придётся. Но становилось всё хуже и хуже. Грянула гражданская война. Дмитрий пошел в Красную Армию лозунги у большевиков были конкретные и жесткие. Время требовало того. Вскоре родился Фёдор. Пока отец в очередной размахивал саблей в Конной Армии, возможно, вместе с молодым Харламом, Фаина кое-как перебиваясь, растила Анастасию и маленького сына.
     Фёдор, в отличии от сестры был весь в отца -  русоволосый, сероглазый и более подвижный. В трудные годы гражданской войны и разрухи Анастасия, ещё совсем ребёнок, вынуждена была управляться по дому. На её маленькие плечи ложилась забота о Фёдоре, пока мать подрабатывала на еду.
     Красная Армия прошлась с красным флагом по всей территории России и Дмитрий вернулся домой усталым победителем. Вскоре родился последний сын Богдан. Имя отец ему дал в честь того, что выжил на двух войнах «Богом данный». Однако последнему ребенку не суждено было долго пребывать на этой земле в четыре года он умрёт от пневмонии. Бог дал Бог взял. Что поделаешь.
     Светлая и счастливая жизнь, за которую дрался Дмитрий, так и не приходила. Вместо неё были тяжелый труд, жалкая зарплата, которой хватало от получки до получки. Работали оба, и жена и он.  Дети учились хорошо и отец решил, что они должны учиться и выйти в люди. Анастасия закончила школу и поступила на юридический, Закончила его и вскоре вышла замуж за бывшего сокурсника Молодые супруги начали свою работу в органах прокуратуры следователями. Фёдор к тому времени ещё ходил в школу и гордился сестрой, когда та была студенткой и ещё больше, когда стала следователем. Анастасия была для него настоящим авторитетом. Поначалу Фёдору даже захотелось учиться в юридическом. Он начал глубже изучать историю, интересоваться международным правом, но сестра отговорила его. Она уже вкусила реальной жизни и осознала, как далека действительность от той романтики, которую она ждала от своей профессии. Уже начинали искать врагов народа. Кто-то не вписывался в новый единый государственный механизм.
     Анастасия быстро поняла, что такое Советское государство и встроилась в её систему.
     Фёдор поступил в политехнический институт. Учёба его продлилась совсем недолго. Пришёл тысяча девятьсот тридцать седьмой год.

    Он отбыл в лагерях полных десять лет и высылка ему предназначалась в городе Ухте. Государство в этом случае позаботилось о своём “негражданине” и направило Фёдора в распоряжение Ух тнефти. Он был неплохим механиком. Техника ему давалась легко и уже в лагере он был приставлен к мастерским по ремонту тракторов, вездеходов, авто. Здесь Федор и научился водить всё, что приходилось чинить.
     Теперь он работал и механиком, и шофёром в гараже так называемой шахты и числился для местных органов внутренних дел, как ссыльный без права гражданства. Жил Фёдор при гараже в небольшой бытовой комнатке и практически всегда находился под рукой у начальства. Директор шахты, Григорий Григорьевич, сразу оценил Фёдора и относился к нему с уважением, но и с осторожностью. Всё-таки политический. Правда не столько верил в его враждебность в отношении государства, сколько опасался за себя. В своё время он сам едва удержался на воле. Пока не началась война, каждую ночь ждал, что за ним придут. Небольшой страх остался и по сей день. Поэтому, не смотря на уважение к незаурядному, умному человеку, Григорий Григорьевич предпочитал не вдаваться в какие-либо рассуждения с Фёдором и ограничивался отношениями «строгий начальник хороший подчинённый». Да и сам Фёдор, после освобождения из зоны, старался не иметь контактов с кем-либо, тем более, с начальством. Он чувствовал, что его остерегаются, к тому же выработалась лагерная привычка не навязываться в друзья, особенно к начальству.
     Фёдор быстро приспособился к своему жилью в бытовке, научился готовить еду, стирать одежду, гладить. Нужно сказать, что последнее ему удавалось. Даже в машине, когда возил директора, Фёдор выглядел ухоженным и аккуратным. Зарплаты, хоть и небольшой, хватало, чтобы нормально есть и поддерживать свой гардероб в соответствии со временем года и тогдашней модой.
     Первая из девушек, на кого Фёдор обратил внимание, оказалась Роза. Она понравилась ему ещё в тот вечер, когда подвозил её и Харлама с вокзала. Роза с такой любовью прижималась к отцу, что Фёдор неожиданно ощутил, как в нём просыпается чувство нежности. Чувство нежности вообще, а не лично к этой незнакомой девушке. Похоже, в этот момент он начал оттаивать после долгих лет терпения и обиды.

     Роза не замечала его, а он никак не мог найти повода, чтобы обратить на себя внимание. Сколько раз Фёдор с директором и без него медленно проезжал мимо прогуливающихся Розы и Галинки, но ни разу не решился остановиться и заговорить. Может быть Григорий Григорьевич заметил его пристальный взгляд в сторону Розы и, не удержавшись сам однажды предложил затормозить и провоцировал знакомство. Как знать, мы часто играем в чужих судьбах определённую роль, даже не подозревая, что сиюминутное желание сделать какое-то действие, может оказаться началом больших перемен в жизни знакомых, малознакомых и незнакомых нам людей. Что это? Случайности? Но ведь часто случайности происходят закономерно. Значит они уже не случайности, значит они нужны, чтобы осуществить закономерное движение событий. И как бы мы не сопротивлялись действиями или бездействиями, случайности выведут нас туда, куда предназначено.

     Фёдор ждал очередного свидания. Он почувствовал необходимость быть рядом с Розой. Ему приятно было видеть глаза, в которых вспыхнул искренний интерес к тому, что он говорил. Её глаза притягивали и он хотел заслужить ещё большего внимания к себе, чтобы не потерять, то что становилось ему дорогим.
     Роза тоже торопила время очередной встречи. Она уже несколько раз почти дословно вспоминала весь последний разговор и ждала новых слов.
     Наконец этот день наступил. Фёдор стоял в том же месте, где и в первый раз. Он был одет так же, но на голове была широкополая шляпа под цвет костюма. Очень необычно для этих мест. В шляте он выглядел иностранцем. Фёдор ощущал на себе взгляды людей, но относился к этому спокойно. Он демонстрировал свою независимость. Розу несколько испугал его необычный вид, но в тоже время было приятно, что ко всему этому она имеет непосредственное отношение.
      -     Здравствуй, Роза. -  Фёдор, как и раньше, протянул ей едва распустившуюся красную розу.
      -      Здравствуй, - тихо ответила она и взяла цветок. - Ты ставишь меня в неловкое положение. Я дожна объяснять дома, откуда у меня цветы.
      -      А ты скажи, что по дороге нарвала. - полушутя предложил он.
      -     Нарвала-наврала. Где ты видел, чтоб здесь розы росли?
      -     Как где? - Искренне удивился Фёдор.      -  Вот, передо мной очень хороший экземпляр. - Он весело смотрел на Розу и был доволен удавшимся комплементом.
      -     Спасибо. - поблагодарила она и спросила -  Куда пойдем?
      -     Куда тебе захочется, туда и пойдем. Может в кино?
      -     Нет, в кино не хочется. Давай погуляем.
      -      Давай погуляем. - согласился Фёдор и осторожно добавил -  Мне, честно говоря, приятней с тобой разговаривать и смотреть на тебя, чем на белую простынь с бегающими по ней тенями.
      -      Ты сегодня какой-то необычный, чем-то на иностранца похож.
      -     Так я и есть иностранец. - засмеялся Фёдор - Я же не гражданин этой страны.
      -     Слушай, а и правда. Где же твоя страна? - смеясь спросила Роза.
      -     А вон она. Федор показал пальцем на виднеющиеся вдалеке сторожевые вышки лагерной зоны. - Видишь, там пограничники с автоматами стоят?
     Роза перестала смеяться и они отравились от клуба в безразличном для них направлении.

