Город на холме. 27

27. Как мы побывали в Болонье. Говорит Альдо Кавальканти

Вот как сейчас помню: в середине сентября пошли такие сильные дожди, что наша палатка в лагере уже не могла сдерживать воду. Спишь, бывало, а тебе посреди ночи то на нос капнет, то за шиворот. Спустишь ноги, а внизу грязь и воды по щиколотку. Подойдёшь к входу, откинешь полотнище, а там всё то же свинцовое небо и льёт целыми днями, словно небо прохудилось.
Филиппо ворчал, что мы скоро превратимся в лягушек, и это было недалеко от правды. Когда дождь ненадолго утихал, все выползали из палаток и бродили по лагерю, томясь от сырости, холода и скуки. Траву к этому времени повытоптали, так что повсюду была видна земля, голая, как коленка. Из-за дождей она сделалась скользкой и как-то я, поскользнувшись, съехал с вершины холма на спине до  самого подножия. Хорошо хоть у меня были кожаные штанины и куртка.

И вот, в это самое время кардинал-легат собрал на совет всех своих капитанов и владетельных синьоров, служивших ему со своими отрядами, и произнёс речь. Во-первых, он сказал, что в землях его противника, синьора Форли, урожай практически потерян, поэтому все наши войска, остававшиеся в его владениях, следует оттуда вывести. Конечно, у населения ещё осталось прошлогоднее зерно, но оно вскоре закончится. Во-вторых, лошади наши объели всё, что могли. Исходя из этого, не стоит ждать, пока население озлобится и станет опасным, а следует, напротив, пожалеть наших лошадей и пехоту. В общем, кардинал-легат хотел сказать, что пора сворачивать лагерь и идти на зимние квартиры до весны.

Разные части армии пошли на постой в разные места. Одни остались в Фаэнце, другие пошли в Равенну и Имолу, а мы вместе с кардиналом-легатом вернулись туда, откуда выступили – в Болонью. Мы даже остановились в той же деревне, где были в начале похода, и в том же доме, не говоря уже о том, что в том же составе. Там мы отмылись, отъелись, и первые дни любили греться у камина, слушать новости и рассказывать всякие истории. В частности, тогда много говорили о том, что не успели наши войска оставить земли синьора Франческо Орделаффи, как он покинул Форли и отправился улаживать свои дела. А дел у него было много. Во-первых, он отомстил нашему командующему, Галеотто Унгаро, напав на его земли и разорив одну из деревень: как говорится, собака не смогла опрокинуть наковальню, зато она опрокинула кувшин с водой. После этого он навестил Чезену, где с начала войны оставил заправлять всеми делами свою жену, и велел ей продолжать в том же духе. После этого он укрепил свои замки Бертиноро, Мельдолу, Ориоло, Кастрокаро и Форлинполо, после чего с чувством выполненного долга вернулся в Форли.

Наш командующий поехал в отпуск к себе на родину, в Римини, и, как поговаривали, познакомился там с одной прекрасной дамой по-имени Джованна, а по прозвищу Виола Новелла. Говорили, что он влюбился в неё без памяти, хоть она была уже замужем. Старик Чекко предсказывал, что не выйдет из этого ничего хорошего и как в воду глядел.
Я не думаю, что у синьора Галеотто было много возможностей приблизиться к этой даме и хотя бы поговорить с ней, но его расположение к этой женщине не осталось незамеченным. Муж синьоры Виолы Новеллы был оскорблён тем, что его жена сделалась предметом пересудов, а потому, забегая вперёд, скажу, что как только синьор Галеотто покинул город, он убил свою супругу. Дело это было тёмное. Хотя никто не сомневался, что убийство было делом мужа, прямых доказательств не существовало.
Поскольку не думаю я возвращаться к этой истории снова, доскажу её до конца. Услышав, что приключилось с этой прекрасной дамой, синьор Галеотто погрузился в глубокую печаль. Поговаривали, он чувствовал себя виноватым в том, что своими знаками внимания бросил тень на неё и тем самым довёл до преждевременной смерти. Печаль синьора Галеотто и его боль были столь глубоки, что не только не уменьшились со временем, а, напротив, разрослись, словно огромная трещина, которая, расширяясь, дробит скалу.
Год спустя он услышал о пещере в Ирландии, которая, как утверждали, сообщается с потусторонним миром, и отправился в далёкое паломничество, чтобы встретиться там с душой этой благородной дамы, попросить у неё прощения и узнать подробности о её безвременной кончине. Называется это место Чистилище святого Патрика, и его посещают те, кого терзают муки совести, раскаяния и горечь утраты. Чтобы попасть туда, синьору Галеотто пришлось в сопровождении одного из его ближних людей проехать Фландрию, Францию и Англию.
Когда он, наконец, прибыл в Ирландию и достиг нужного места, то узнал, что у входа в Чистилище стоит церковь. Каждый, кто хотел  спуститься в Чистилище, должен был 15 дней молиться в этой церкви, после чего процессия во главе с настоятелем сопровождала его к входу в пещеру, впускала внутрь и запирала на всю ночь. На следующее утро дверь открывали, и если кающийся грешник был на месте, то его выпускали, чтобы он ещё 15 дней молился в церкви и письменно изложил всё, что он там видел. Если же человека не находили, то его больше никто не искал.
О дальнейших событиях я слышал разное. Некоторые говорили, что синьор Галеотто напрасно ждал душу своей возлюбленной. Однако другие утверждают, что он вышел из пещеры, чувствуя утешение, и я им верю больше, потому что на обратном пути он получил у английского короля Эдуарда III грамоту о счастливом исходе своего паломничества. К чему бы ему брать грамоту, если он ничего не увидел? После этого синьор Галеотто вернулся в Италию и прожил ещё много лет.

