Югов

Вокруг меня больные психи, и время ломом по башке, все как Могутин — грязные верлибры пишет, на запрещённом русском языке.

Я вижу: улицы опухли от тщеславных палачей, чьи души втиснуты, как куклы, в витрины правильных речей.

Мне мало слов. Они кастраты. Обрезки выцветших знамён. Язык — чиновничий, помятый, как труп под тяжестью времён.

Где слово, чтобы рвало грани, раздутых, мраморных систем? Чтоб выжигало в моей ране, слова из камерных поэм!

Чтоб не “любовь”, не “бог”, не “совесть”, не их затасканный картон, а током через кость проходит их бешеный земной закон.

Я жгу глагол страшнее мата, сильней, чем выстрел и петля, чтоб им — по сытым депутатам, по их холёным “тра-ля-ля”.

Чтоб буквы — в морду, как булыжник, чтоб строчки — лезвием в висок, и чтобы каждый телезритель от страха сплёвывал песок.

Но нет такого. Русский скован. Нету звуков. Он сам себя загнал в футляр. И только хриплый, злобный «Югов» ещё шатает тротуар.