     Посёлок Нижний, состоял из  небольшой жилой, промышленной и лагерной зон. Особенно не разгуляешься. За двадцать минут можно не спеша обойти всё, исключая шахту. Почти со всех сторон к нему прилегал лес, который в летнее время кишит мошкой и комарами. Прогуливаться по нему можно только в накомарниках. Да и в самом посёлке этих насекомых хватало, поэтому Роза шла, обмахивая периодически голые ноги и руки.
     Шли молча. Роза не знала с чего начать, а Фёдор не хотел начинать разговора. Ему было приятно просто идти возле молодой девушки. Он наблюдал за её походкой, за её движениями, изучал взглядом её фигуру и всё ему нравилось в ней.
Роза, - неожиданно начал Фёдор - а зачем у тебя татуировка на руке?
     Роза автоматически прикрыла руку.
      -     Так, мода была. У нас вокзальские все накололись. Я вот, дура, тоже....
       -    Извини, ты не дура. Ты просто поддаёшься влиянию. В лагере тоже есть такая мода. Нужно стараться быть самим собой. Быть как все, легко. Быть независимым, не поддаваться влиянию, значит сохранить своё собственное лицо. Это часто очень трудно сделать, окружение заставляет тебя быть таким же, как и оно.
      -      Так ведь от тебя отвернуться люди. - возразила Роза.
      -      Правильно, отвернуться недостойные, а те, кто с тобой вровень, потянутся к тебе.
      -      Получается, я могу стать выше тех, с кем была раньше? - почему-то защищая ещё неизвестно что, спросила Роза.
      -      Если ты выросла, то действительно, стала выше. А если не выросла, но начала подпрыгивать и становиться на цыпочки с поднятым носом, то останешься одна. Оторвёшься от подобных себе и никогда не найдёшь настоящих друзей.
       -      А у тебя есть друзья?
       -      Были до лагеря. И в лагере я нашел хорошего товарища. Он румын. Из Молдавии. Надёжный человек. Недавно получил от него письмо из Ужура. Это где-то под Красноярском. пояснил Фёдор У него в этом году закончился срок и теперь начал тянуть свою пятилетку на высылке.
       -      Так он тоже, как враг народа?
       -      Какой он враг народа, Роза? Он обыкновенный человек, только вопросов много задавал. Ненужных. - С сожалением сказал Фёдор и ласково посмотрев на Розу добавил
      -      Я так хочу, чтобы ты была самостоятельной.
      -      Я и так самостоятельная. - возразила Роза.
      -      Разумеется, - заулыбался вновь Фёдор.
     Они остановились.
Ты очень самостоятельная в жизни, но ещё зависимая от влияния более сильных и хитрых. Хорошо, если это влияние тебе идёт на пользу, а если во вред...? -  и добавил - Необходимо иметь собственное мнение, а не пользоваться чужим.
     Фёдор взял в обе руки руку Розы, на которой была татуировка, повернул её ладонь вверх и нежно поцеловал в подушечки пальцев. Роза хотела выдернуть руку, но Фёдор удержал, прижимая её ладонь к своей щеке.
      -      Ты удивительно молода, и я так хочу, чтобы твоя жизнь была полной и счастливой.
     Фёдор внимательно смотрел Розе в глаза, стараясь найти в них участие, но она избегала его прямого взгляда и, не зная как поступить, прошептала неуверенно
       -      Не нужно. Федя.
    Фёдор вдруг обнял её правой рукой и поцеловал в губы. Роза не успела сообразить, чтобы что-то предпринять, как ощутила страстный и в тоже время очень нежный поцелуй, от которого закружилась голова, сами собой закатились и закрылись глаза, ноги обмякли. Она куда-то проваливалась. Фёдор почувствовал, что Роза может упасть и прижал её к себе. Она вдруг очнулась и в тот же миг упёрлась локтями в грудь Федора.
     -     Ты что, с ума сошёл? - испуганно выпалила она, хотя уже поняла, что с ума сходит она. -  Спокойно. Пожалуйста, дыши ровно и не прикасайся ко мне, а то я закричу. уже воинственно добавила Роза
     Фёдор понял всё. Он поддержал её под локти и отодвинулся на безопасное расстояние.
     -      Ух ты! Сколько в тебе силы-то. - сказал он восхищённо. Сердце его тоже сильно колотилось. - Я сделаю всё, что ты скажешь. поднимая руки вверх и светло улыбаясь, произнёс Фёдор.
     -     Пожалуйста, больше никогда так не делай. -  попросила она, постепенно приходя в себя
     -     Никогда-никогда? - засмеялся Фёдор.
     -     Никогда. - Без иронии и серьёзно заявила Роза.
     -     Тогда продолжим нашу прогулку.
     -     Да, пойдём. сказала она. - но ноги ещё не слушались. - А лучше давай посидим где-нибудь. - оглядываясь по сторонам, попросила Роза.
    Они находились на окраине посёлка. Здесь было что-то вроде места отдыха. На толстой ветке старого тополя висели качели, рядом, паралельно друг друга лежали два ствола таких же старых деревьев, используемых вместо скамеек, а между ними в нескольких местах были видны следы от костров. Молодые люди устроились на импровизированные сиденья. Роза сидела справа от Фёдора и молча обмахивала цветком ноги. Комары донимали. Фёдор снял пиджак и набросил ей на плечи. Некоторое время они оба сидели и молчали. Сердце Розы постепенно приобретало нормальный ритм и ей вновь, как неделю назад, остро захотелось закурить.
     -     Ты не куришь, Фёдор? спросила она.
     -     Нет, никогда не имел этой привычки.
     -     А мне сейчас так хочется затянуться. - мечтательно произнесла Роза.
     -    Ты что, куришь? - спокойно спросил Фёдор.
     -    В Серпухове курила, а здесь стесняюсь.
     -    У вас не город, а зона какая-то. Курят понимаешь, наколки делают. Я не хочу, чтобы ты туда возвращалась. -  Полушутливо, полусерьёзно произнёс Фёдор.
     -    Обычный город, как все. Никак здесь посёлки, да зоны. У нас, правда, тоже есть тюрьма. Одна, большая. Похожа на кремль.
     -    Розик, - ласково, но серьёзно обратился Фёдор. -  Ты больше, пожалуйста, никому не говори, что ваша тюрьма похожа на кремль. Могут не так понять. Потом долго будешь объясняться. - и чтобы уйти от темы спросил:
     -     В Серпухове живет твоя мама?
     -     Мама, две сестры и брат. Старшая сестра, Аня, техникум заканчивает. Она у нас умная. Младшая, Галина, в школе, а Вовка, ему шестнадцать лет, уже пошел работать трактористом.
     -    Значит, один помощник у мамы?
     -    Сейчас, да. Раньше я помогала. Работала на «десятке».
     -     Где-где?
     -     На «десятке». Это завод «Десять лет Октября». Там и мама моя работает. - объяснила Роза, стараясь прикрыть ноги от комаров пиджаком.
     -     Кем же ты работала? - спросил Фёдор.
     -     Револьверщицей. Пять лет у токарного станка простояла.
     -     Тяжело?
     -     Привыкла. Сначала было интересно, потом тяжело, затем надоело, а уж после привыкла.
     -     Дай мне посмотреть твою ладонь. -  попросил Фёдор.
     Роза протянула ему левую руку и спросила:
     -     Что ты на ней хочешь увидеть?. Почти темно.
     -     Я хочу её почувствовать. - сказал он и нежно провёл своими пальцами по её ладони.
    Роза уже не пыталась отдёрнуть руку, она впервые в своей жизни с трепетом, радостью, любопытством и осторожностью принимала мужскую нерастраченную нежность.
    Так они сидели долго. Подаренный цветок с едва распустившимся бутоном лежал рядом и ожидал своего настоящего цветения.
 Мне пора. Федя. - наконец сказала Роза - Дома уже волнуются.
      -     Я не хочу, чтобы ты уходила. тихо произнёс Фёдор.
      -    Я тоже не хочу..., но нужно.
     Они встали. Роза взяла цветок и они медленно пошли. Он так и держал её руку, боясь не найти больше момента, чтобы хоть немного быть ближе к ней. Возле дома он прижал руку к своей груди и потянулся было поцеловать в губы, но Роза подставила ему цветок. Фёдор медленно закрыл закатывающиеся глаза и нежно поцеловал чуть распускающиеся лепестки. Она неожиданно поцеловала его в щёку и быстро побежала к двери.