Может, вам покажется странным, однако мы, стоя на постое в окрестностях Болоньи, ещё ни разу не бывали в самом городе. Болонья, надо сказать, город большой и богатый. Весной же денег у нас почти не было, так что гулять по нему нам не имело смысла. Теперь же, когда военные действия прекратились, мы ожидали выдачи жалованья и собирались посетить Болонью, чтобы посмотреть на нее. Кроме того, мы с Роберто намеревались навестить нашего брата Лапо, который, как полагали родители, изнемогал под тяжестью учения.

Если вы думаете, что получить жалованье – это раз плюнуть, то вы жестоко ошибаетесь. Хотя я и ещё один оруженосец вышли очень рано, на месте, куда должны были прибыть чиновники с деньгами, уже стояла очередь из трёх человек. Мне, конечно, не понравилось, что впереди нас стоял Бомболоньо, но я порадовался, что мы четвёртые и послал своего товарища обрадовать остальных и сказать, чтобы они поторопились. Пока он отсутствовал, к Бомболоньо начали подтягиваться его знакомые. Когда их стало довольно много, я предложил им перестать толпиться и занять очередь позади меня. В ответ Бомболоньо обернулся и заявил, что он занимал очередь не только за себя, но и за  всех своих товарищей.
-Ты не говорил об этом, - попробовал возразить я.

-А ты и не спрашивал, - нагло ответил он. – Ты только спросил: «Кто последний?».
Поскольку я был в меньшинстве, то почувствовал сильное беспокойство. К счастью, тут стали подтягиваться мои товарищи, которым я изложил,  как складывается ситуация. Поскольку, как ни крути, поддержка к Бомболоньо пришла первой, то этих парней, так и быть, пришлось пропустить вперёд. Теперь перед нами стояло человек восемнадцать, поэтому, когда к ним попыталось присоединиться ещё человек пять, мои сторонники подняли гвалт и заставили их с позором встать позади нас.
Пока мы переругивались, появился капитан Микелотти, да не один. Рядом с ним шагал человек с крючковатым носом, делавшим его похожим на ястреба. У меня чуть сердце из груди не выскочило, потому что это был тот самый гибеллин, которого я видел в Бассано. Он ещё стоял в компании с графом Альдобрандески впереди нашего посольства в очереди на приём к императору, а потом вломился на свадьбу синьора. Что он делал в папской армии?
Я пихнул локтем одного из своих товарищей и спросил, не знает ли он, кто этот человек.
-Ты что, всё лето сидел под лавкой? – спросил он удивлённо. – Это же хозяин Бомболоньо!
Я, конечно, знал, что у Бомболоньо есть свой синьор, но поскольку глубоко презирал этого негодяя, то моё презрение распространялось и на его господина. Я ни разу не удосужился узнать, кто он такой.
-Как его зовут? – спросил я у товарища снова.
-Да черт его знает! - отмахнулся он. – Я знаю, как зовут моего синьора и его друзей, и этого с меня достаточно.
Когда подошёл синьор Джованни, Бомболоньо с его крючконосым хозяином уже ушли. Мне так хотелось рассказать ему о том, кого я видел, что я чуть не лопнул. Однако, мне пришлось ждать, пока мы получим деньги и окажемся один на один на обратной дороге до дома.
-Как вы думаете, синьор, что он делает в папской армии? – спросил я. – Может, шпионит?
К моему удивлению, синьор Джованни был не очень взволнован этой новостью, ответив:
-Возможно, он делает то же, что и я: пытается скрыться и спасти свою жизнь.
Тут я вспомнил, что мой синьор считается бывшим гибеллином.
-Вы – совсем другое дело, - попытался утешить его я. – Вы же попали в гибеллины не по убеждению, а потому что ваш отец был там.
-Поверь мне, никто не будет разбираться, если это снова всплывёт, - сказал синьор Джованни, остановившись и посмотрев мне в глаза: -  Поэтому я прошу тебя, не лезь в это дело и не привлекай к нам внимание.

