Стефан и Савл

Даже совершенный атеист или убеждённый гностик однажды натыкается на факт, который его система не в силах поглотить. Этот факт — голос совести. Его нельзя свести ни к продукту эволюции, ни к плоду воображения, ни к социальному договору. Животные прекрасно живут без совести. Человек же, наделённый ею, — один только и погряз в проблемах. Но если присмотреться, совесть говорит не столько о добре и зле в отвлечённом смысле, сколько о правде и лжи. Точнее, она фиксирует внутреннее противоречие — расхождение между тем, что человек действительно знает (или глубоко принял как истину), и его действиями, оправданиями, самообманом.

Человек может совершить зло, но не испытать угрызений, если сумел убедить себя, что это зло есть добро или полезно ему. Совесть обличает не само зло как таковое по неким внешним стандартам, а именно момент противоречия самому себе, когда это зло в одной ситуации, вдруг станет добром в другой. Момент неправды, самообмана, который человек не желает признать, но и не может забыть. Это свойство живой совести — её власть, независимость от желаний и, как ни странно, разрушительность для внутреннего покоя — указывает на особую природу внутри человека. Из-за этого внутреннего разлада человек может даже покончить с собой или уничтожить всё вокруг, лишь бы не признавать свою ложь ни перед людьми, ни перед собой.

Всё начинается почти незаметно и почти всегда с благих намерений. Вначале человек с радостью сам принимает для себя правила жизни и искренне старается следовать им. Пока не столкнётся с противоречием своих желаний и убеждений — и с невозможностью соблюдать то и другое. Признать свою неправоту — значит навсегда утвердиться в роли того, кто может быть неправым. А не признать — значит продолжать лицемерить и лгать себе и людям. А ложь доставляет дискомфорт, мешает жить в прямом смысле. И надо или убить в себе совесть, чтобы не мешала, или начать искать единую правду. Убить совесть не так просто и затратнее, чем искать правду, но каждый выбирает сам, и никто не может повлиять на этот выбор.

Например. Древний язычник, воспитанный в непоколебимых законах своего племени, где приношение детей в жертву считается высшим долгом, делает это с чистой совестью, потому что не противоречит себе. Его вера, его обычаи, его разум — всё говорит, что так надо. Но в один из дней он вдруг останавливается. Не потому, что кто-то извне объявил его обычай злом. А потому, что осознаёт, что ему стало жалко своего ребёнка. Чужое дитя — пусть, закон требует, разум одобряет. Но своё — нет. В этот момент внутреннее противоречие прорывает броню традиции, и он обнаруживает, что мерит себя и других разной мерой. И сам же не может этого вынести. Совесть не говорила ему о добре и зле отвлечённо — она зафиксировала ложь в самом устройстве его убеждений: другого можно в жертву, а своего — нельзя. Почему? Потому что другой это чужой. Почему, ведь он устроен также? Потому что мне так хочется. А если этому другому также захочется, но насчёт тебя? Значит, будем сражаться, и победит, конечно, не правда, а сила. Тогда почему внутри у всех правда? Отсюда один неизбежный вопрос к высшим силам: а существует ли мера и правда, общая для всех?

Другой пример. Апостол Павел, Савл из Тарса, ревнитель закона, фарисей, искренне верит, что уничтожение последователей «лжеучителя» из Назарета есть богоугодное дело. Он не противоречит себе и его совесть чиста. Он действует по преданию, по Писанию, как понимает его и как был научен. Но вот он встречает Стефана, одного из первых учеников Христа. Стефана схватили и привели в Синедрион. На него выставили ложных свидетелей, которые сказали, будто он хулит Моисея и Бога, чего не было в действительности. Приговор был неправомерным, поскольку сам закон требовал двух-трёх свидетелей и явного преступления, но Стефан не нарушал Закона. Однако толпа разъярилась. Когда Стефан, взглянув на небо, сказал, что видит Иисуса одесную Бога, его вывели за город на казнь и стали побивать камнями.