                3

Короткое северное лето близилось к концу и холодные ночные туманы всё чаще опускались на едва прогретую землю. Зелёная, буйная трава холодной росой оплакивала уходящее тепло и быстро засыхала Всё чаще и чаще осень холодным дыханием проникала глубже к югу, принося дожди, а затем пронизывающий ветер в клочья разрывал тучи, распахивая холодное небо. Лето заметно отступало, отдавая осени свои календарные дни.

     Свидания Розы с Фёдором приняли систематический характер и каждый раз приближали молодую пару всё ближе и ближе к той самой развязке, из-за которой Бог изгнал Адама и Еву из райских садов на суровую землю.
     Харлам знал об увлечении своей дочери, видел как в ней пробуждается любовь и несколько раз пытался объяснять Розе, что серьёзные отношения с бывшим политическим заключённым не сулят ничего хорошего ни ей самой, ни их будущим детям и, кроме того, навредят служебным отношениям самого Харлама. Однако Роза жила уже в другом мире и заботы отца нисколько не тревожили её сознание. Харлам это понял и решил действовать по-своему.

     Была уже глубокая осень. Начались первые настоящие морозы. Поздним вечером Роза с Федором вышли из кинозала и медленно пошли в направлении дома. Вдруг из темноты к ним навстречу, и явно преграждая путь, шагнул мужчина лет двадцати пяти, среднего роста, среднего сложения. На нём было короткое двубортное серое осеннее пальто с маленьким поднятым воротником, на голове, явно не по погоде, кепка с пуговицей на макушке, а на ногах хромовые сапоги в гармошку. Свет фонаря слабо освещал его слегка припухшее полувосточное бледное лицо. По манере держаться можно было определить, что он из блатных. В посёлке все друг друга знали. Этот человек был явно не местный.
Угости папироской, корешок обратился он с вызывающей усмешкой к Федору.
У Розы от предчувствия чего-то нехорошего заныло в желудке и сковало ноги. Она посмотрела по сторонам и, заметив в темноте еще какие-то фигуры, прижалась к Фёдору.
Не курю, и тебе не советую. Здоровье будет лучше. - совершенно спокойно сказал Фёдор
А мне хватает. Даже на твою кралю могу немного потратить.
      -     А ты не боишься, что за эти слова я твой горшок могу вместе с кепкой помять? - делая шаг вперед и отстраняя Розу в сторону, спросил Фёдор.
     Сзади подошли ещё четверо и Фёдор, не оборачиваясь, левым локтем с силой ударил в лицо одного из подошедших и мгновенно, как бы оттолкнувшись от разбитого носа, кулаком нанёс сильный удар в челюсть блатному в кепке. Первый схватился за нос и, треся головой, старался придти в себя, второй повалился в снег. Трое набросились на Фёдора и стали колотить, как могли. Фёдор, не обращая внимания на удары, схватил одного за грудки и, быстро притянув к себе, резко ударил лбом в переносицу. Что-то хрустнуло. В это время очнулся блатной и сзади набросился на Федора и сбил его с ног. Роза оцепеневшая стояла в стороне, и заметила как он быстро залез в карман Фёдору и только подумала, что за кошельком, как раздались милицейские свистки. Нападавшие мгновенно растворились в темноте, а Фёдор оказался один среди окруживших его милиционеров. Роза бросилась к нему с криком:
      -  Федя, они что-то вытащили из твоего кармана!
Фёдор сунул руку в карман пальто и с удивлением вынул оттуда нож. Милиционеры, отбросив Розу, мгновенно набросились на него, повалили, завели руки за спину и прижали лицом в снег.
      -   Отпустите меня. Мне подложили нож. - прохрипел Фёдор.
      -   Теперь можешь что угодно говорить своё всё равно получишь. сказал один.
     Фёдора подняли. До Розы начало доходить, что произошло что-то ужасное, непоправимое, нелепое. Она вновь бросилась к Фёдору, вцепилась в него и рыдая обратилась к милиционерам:
     -     Дяденьки, он не виноват! На нас напали! Он не виноват! Отпустите его, пожалуйста! Дяденьки, миленькие!
     Милиционеры с трудом отцепили её и повели Фёдора в здание поселкового совета, где находилось районное управление внутренних дел. Роза шла за ними и всю дорогу плакала и умоляла опустить его. На пороге поселкового совета Фёдор повернулся к Розе и успел сказать:

Не плачь, Розик. Со мной всё ясно. Забудь обо мне.
     Его втолкнули в дверь.

     Срок Фёдору накрутили по полной программе. Учли и драку, и ношение холодного оружия, и то, что все «преступления» были совершены в период отбывания высылки. Всего вышло семь лет лагерей строгого режима и отправили его из Ухты ещё дальше на север, в Инту.
     Горе Розы было неизмеримым. Помочь Фёдору она ничем не могла. На свидания к нему не пускали и её даже не вызвали в качестве свидетеля на закрытый и скорый суд.
     Харлам видел, что дочь страдает, но надеялся, что скоро всё пройдёт, забудется и начнётся нормальная жизнь, в которой Роза найдёт себе достойного жениха, а там глядишь и до внуков недалеко. По правде сказать, ему тоже было жаль Федора. Однако будущее Розы было для него дороже и он успокаивал себя тем, что взял грех на душу только из-за благополучия дочери.
     Александра искренне сочувствовала Розе, утешала её, но понимала, что разделить горе такой разлуки вряд ли кто сможет.

     Прошел год, как Роза приехала к отцу. Галину и в эту зиму решили не отдавать в детский сад, несмотря на то, что в последнее время она окрепла, подросла и почти не болела. Пребывание с Розой ей явно пошло на пользу. Роза с большой любовью ухаживала за своей сестрёнкой и та отвечала ей своей привязанностью. За домашними заботами острота разлуки стала постепенно притупляться, боль успокаивалась. Роза стала крепко и подолго спать, много есть и начала быстро поправляться.
     -    Роза, ты прям цветёшь. - как-то с улыбкой заметила ей Александра.- Ещё полгода и нужно будет менять весь твой гардероб. - И тут её словно прокололо. Она внимательно осмотрела фигуру Розы и с настороженностью спросила:
     -    Слушай, Роза, а как твои дела по женской части? Всё нормально? Вовремя?
     -    Да у меня никогда нормально и не было. - ни о чём не подозревая ответила Роза -  Может и по два-три месяца ничего не быть.
     -    А когда последний раз-то было?
     -    Да уж месяца четыре наверное. Да вот как Фёдора забрали, так и нет ничего.
Александра опустилась на стул.