Я дал ему слово, но был немного огорчён. Поскольку было очевидно, что синьор не хочет поддерживать эту тему, про себя я решил, что сам выясню, как зовут хозяина Бомболоньо и чем он здесь занят. В конце концов, если он какой-нибудь шпион, то если его схватят, то и моему господину как бывшему гибеллину будет грозить опасность.

Получив наличность, я, Роберто, синьор Джованни и Филиппо отпросились у капитана и в ближайшее воскресенье отправились в Болонью. Мы въехали в неё утром, когда ворота только открылись, так как собирались попасть  на большую мессу. Мы не знали города, поэтому оставили лошадей на постоялом дворе у ворот и отправились пешком, чтобы погулять по улицам в ожидании колокольного звона, призывающего горожан на богослужение.
Со времёни наших дедов, когда столкновения гвельфов и гибеллинов шли прямо на улицах городов, в Болонье сохранилось множество башен, в которых богатые семьи прятались во время волнений. Нам сказали, что их чуть ли не сто восемьдесят во всём городе. Из-за этих башен издалека Болонья выглядела как ощетинившийся ёж. Некоторые из них были довольно старыми и даже немного покосились. Я подумал, что не хотел бы иметь дом рядом с такой наклонившейся развалиной.
Хотя продолжал моросить дождь, улицы были довольно оживлёнными, и мы могли разгуливать вполне свободно, потому что повсюду вторые и третьи этажи домов нависали над пешеходной частью, едва не смыкаясь над нашими головами. Однажды мы с удивлением увидели лестницу, которая перегораживала половину улицы, ведя прямо на второй этаж. Мы остановились, разинув рты, а  Филиппо, который брёл позади нас с синьором Джованни, с удивлением сказал, едва ворочая языком во рту, набитом булкой:
-А что, так можно было?
Какой-то человек с желчным лицом, поднимавшийся по этой лестнице, обернулся и сказал вредным голосом:
-Закон разрешает держать лестницы под навесами жилища, чтобы подниматься к себе.
Наверно, это был хозяин, которому надоело, как все возмущаются тем, что он перегородил улицу.
-Между прочим, - сказал синьор Джованни, - если обрубить крепления лестницы, дом станет совершенно неприступным.
-А как слезать? – спросил Филиппо.
В другом месте мы видели даже приставную лестницу такого рода, но я бы не хотел жить в таком доме. Увидев её, я заметил:
-Видать, у хозяина хорошие соседи, если никто в шутку ни разу не стащил эту лестницу.