Савл не бросал камней. Он стоял в стороне, но полностью одобрял убийство — более того, свидетели положили свои одежды у его ног (Деян. 7:58). Он был гарантом казни и смотрел, как Стефан умирал и молился: «Господи, не вмени им греха сего». Погибающий Стефан не ненавидел тех, кто убивал его. Он не желал им смерти. А Савл желал смерти Стефану, хотя тот не сделал ему ничего плохого. Савл не дрался в бою с мечом, никто не угрожал его жизни и его близким. Даже в суде обвинение было ложным, судьи толком не разобрали дело. Фактически Стефана убили просто за проповедь — за то, что он говорил о Христе и о любви к врагам.

Савл знал ветхозаветное правило: «Что ненавистно тебе самому, того не делай никому» (Тов. 4:15) и «люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19:18). И вот Савл участвует в казни человека, который не желал смерти ни ему, ни своим палачам. А сам Савл так не может. Чья вера выше? В обеих сказано: не делай другому того, чего не желаешь себе. Но Савл одобряет казнь — причём вопреки закону, — а его враг Стефан реально молит за обидчиков, и в нём нет ни тени противоречия и лицемерия.

Это столкновение с живым отсутствием самообмана в Стефане явно задело Савла за живое. Его совесть обнаружила противоречие в нём самом — и это не могло пройти бесследно. Если бы внутри него совсем не осталось правды, если бы он уже успел заглушить свою совесть, то Христос не смог бы обратить его на пути в Дамаск. Явление Воскресшего нашло почву — потому что совесть ещё была жива. И Тот, Кого гнал Савл, сказал: «Я Иисус, Которого ты гонишь» (Деян. 9:5).

Что общего между язычником, пожалевшим своё дитя, и фарисеем, увидевшим молящегося Стефана? В обоих случаях совесть пробудилась не от абстрактного нравственного закона, а от несовпадения внутри. Именно это свойство живой совести — требовать единой меры для себя и для другого — доказывает, что она не эволюционный придаток. Природа не знает категории правды, она знает только полезное и вредное. Совесть же ведёт человека к саморазрушению, если он не приводит свою жизнь в соответствие с этой единой мерой. «Если бы Я не пришёл и не говорил им, то не имели бы греха; а теперь не имеют извинения во грехе своём» (Ин. 15:22). Без явленного образца правды — будь то Стефан или Сам Христос, или честная критика со стороны — совесть может спать в уверенности собственной непогрешимости. Но когда образ правды является и внутренние противоречия оживают, не заметить этого невозможно и это болит.

Признание того факта, что без единого нравственного закона для всех людей, человек так и будет противоречить сам себе и воевать не за правду, а за власть, за инструменты насилия,  неизбежно ведёт к сомнению в своей претензии на истину. Значит, есть другой Законодатель, Которому человек подотчётен. И это не абстрактный принцип, а Тот, Кто этот принцип вложил в человеческую природу. Если правда существует объективно, то существует и Источник правды, Который не зависит от человеческого сознания. Причём Источник этот не может быть безличным и безучастным, ибо правда предполагает истину о душе, поступках и отношениях. Христос сказал о Себе: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6).

Именно этот минимальный вывод оказывается для большинства наиболее невыносимым. Потому что признание подотчётности влечёт за собой обязательство действовать в согласии с этим законом, обязательство искать его истолкование, обязательство признать свои нарушения — то есть вину. А вина требует либо покаяния, либо наказания, либо отчаянной попытки заглушить совесть. Можно заглушить её запрещёнными веществами, алкоголем, играми, амбициями или другими иллюзиями. Можно — как сильные мира сего — устраивать войны и доказывать свою правду ценой миллионов жизней, пока планета не взорвётся от ярости. Можно — как Иуда — раскаяться, но пойти не к Богу, а к людям: «согрешил я, предав кровь невинную», и вернуть серебро первосвященникам — но погибнуть без прощения.

А можно — как Савл, который всё почитал тщетою ради Христа. Тот самый Савл, став апостолом Павлом, написал потом: «Но что для меня было преимуществом, то ради Христа я почёл тщетою. Да и всё почитаю тщетою ради превосходства познания Христа Иисуса, Господа моего» (Флп. 3:7–8).