У вас что-то было…  догадалась она.
У Розы округлились глаза уже от собственной догадки.
     -     Было, тётя Шура. Два раза. - сказала она ослабевающим голосом и тоже стала опускаться на стул. - Неужели я беременна? То-то мне есть и спать всегда хочется
     Они находились на кухне. Галинка играла в своей комнате, а Харлам ещё не пришел со службы.
А ну-ка, иди в нашу спальню, ложись и снимай штаны. - Я посмотрю тебя. - скомандовала Александра и начала мыть руки.
Роза сидела пунцовая и не собиралась двигаться с места.
       -    Нечего краснеть. Не на танцульках чай. Доктор я всё-таки.
Роза поднялась и пошла куда приказали.
Подозрения оправдались. Шел четвёртый месяц беременности.
Что делать-то будем, голуба? - спросила Александра.
Не знаю ничего.- ответила Роза. -  Вы только папе не говорите.
      -    Может я тебе аборт сделаю, пока не поздно?-  задала вопрос Александра.
     В те годы производство абортов было запрещено, но безвыходные ситуации нередко заставляли женщин обращаться к неграмотным бабкам и часто попытки избавиться от нежеланного плода кончались печально для самих забеременевших. Из двух зол выбирают наименьшее и Александра иногда подпольно занималась этим. Её пациентками были как бедные одинокие женщины, так и жены местного начальства Последние и обеспечивали ей безопасные тылы.Роза не задумываясь ответила:
 Нет. Это единственное, что мне осталось от Федьки.
     В эту ночь Александра не могла заснуть. Никак не находила удобного положения и из головы не выходила Роза Что делать? Харлам всё равно скоро всё узнает и его реакция на сложившуюся ситуацию трудно предугадать. Характера он горячего, иногда чувства преобладают над разумом. Сначала вспышка, потом гром, и только затем осмысливающая тишина. Александра не хотела грозы. Если Роза решила оставить ребёнка, так зачем ей лишняя нервотрепка
     -  Что тебе не спится?- спросил вдруг Харлам, до этого казавшийся спящим.
     -   Да так, мысли всякие не дают заснуть.
     -   Не думай не о чём и спи. Завтра работать.
     -   Харлам, -  после небольшой паузы позвала Александра.
     -   Что?
     -   Роза-то совсем взрослая. В её возрасте уже по двое-трое детей имеют, а у ней и жениха-то даже нет.
     -   Найдётся жених. Придёт время. Что тебе до ее женихов?
     -    Да, найдётся.... Где они женихи-то? Вон сколько баб без мужей детей нарожали. - со вздохом сказала Александра.
     -    Тебе-то что? Пусть рожают. Бабье дело простое - рожай, да рожай.
     -    Ну да, а ваше сложное.
     -    Сложное, не сложное, главное, чтобы ответственный была. - заключил Харлам
     -    Кто была ответственный? - не поняла Александра.
     -    Как кто? Мужчина, конечно.
Наступила пауза. Александра не знала с чего начать.
     -    Харлуш, а тебе не хочется быть дедом? - осторожно спросила она.
     -   Хочется, не хочется, меня спрашивать не будут.
     -   Вот и я об этом.... с тяжёлым вздохом сказала. Александра.
     -   О чём? - не понял Харлам, но вздох произвел на него впечатление.
     -   О том, что станешь дедом и тебя никто об этом не спросит.
     -   Ты о ком говоришь? - Харлам приподнял голову.
     -    Не догадываешься о ком?
     -    Нет.
     -    Ну да наплодил детей по свету, теперь и не знаешь о ком речь идёт.
     -    Неужели Анна замуж вышла? - попытался догадаться Харлам.
     -    Какая Анна, Харлам? Роза беременная - сказала наконец Александра и заплакала.
     -    Как беременная? От кого?- перейдя на тихий шепот, с удивлением спросил Харлам
     -    От Федора, от кого же ещё.
     -    Как от Фёдора? Он же в тюрьме.... - ещё тише спросил он.
     -    Ты, старый, уже соображать перестаёшь. Уж четвёртый месяц, как беременна.
Харлам сел на край кровати, закрыл лицо руками и произнёс с тихим стоном:
 Что я наделал..., что я наделал, Шурочка. Какой же я поганый отец.
Он повернулся к жене и снова переходя на шепот сказал:
Прости меня, Шурочка. Прости меня, пожалуйста. Это я во всём виноват. Что я наделал? Что я наделал? Аллах покарал меня за моё зло.
      -    Что с тобой, Харлам? Какое зло? - удивилась Александра
      -    Плохо я сделал, Шура. Очень плохо я сделал. Это я посадил Фёдора. Я хотел сделать лучше. Я не знал ничего....
      -    Как посадил? Ты что говоришь?
      -    Да-да, это я всё устроил, чтобы их любовь не зашёл очень далеко. Это я решил убрать отсюда Федора. Попросил кого надо и мне всё сделали. Ты только Розе ничего не говори, пожалуйста. Она меня никогда за это не простит. Что я наделал?
Он взял галифе и начал одевать их.
     -     Ты куда? - спросила Александра.
     -     На кухню, курить хочу.
Александра в одной рубашке вышла за ним.
     -    Что она решила делать? - спросил Харлам, стараясь не смотреть в глаза жене.
     -    Думает рожать.
     -    Значит любит его.... Что делать-то, Александра?
     -    Что делать.... Теперь уже все всё сделали. Как перед Пелагеей будешь оправдываться? Забрал одну дочь, а вернёшь с пополнением. Им там и так не сладко. -  она сочувствующе посмотрела на мужа.
     -     Так пусть у нас и остаётся. Я потом пристрою её куда-нибудь. - предложил Харлам.
     -    Я-то не против. Роза мне тоже, как родная. Сама-то она как решит? Ведь не вещь же она пристрою-не-пристрою.
     Честно говоря, Роза и не задумывалась, как будут развиваться события дальше. Жила, как и жила всегда. До её сознания не доходило, что скоро она станет матерью и будущий ребёнок займёт её жизненное пространство. Она по-прежнему с любовью ухаживала за Галиной и управлялась с домашним хозяйством. Лишь по-началу её беспокоила реакция отца на беременность, но когда обнаружила его добродушное и сочувственное отношение к свершившему ся, успокоилась.

     В середине лета Роза родила сына. Мальчик родился крупным и спокойным. Его не возмутило появление на этот свет и вместо того, чтобы закричать и расправить лёгкие, он лишь громко кашлянул и мирно засопел, как бы продолжая внутриутробный сон. В течение первых трёх месяцев в его жизни почти ничего не менялось. Он ел, спал, рос и почти не обременял домашних. Роза назвала его Сашей, а в свидетельстве о рождении записали: Александр Фёдорович Муратов. В графе «Отец» поставили прочерк.