Услышав звон колоколов, мы направились в ближайшую церковь. Народу там было – не пробиться, так что мы очутились где-то в середине храма, но ближе к двери. В первых рядах, ближе к алтарю, важно стояли богатые горожане, разодетые по самой последней моде.
Прошла уже почти половина богослужения, как вдруг в первых рядах возникло какое-то замешательство, а в следующее мгновение толпа покачнулась и раздались женские крики. Роберто был выше всех нас ростом, поэтому ему было лучше видно, что там происходит. Он схватил нас с синьором Джованни за шиворот и затолкнул поближе к стене. Я услышал звук, словно кто-то долбил кулаками и ногами по дереву, после чего ближайшие к нам люди, так и не понявшие в чём причина, бросились к выходу. Поскольку те, кто находился ближе к алтарю, напирали на тех, кто стоял ближе к выходу, некоторые упали. Обезумевшая толпа бросилась бежать прямо по ним. В дверях возникла давка. Часть прихожан застряла в дверях, упершись в косяки руками, словно они собирались не выйти, а стоять там насмерть. Под их ногами слабо шевелился кто-то, кто споткнулся на пороге, а за спинами метались те, кто потерял надежду выйти наружу.
Обернувшись, я разглядел на полу у самого алтаря два распластанных неподвижных тела, под которыми медленно расплывалась лужа крови. Священника нигде не было видно, зато дверь, ведущая в помещение за алтарём, была закрыта, а от неё в сторону входа шли два человека с кинжалами в руках. Тут много думать было не нужно: кто-то из одной влиятельной семьи расправился с кем-то из другой, дело не редкое.
Главное было в том, как поведут себя эти люди дальше. Судя по всему, часть жертв скрылись в комнате за алтарём, и убийцам не удалось выбить дверь. Теперь им нужно было скрыться до того, как прибудет городская стража.
Мы не знали никого из них, не знали, из-за чего дело дошло до убийства и вовсе не стремились быть в него замешанными.
-Не смотрите на них, - тихо приказал Роберто., - не двигайтесь и не притрагивайтесь к оружию.
Мы опустили глаза, но так, чтобы иметь возможность следить за движениями преступников. Видя, что мы не собираемся им препятствовать, один из них кинул в нашу сторону быстрый оценивающий взгляд, после чего они решительно направились к дверям. Оба они были молоды и хорошо одеты, однако разгульная жизнь уже оставила на их лицах свой отпечаток. Люди, застрявшие в проёме, издали громкий вопль и, наконец, выкатились наружу. Убийцы нырнули в дверь и побежали по улице.

Роберто велел нам быстро выйти, чтобы не быть задержанными стражей и не оказаться в тюрьме, покуда будут разбираться что к чему.
Мы пошли в направлении, противоположном тому, в котором скрылись убийцы. Новость о произошедшем в церкви молниеносно разнеслась по городу, но горожане, поняв, что большинству ничего не угрожает, уже начали успокаиваться. Через два квартала мы легко нашли открытую таверну и решили поесть, прежде чем отправимся на поиски Лапо.
Всем известно, что Болонья – город толстяков, в первую очередь потому, что там делают самые лучшие в мире колбасы. Пока мы ели варёную и твёрдую вяленую колбасы, запивая старым вином, из разговоров посетителей мы узнали, что за беда приключилась в церкви.
Оказалось, что накануне два юнца поругались и вступили в драку, а затем пустили в ход холодное оружие. В разгар поединка появился брат одного из участников и, недолго думая, толкнул противника своего родственника, а затем ударил кинжалом по лицу, нанеся ему резаную рану.
На следующий день, а именно сегодня, двое братьев пострадавшего, чьё лицо было обезображено, заявились в церковь, намереваясь отомстить не только двум участникам драки, но также их отцу, дяде и двоюродному брату. В середине богослужения они набросились на обидчиков их родственника и смогли убить их, но замешкались, поэтому остальные их жертвы успели скрыться в комнате за алтарём. Я до сих пор так и не знаю, укрылись убийцы в городе или смогли покинуть его и скрыться в сельской местности.
Вещи такие происходят время от времени, но я не понимаю людей, для которых соблазн застать своих врагов, собравшихся в одном месте, стоит выше, чем страх перед осквернением святого места.

Перекусив, мы отправились на поиски улицы Сан Маммоло, в конце которой снимал жильё наш трудолюбивый студент. Когда мы стояли неподалёку от госпиталя, где монахи из ордена святого Антония лечили людей с гангреной, и пытались сориентироваться на месте, я почувствовал, как кто-то мягко толкнул меня пониже спины. Обернувшись, я увидел большую свинью, у которой был вырезан кусочек из правого уха, а на шее висел колокольчик. Я отступил. Свинья придвинулась и толкнула меня в ногу носом. Я как-то не очень любил свиней, а потому снова отступил. Свинья, переваливаясь, направилась ко мне.
-Тебе что нужно? – возмущённо воскликнул я, прячась за спину синьора Джованни.
-Синьор Альдо, вы ей понравились, - фыркнул Филиппо.
Ему было смешно, а вот мне было совсем не до смеха. Куда бы я не отступал, свинья решительно шла за мной. Наконец, какой-то горожанин, глазевший на мои муки в окно, крикнул:
- Парень, дай ей что-нибудь! Это свинья из госпиталя! Им разрешено держать в черте города сто штук! Эти свиньи все избалованные. Дай ей что-нибудь, и она отстанет.
Ни у кого из нас ничего не было, но у Филиппо, как всегда, было. Он одолжил мне кусок хлеба, свинья отстала, а мы смогли продолжить свой путь.
 