     Через год после рождения сына Роза уже работала санитаркой у Александры. Сашу устроили в ясли. Он продолжал расти спокойным, хорошо спал, ел и почти всегда имел хорошее настроение, чем радовал всех. Он уже начал ходить и самостоятельно вылезал из бывшей Галиной детской кроватки. Сама же хозяйка кроватки теперь с удовольствием спала с Розой и тоже, как могла, старалась ухаживать за малышем. Она чувствовала себя помощницей и очень серьёзно относилась к своим обязанностям.
      Дед души не чаял во внуке и после работы спешил домой, чтобы понянчиться с ним. Александра, в силу своего ревнивого характера, даже упрекала мужа за то, что он больше оказывает внимание внуку, чем собственной маленькой дочери.
     -     Послушай, Харлам, - как-то обратилась она, - а может найдём Розе мужа.
     -    Так она в Инте сидит, чего её искать?
     -    Кто, «она», -  удивлённо спросила Александра
     -    Мужа, кто же ещё? - удивился непонятливости жены Харлам:
     -    Господи, ты про Фёдора что-ли?
     -    Конечно, про него.
     -    Когда же ты русский язык перестанешь каверкать? Уж сколько лет живёшь среди русских, а всё путаешь мужской род с женским.
     -    Это вы сами себе всё напутали. Придумали тоже, «он», «она», «нашла-пришла». Ты же сама говоришь: «Найдём Розе мужа». Значит, «мужа» - это «она».
     -     Я-же не могу сказать: «Найдём Розе муж» -  раздраженно сказала Александра.
Так же раздраженно спросил Харлам
 Тогда, откуда я пойму, что «мужа» это «он»? Странный очень язык. Скажи мне, «женщина» какого рода?
 Женского, какого же....
А «мужчина»?
      -    Тоже женского. - расплываясь в улыбке ответила Александра
      -    Говорю же тебе сами всё напутали. - заключил победно Харлам.
      -    Ладно, Харлуш, будь по-твоему. Говори, как тебе нравиться. Я давно привыкла. -  смиренно сказала жена. -  А вот о Розе надо бы подумать, да и Саньку отец нужен. Видел, над кроваткой фотографию Федора повесила? Учит говорить «папа».
     -     Видел.-  ответил Харлам. -  Сердце разрывается смотреть на это. Сам уже думал, как её замуж отдать.
     -    Ну и чего надумал?
     -    Ничего. Пока только глядел.
     -    Куда глядел?
     -    За кудыкина гора.... Офицер у нас один есть. Жена его бросила недавно. Не пойму, что за человек. Молчит всё время.
     -    Он в посёлке живёт? - спросила жена
     -    Нет. В Ухте. У нас служит недавно.
     -    А как он собой-то, не страшный?
     -    Не знаю. Мужчина, как все.
     -    Ты поспрошай друзей-то его, может чего и узнаешь.
     -    Так вроде и друзей у него пока нет. - сомневаясь сказал Харлам.
     -     Значит, совсем одинокий... Ты поторопись, а то приглядит какая. Недавно брошенного легко женить. -  констатировала Александра.
     -    Ладно, поглядим ещё.

     На следующий вечер за ужином Александра начала разговор.
     -     Роза, Санёк-то скоро говорить начнёт.
     -     Да какой, скоро.... Немта растёт. Ничего повторять не хочет. Учу его, учу, а только «мама», да «Аля», вместо «Галя».
     -     Нет, я вижу, он всё понимает, что от него хотят, но пока не может сказать. Он у тебя заговорит сразу предложениями. Вот увидишь.
     -    Что-то не верится. - засомневалась Роза.
     -    Придёт время. Обязательно придёт. Немного осталось. Он у тебя смышлённый. Потом от вопросов не отделаешься. Мальчишки они любопытные. Им внимания много надо, да и забота мужская, отцовская. Мужчина, как-никак сказала Александра. - И с сожалением вздохнула.
     -     Да, мужчина. - усмехнулась Роза - Фёдор знал бы, обрадовался.
     -    Забудь уж про него. Ни одного письма ведь не написал за столько время.
     -    Да уж я и сама хотела написать, да адреса мне никто не даёт. Спрашивала и в милиции и в суде.
     -   Ну вот и забудь. Сама начинай устраивать свою жизнь. Сыну-то отец нужен. Это не девочка.
     -    Да как её устроишь, жизнь-то эту? Работа, да дом. Вот она и жизнь. -  Вздохнула Роза.
    -    Нет, Роза. -  не согласилась Александра - Это у тебя пока семьи нет. Ты ещё не чувствуешь своей необходимости. Женщина она тогда и женщина, когда чувствует себя нужной.
     -    Так я тоже чувствую себя нужной своему сыну.
     -    Это только одна часть жизни. А муж другая. -  Александра очень внимательно посмотрела Розе в глаза. - Тут у отца есть на примете один молодой офицер. От него недавно жена ушла. Одинокий, живёт в городе. Может сосватаем его тебе?
     -    А чего его жена-то бросила?-  спросила Роза.
     -    Да кто же знает. Может характерами не сошлись, может к другому убежала. Тебе-то что от этого? Сейчас любой мужчина нарасхват. А тут, вроде, как и пара тебе. - Заключила Александра.
По-правде говоря, Роза никогда не представляла себе, что будет чьей-то женой. Да и не было у ней желания выйти замуж. Она воспринимала себя просто, как человека, у которого могут быть друзья, любимый, ребёнок в конце концов, однако, мысли, что может быть чьей-то женой и
устраивать свою собственную семью, никогда не посещали её. Не было в этом никакой необходимости. Розу вполне устраивало положение, в котором она находилась и воспринимала замужество, как какую-то условность в отношениях между мужчиной и женщиной.
 Даже и не знаю… - немного подумав, сказала Роза. - Надо хоть посмотреть на него.
     Вскоре и Харлам сделал своё дело пригласил жениха в гости.

     Было воскресенье. Больше всех к встрече готовилась Александра и в это утро она суетилась по дому, как никогда.
     -     Роза, - с упрёком заметила она - ты какие ложки кладёшь на стол?
     -      Как, какие? Обычные....
     -      Ты что! Доставай трофейные, серебрянные. И вилки с ножами тоже.
     -     Где они, тётя Шура?
     -     В буфете внизу справа, завёрнуты в платок.
     Роза достала тяжелый свёрток и развернула его.
     -     Ой, да они же все чёрные. - с огорчением сказала она.
     -     Ничего, сейчас нашатырём начистим. Давай-ка, отец, помогай нам.
    Вскоре ножи, вилки и ложки заблестели, как новые.
     -     Вот теперь другое дело. - удовлетворённо сказала Александра,- а то бы ещё деревянные ложки положили.
     -    Ты чего, Шур, генерала собираешься встречать? -  С усмешкой спросил Харлам, - офицеры-то солдатской посудой не брезгуют.
     -     Генерала, не генерала, а чтоб перед человеком не стыдно было.
     -     Да ладно тебе, он из деревенских, ещё и спугается вилка с ножом. Ты уж попроще, не барин. Да и праздника никакого нет. Сделала бы картошка с селёдкой и хватит. Грибочки с огурцами под водку тоже есть. Зачем всё эта?
     -     Знаю зачем. - ответила Александра - Это моё дело.
     Александра действительно знала своё дело. Ей очень хотелось сосватать Розу и старалась создать вокруг неё максимально выгодную ситуацию. Первый взгляд, первые впечатления о человеке сильно связаны с условиями знакомства. Поэтому нужно было всё сделать красиво, аккуратно, вкусно и не бедно. Она знала, что молодых парней, особенно деревенского происхождения, легко привлечь уже самой обстановкой и уважительным отношением.

     Гость пришел точно в назначенное время. Харлам провёл его в комнату, где был приготовлен стол и представил женщинам.
Дмитрий Беднов. - назвался гость и поздоровался с Александрой, а затем с Розой.
     Роза представилась. По-дружески пожала протянутую ей руку и не ощутила взаимного рукопожатия .Вместо этого она почувствовала в своей руке мягкие пальцы и ладонь, протянутые словно для того, чтобы их помяли.
     Лицо гостя казалось спокойным и не выражало каких-либо эмоций. Александра восприняла такую сдержанность, как прикрытие естественного смущения и старалась улыбаться, чтобы расслабить Дмитрия и поддержать лёгкий и весёлый тон в общении.
     Роза осторожно и внимательно рассматривала «жениха». Он был среднего роста, крепкого телосложения. Лицо круглое с слегка выпученными глазами. Волосы светлые, волнистые, брови и ресницы белые. Она знала, что Дмитрию двадцать пять лет, но военная форма и бугристая сухая кожа на лице делали его старше. Движения Дмитрия были немного замедленными, даже скованными. После процедуры знакомства он встал почти по стойке «смирно», как-будто ожидая очередной команды.
     -    Ну что же мы стоим? Давайте-ка за стол. -  Предложила Александра. - Садитесь сюда, Дима. - Она указала на стул. - А ты, отец, занимай гостя пока мы с борщом разберемся.
     Женщины удалились на кухню, а мужчины уселись за стол.
Приказано тебя занимать. - Сказал Харлам. - Что ж, давай выпьем по стопочке пока их нет. - и налил Дмитрию и себе водки. - Грибочками закусывай, вкусные грибочки-то вышли.
      -     Да, славные грибочки, согласился Дмитрий.
      -     Ну, тогда давай еще по одной. - посматривая в сторону кухни, предложил Харлам и заполнил граненые стопки.
     Они выпили. Отец взял руками соленый огурчик и с удовольствием захрустел им. Дмитрий последовал его примеру. Наступило молчание, заполненное хрустом поедаемых огурцов. Харлам не знал, о чем нужно говорить, да и Дмитрий похоже не собирался начинать какой-либо разговор. Пауза затягивалась, а женщины не собирались появляться. Отец откашлялся и обратился к гостю:
     -     Дима, тут вот еще помидорчики соленые, попробуй-ка как получились. - и налил еще.
     Выпили по третьей и так же молча стали жевать помидоры. Лицо гостя по прежнему ничего не выражало. Харлама стало томить молчание.
 Пойду посмотрю, что они там застряли. - Сказал он и встал из-за стола. - Что вы так долго? -  Приоткрыв дверь кухни, спросил Харлам.
 Уже идем. Надо же борщ заправить. - послышался голос Александры и она вышла с кастрюлей.
За ней показалась Роза с глубокими тарелками.
     -   Заждались уже ваш борщ. - проворчал Харлам.
     -    Можно подумать, ты и правда борща заждался. Наливай за знакомство. - предложила жена. - Вот теперь давай наливай за знакомство.
     Харлам потянулся к бутылке и тут только Александра заметила, что водки в ней почти не осталось.
Э-э, отец, это куда ж вы водку-то подевали?- с искренним удивлением спросила она. Улыбка сошла с ее лица.
      -    Говорю же тебе, заждались ваш борщ. -  глядя на Дмитрия ответил Харлам и поставил бутылку на стол.
    Дмитрий сидел без движений и без эмоций. Его водянистые глаза немного застеклянели и он смотрел перед собой вникуда.
     -    Дима, вы хорошо себя чувствуете? - явно озабоченно, спросила Александра
     Тот повернул глаза в сторону Харлама и, кивнув головой, не совсем твердо ответил:
     -     Да, очень хорошо.
     Роза наблюдала за происходящим и едва сдерживала смех.
     -     Вы правда всю бутылку выпили? - Еще не веря, спросила Александра у мужчин.
     -     Дак мы вот, огурчики тут попробовали, помидорчики, грибочки... - ответил Дмитрий, показывая при этом на стол. Движения его уже не были скованными.
     -     Да.... протянула Александра. - Теперь надо хорошенько закусить. Ну, наливай нам, отец. Выпьем за знакомство.
     Харлам снова взял бутылку и вылил остатки жене и Розе. Получилось ровно по пол-стопки.
     -    А нам как же? - обратился он к жене.
     Александра недовольная встала из-за стола и направилась на кухню. Вскоре она вышла с бутылкой «Московской особой». Харлам заулыбался.
     Все выпили по пол-стопки и принялись за борщ. Роза старалась есть аккуратно и посматривала искоса на Дмитрия. Тот ел с жадностью, с шумом и, иногда, причавкивая.
     По правде сказать, Александра немного растерялась. В её планы не входило напоить «зятька». Она предполагала культурное семейное застолье и тем самым расположить Дмитрия к Розе. А, ладно подумала она, может и к лучшему. Пусть всё идёт так, как идёт.
     -     Откуда вы родом, Дима? обратилась Александра, после того как первое было съедено.
     -     Из Кировской области , Омутнинск. Слыхали про такой?
     -     Ну, то что вы вятский, я поняла по говору, а об Омутнинске слышала. Я сама-то из Ижевска. Не так далеко от ваших мест.
Немногословная речь Дмитрия действительно была типичной для вятичей, с характерным «оканием» и распеванием последнего слога.
     -     Ваши родители живут в Омутнинске? снова спросила Александра.
     -  Да где ж им еще жить.... Там у них дом, хозяйство.
     Горячий борщ хорошо подействовал на гостя.тГлаза его стали оживать, хотя язык ещё не приобрел полной эластичности.
     -    Пора уж, наверное, второе подавать спросила Роза у Александры.
     -    Думаю, что пора, иначе, наши мужчины свалятся.
     Роза принесла с кухни тарелку с котлетами и кастрюлю с картофельным пюре на молоке и сливочном масле. Из спальни появилась голова Галинки.
     -     Роза, Саша проснулся. Я его на горшок посадила деловито заявила она.
     -    Умница, я сейчас приду.
     -    Ты иди к нему и покорми, а я тут управлюсь без тебя сказала Александра
     Роза положила в тарелку еду и отправилась в спальню. Дмитрий посмотрел ей вслед и, когда она закрыла дверь, спросил
     -     Большой ребёнок-то?
     -     Самый интересный возраст, скоро говорить начнёт. - ответила Александра.
     -     Второй год идёт. Очень хороший мальчик. - добавил Харлам
     -     Да. - неизвестно чему произнёс Дмитрий. Затем задумчиво заключил. -  Самое трудное позади.
     -     Позади-позади. Никогда не плачет. - согласилась хозяйка. - Сашек, вообще, мальчик очень спокойный. Почти никогда не плачет.
     -     Да, настоящая мужчина растёт. Давай, Шура, за твоего тезку по пол-стопочки.
     -     Я тебе дам пол-стопочки. Хочешь гостя споить. Как он домой-то потом поедет?
     -     А чего, может у нас остаться. Завтра вместе на службу пойдём.
   Александра незаметно для Дмитрия так зыркнула на мужа, что тот поперхнулся. Затем нежно произнесла - Скажешь тоже, отец. Можно подумать, что Дима бездомный. И обращаясь к гостю - У вас в городе жильё есть?
     -     Да, у меня отдельная комната в общежитии. Я, когда женился, сразу комнату получил. А потом вот убежала моя суженная к другому. Сейчас боюсь, как бы опять в общую не поселили. Не положено одиноким отдельно жить.
     -     Жалко терять комнату. - посочувствовала Александра. - Наверное уже и хозяйством успели обзавестись?
     -     Не так уж и много, но славянку купил за 600 рублей и комод за 400 справил. - Дмитрий вдохнул. - А остальное - военное. Сами знаете. Зимой и летом одним цветом. Армия и обувает и одевает.
     -     А по мне военная форма лучше всякого гражданского костюм. Нужно только уметь за неё ухаживать. -встрял Харлам. - Ты вот, товарищ лейтенант, пуговицы-то давно не чистил. Да и китель не так хорошо отлажен.
     -    Отстань, отец, не устраивай здесь строевой смотр. А что китель у тебя лучше наглажен, так у тебя жена есть, меня благодари. А Дима человек одинокий. - заступилась Александра. - со временем всё образуется
     - А вот и мы. объявила Роза, выходя с сыном и Галиной из спальни. Посмотрите на нас какие мы счастливые.
     Лицо Саши действительно сняло радостью сытого и здорового ребёнка, ожидающего счастливого момента общения со взрослыми. Он, не отводя довольного втляда от нового человека в военной форме, неуверенной детской походкой потопал к деду.
     Харлам взял внука на руки и посадил лицом к Дмитрию.
В нашем полке прибыло. объявил дед теперь нас поровну три мужчина и три женщина.
     Неправильная речь Харлама вызвала улыбку у гостя, но он выдал её за радость общения с ребёнком и протянул Саше два пальца, как-будто предлагая познакомиться. Саша доверчиво протянул руку к протянутой руке, но в этот момент Дмитрий резко произнёс:
     -     Пуф! - и засмеялся
     Счастливая улыбка Саши в недоумении пропала. Он на мгновение застыл в растерянности. Затем его лицо приобрело гримасу большой обиды, карие глаза наполнились слезами и, спасительно смотря на Розу, он горько и громко заплакал.