Дом, где снимал квартиру Лапо, был в самом конце улицы. На наш стук выглянула хозяйка, которая, увидев непрошенных гостей, заявила, что синьора Лапо нет. Однако, не успела она закрыть дверь, как из глубины дома донёсся хриплый голос:
-Хозяйка, никого не пускай! Скажи им, что денег нет, и что я расплачусь в следующем месяце, как пришлют родители.
Услышав знакомый голос, Роберто воспрял как боевой конь, услышавший военную трубу,  и, отодвинув хозяйку в сторону, решительно прошёл внутрь. Предчувствия его не обманули. Наш брат Лапо явно нуждался в хорошей проповеди и наставлении на путь истинный.

Когда мы ввалились в его комнату, Лапо валялся прямо в студенческой рясе на скомканной постели. Одна его нога п в грязном башмаке лежала на досках кровати, а вторая, босая и не блещущая чистотой, свисала с неё. На соседней постели, судя по всему, храпел его сосед. Между кроватями стоял стол, на котором горой возвышались учебники, увенчанные пустым кувшином и украшенные свисающими вниз волнистыми ленточками колбасных оболочек. На полу веером валялись бумажные листы. Поверх них лежал изношенный женский башмак. Воздух в комнате был пропитан винными парами и чесноком.
-Если вы собираетесь обидеть этого молодого человека, - вмешалась хозяйка, просовывая голову в комнату, - то знайте, что он – знатного рода, и его родственники так это дело не оставят.
-Не волнуйтесь, мамаша, - сказал я хозяйке, - его родственники уже здесь. Мы – родные братья этого чудесного молодого человека.
Между тем, Роберто посадил Лапо на постели и стал трясти его, пытаясь привести в чувство. Тот сначала раскачивался, как пьяный (хотя почему "как"?), а потом продрал глаза. Выражение его физиономии при виде Роберто было бесценным. Он был похож на осоловевшую от обжорства крысу, которую поймали прямо в ларе с едой. Я и сейчас с глубоким удовлетворением вспоминаю эту сцену, а тогда я просто сел на колченогий табурет, подпёр щёку и наслаждался.
Роберто оправдал все мои лучшие ожидания. Он не только припомнил Лапо все смертные грехи, которые тот нарушил, но и убедительно пригрозил небесной карой за прогул воскресного посещения церкви. Потом он плавно перешёл к примерам из жизни святых, которые отдали свою жизнь для того, чтобы Лапо мог стать хорошим человеком и добрым христианином. Дальше Роберто перешёл к учебникам и задал Лапо несколько вопросов на латыни. Наш «ученый» брат молчал, вытаращив от страха глаза. Надо сказать, что громкая речь Роберто, пересыпанная латинскими цитатами, привлекла немало слушателей из числа соседей и студентов, проживавших поблизости. Они были в восторге от того, что стали зрителями такого  бесплатного представления, поэтому  в особенно удачных местах  издавали одобрительные возгласы и хлопали в ладоши.
Не добившись из уст Лапо ни одного внятного ответа, Роберто в сердцах стукнул взятым из стопки учебником об стол, после чего в воздух поднялась пыль. Старший брат замер, потрясённо глядя на это, после чего поставил Лапо в пример меня, как подающего надежды молодого человека, достойно несущего бремя военной службы. Это был мой триумф! Думаю, даже Юлий Цезарь не радовался так  ни одной из своих побед, как я похвале Роберто! Я больше не был самым большим раздолбаем и позором семьи. Напротив, над головой моей засиял нимб героизма, а я сам казался себе великим человеком в начале жизненного пути.

На следующий день мы с Роберто побывали в университете, где брат добился, чтобы Лапо переселился к одному из преподавателей, сдававшему жильё студентам в своём доме. Этот преподаватель обязался раз в две недели писать отчеты о посещаемости и успеваемости нашего брата и отправлять их родителям через купеческую контору из нашего города, имевшую отделение в Болонье. Сверх того, Роберто пообещал перекрыть бесконтрольные финансовые поступления Лапо от отца и матушки, посадив его на скромный денежный паёк.

 В общем, всё складывалось отлично, но хорошее, в отличие от плохого, не может длиться долго.
Однажды вечером, когда дождь сильно шумел снаружи, мы сидели у огня и  размышляли о том, отпустят ли нас зимой в отпуск. В это время в дверь постучали. Это прибыл Руджери, который привёз письма.