     Лето пролетело незаметно. Пришедшие осенние дожди быстро сменились снегом и уже в конце октября пришла зима. В ноябре ударили настоящие северные морозы. День становился короче и короче, а декабре холодное редкое солнце уже почти не показывалось.
     Будильник, стоящий на солдатской табуретке возле кровати, звонил неистово. Было половина шестого утра. Дмитрий, сонный, лихорадочно шарил рукой возле себя в надежде найти этот треклятый звонок. Движения его были слепо бестолковыми и он, как всегда, так и не смог задушить его, пока пружина завода сама не ослабла.
     Роза лекала липом к стене и спиной раздраженно чувствовала, как Дмитрий совершенно безнадёжно ищет будильник. Она тяжело вздохнула и сказала:
     -     Глаза-то хоть открой, а то так и на службу пойдёшь.
     Ей и самой не хотелось вставать, но она ждала, когда он встанет, чтобы хоть минутку раскинуться по постели и расслабить тело от ночной несвободы, которую создавала тесная для двоих полутораспальная кровать. Какой идиот придумал кровать на полтора человека?
     Дмитрий встал и, покачиваясь, с вытянутыми вперёд руками, направился к выключателю. Он долго шарил по стене, пока, наконец, не включил свет. С закрытыми глазами вернулся к кровати. сел и стал натягивать галифе. Затем поверх голенищ положил портянки и поочерёдно всунул ноги вместе с портянками в сапоги. Не открывая глаз, он направился к выходу.
     Роза тоже встала, сняла ночную рубашку и начала одеваться. Пока Дмитрий справлял свои утренние нужды в общем туалете, а там уже была очередь, она успевала одеться, включить электроплитку, чтобы приготовить чай, поставить на стол стаканы, сахар и хлеб. Затем тоже шла в туалет.   
     Саша до последней минуты спал в своей кроватке, доставшейся от Галины. Его поднимали только после того, как супруги умывались, поливая себе из кружки в тазик, и пили чай.
     Они переехали к Дмитрию в Ухту два месяца назад, после того, как расписались в ЗАГСе. и теперь каждое утро вместе ехали на автобусе в Нижний. Тут Дмитрий заступал на службу, Сашу сдавали в ясли, а Роза начинала работу в поликлинике. Обратно возвращались без Дмитрия. Он всегда задерживался.

     Поликлиника, где работала Роза была больше медицинским пунктом. Здесь, как терапевт, ежедневно принимала Александра. Пару раз в неделю приезжал хирург из Ухты и по разу гинеколог и зубной врач. В их отсутсвие Александра принимала всех срочных. На Розе были обязанности по ежедневной уборке помещений. подготовке и стерилизации инструментов. перевязочных материалов. Справлялась она с работой легко и даже с интересом.
 С работой на заводе не сравнить. - делилась она с Александрой, накручивая ватные шарики. - Здесь тихо. На заводе от одного шума устаешь, и весь день на ногах у станка.
      -    Наверное и получала там по-больше? - спросила Александра, не отрываясь от записывания в журнале.
      -    Большой разницы нет, за то здесь “северные”. С годами можно заработать больше, чем любой стахановец в Москве.
     -     Ну, для этого их надо наработать, эти “северные”. Не все выдерживают длинные ночи и морозы под сорок. Похрусти-ка снегом восемь месяцев в году, да по темноте.
     -    А что? У нас что-ли меньше?- возразила Роза. - В апреле почти всегда снег выпадает, лёд с Оки только в середине апреля начинает сходить. А в октябре, на Покров, так обязательно белые мухи летят. Так вот и выходит, что пять месяцев без снега. Да и лето… Порой ждешь-ждешь, когда тепло придёт. Две-три недельки выпадет жаркие, а так всё, как осень.
     -     Выходит, в Москве тоже нужно платить северные надбавки. усмехнулась Александра.
     -     Нужно, просто, хорошо платить везде, чтобы можно было жить по-человечески. Моя мама всю свою жизнь ишачит на заводе. А что заработала? Да большинство так. То война, то голод, го холод. Всегда перебиваемся. Праздничка ждём, может, что сладенькое купим.
     Александра вздохнула, закрыла журнал, но ничего не сказала. Почувствовала упрёк себе, хотя и видела, что Роза говорила, не связывая отношений между её семьёй и не сложившейся семьёй матери Розы. Говорила об общих проблемах большинства сограждан.
     -     Как у тебя с Дмитрием? - спросила она после некоторого молчания.
     -     А не знаю.-  Не глядя на Александру, бросила Роза.
     -     То есть, как не знаешь? Он что, обижает тебя?
     -     Да-нет. Не обижает, но и не радует. Поел, да в кровать. С кровати в туалет, и молча на работу. Вроде, как мебель семейная. Почти ни о чем не говорит. А я начну он только «да» или «нет». К Саше какой-то безразличный. почти пожаловалась Роза.
     Может он по характеру такой? - предположила Александра. В тех краях, откуда он родом, народ в большинстве молчаливый, но добрый.
     -     Ну, то, что не злой, это точно. Лучше бы злым был. Хоть какая-нибудь искорка была. Мне ведь почти всегда стыдно перед ним. Я, вроде как, стараюсь открыться душой, а от него пустота. Молчит, хоть убей. А мне кажется, что он обиду держит. Вот и чувствую себя виноватой.
     -     Не обращай внимания, Роза. Не пьёт, не бьёт, за юбками не таскается. Это уже хорошо. А что молчит, не беда. Потом привыкнешь. Видишь, какое время нам досталось. Из мужиков одни инвалиды остались, да пьяницы. Здоровые так по бабам ухлестывают. Или и тюрьмах сидят.
Нарасхват мужики-то. А бабам ох как тепла-то хочется. Хоть чужего.
     - А мне после Федора, так уж больше никого и не нужно бы. - сказала тихо и печально Роза. И, вдруг, расплакалась так горько, как-будто накопилось в ней жалость великая и неутешимая.

     Русские женщины плачут не так, как остальные. Они плачут не только за себя, но и за всех несчастных баб на земле. Было бы за что зацепиться. Плачут порой так, будто в каждой из них большое горе неутешной Богоматери. У Александры тоже сжало в сердце, она подошла к Розе, обняла и заплакала. На звук плача прибежала медсестра из соседнего процедурного кабинет, пет сорока, вдова.
Что это у вас стряслось? - испуганно спросила она, а сама уже полезла в карман за платком.
     -     Да что у нас у баб может стрястись... - сквозь слёзы отмахнулась Александра, и сорвалась в рыдание. Роза ещё пуще подхватила её. Медсестра наконец нашла свой платок и без всяких слов залилась третьим голосом, да так, что на улице начали подвывать собаки.

     Роза впервые устала от зимы. С весной она ждала каких-то перемен, но зима никак не хотела заканчиваться. Уже наступили первые дни марта, день стал длиннее, но приближение весны не чувствовалось. Снег по-зимнему скрипел под ногами, а сильные ночные морозы указывали на долгую, затяжную и холодную весну. Глаза просили зелени, тело просило тепла, а душа - любви.
    Семейная жизнь с Дмитрием не складывалась. Прошло уже более полугода их совместной проживания, а ни разу не состоялось между ними хоть какого-то, пусть даже не душевного, но хотя бы открытого разговора, который, как думала Роза, смог бы немного соединить их внутренний мир. Дмитрий был абсолютно не понятен ей. Порою казалась, что у него нет на душе ничего, чем можно поделиться. О работе он не желал говорить, на сына почти не обращал внимания, а с ней, Розой, обращался как с необходимой и удобной домашней вещью. В ней просыпалась женщина, и она страдальчески чувствовала, что муж не готов или не способен востребовать её тепло и энергию, Она перестала делать попытки сближения. Её начинали раздражать его замкнутость, молчаливость, за которой, как Розе казалось, скрывалась какая-то обида, которая в свою очередь, вызывала чувство постоянной вины. В конце концов она решила приспосабливаться к таким отношениям, отдавая всю свою любовь сыну. Однако, где-то в подсознании, не зависимо от неё, как чирей, стал назревать внутренний протест, ничем пока не выражавшийся и выжидавший момента для прорыва.

   Роза с Александрой были в поликлинике, когда по радио сообщили о смерти вождя и отца народов И.В. Сталина. Известие парализовало почти всё советское общество. Все так привыкли к величию государственного руководителя, что ни как не могли смириться с тем, что он такой же смертный, как и все остальные. Смерть казалась несправедливой по отношению к нему уже только по тому, что она сравняла товарища Сталина с простыми людьми. Многие плакали от растерянности и негодования. Что ж, растерявшихся можно понять. У них отняли бессмертного небесного Бога и заменили земным, как неожиданно оказалось, очень даже смертным. В их души пришел кризис обесценивания собственных божков, неопределённость и пустота.

     -     Знаешь что, Роза, иди-ка ты домой пораньше. -  Предложила Александра. - Все равно сегодня всем не до болезней. По правде говоря, и мне не по себе. Что будет-то теперь?
     -    А что будет? Что может измениться? - недоуменно и наивно спросила Роза
     -    Как, «Что»?! - Испугалась было Александра. Потом посмотрела на Розу внимательно и тихо сказала - А может ты и права. Иди домой.
     Роза вышла из поликлиники и направилась в сторону детского сада за Сашей. Путь лежал между двух- и одноэтажными деревянными жилыми домами и высоким забором зоны, за которым находились бараки заключенных. Было около двух часов дня, но людей на улице почти никого не было. Все были на работе или на траурных митингах, в связи с происшедшим историческим событием.
    Роза шла не торопясь, думая о великом покойнике, и вдруг издали увидела очень знакомую фигуру мужчины. Сердце её замерло и тут же обожгло неизвестным ещё чувством горячей и жестокой ненависти. Не было никакого сомнения, что это был тот самый урка, который спровоцировал драку с Фёдором, и который подложил ему нож в карман во время потасовки, как улику для ожидавших милиционеров. Сейчас он был в том же демисезонном пальто с поднятым коротким воротником, на ногах были белые бурки, на голове цигейковая коричневая папаха Он стоял на углу дома, и как-будто ждал кого, просматривая в сторону от Розы.
     План созрел молниеносно. Роза сама удивилась расчетливому хладнокровию, так неожиданно пришедшему к ней, после первого момента волнения. В ней вдруг проснулась тигрица, встретившая ничего не подозревавшую жертву. Импус обсолютно понятного действия овладел ею. Она очень легко и без шума вывернула доску штакетника от полисадника, и спокойной, легкой, уверенной походкой направилась в его сторону.
     Урка стоял, посматривая по сторонам, и был занят какими-то своими думами. На приближающиюся молодую женщину он бегло обратил оценивающее внимание и от нечего делать зацепил на ней свой взгляд. Роза приближалась, и он уже понял, что она направляется именно к нему. Когда она приблизилась и посмотрела на него глазами полными ненависти и абсолютной решительности страшной хищницы, он сразу понял зачем в её руках доска штакетника. Они какое-то время смотрели друг другу в глаза. Роза увидела, как он пробует развязно улыбаться и ясно поняла, что в этой улыбке прячется растерянность, струсость и мольба. Без слов стало понятно. что он её знал и узнал. Двигаться ему было некуда, за его спиной было стена дома, откровенно бежать от женщины было западло. Роза молниеносно и мощно нанесла удар штакетником по его отвратительной улыбке, но урка, стараясь увернуться, успел немного повернуться и пригнуться поэтому удар пришелся в область переносицы и правого глаза. Он громко вскрикнул от боли
     - Бляяядь! Это твой отец заказал. - и начал падать без сознания на снег.
     Роза не выпускала доску из рук и почувствовала, как она как-бы прицепилась к его голове и когда вырвала, только заметила, что на конце доски торчали окровавленные гвозди. Ненависть улетучилась, подкатила тошнота и страх. Однако решительность оставалась с ней Она с отвращением отбросила орудие мести и быстро направилась за Сашей.
     Она уже знала, что будет делать, хотя в голове у ней всё перепуталось. Чувство обиды за то, что ею жизнью распорядились, не считаясь с её собственными чувствами, перемешивалось с пониманием содеянного, и она мысленно, не переставая, обращалась к Богу за прощением. Она понимала, что совершила поступок противоправный, но при этом ставила на весы то горе, которое было безнаказанно и незаслуженно принесено ей. Кто заступится или отомстит за её собственные переживания, за её разбитую любовь, за тоскливую семейную жизнь? Какой закон есть, который смог бы в полной мере понять её, защитить и пожалеть? Спрашивала она себя и сама же без сомнения отвечала: Нет таких законов на земле, кроме Божьего и её собственного. Бог высоко, а она тут, рядом. И она просила прощения, что взяла на себя право судить. За это и каялась.
     В детском саду пока собирали Сашу, она написала записку и просила передать её Александре. В Ухте собрала вещи, взяла все имеющиеся деньги и помчались с Сашей на вокзал. Там взяла билет на первый проходящий в сторону Москвы поезд.