Неделя абсурда - Любовь в НИИ

Понедельник - День Входного Контроля

В семь часов утра будильник Иннокентия не прозвенел. Будучи прибором тонкой душевной организации, он сперва деликатно, по-интеллигентски откашлялся в динамик и вкрадчиво спросил: — Кеша, дорогой... А стоит ли оно того? Там, за окном, филиал ледникового периода и экзистенциальный кризис, а здесь — тёплый пододеяльник. Подумай.

Пряников со стоном открыл правый глаз. На чешской люстре, свесив мохнатые ножки, сидела его вчерашняя бессонница в виде маленького, покрытого домашней пылью гоблина. Существо деловито стучало спицами, довязывая левый носок из Кешиных же мыслей о смысле бытия. При появлении признаков жизни у хозяина квартиры гоблин осуждающе цыкнул языком и спрятал вязание в тень плафона.

В ванной комнате легче не стало. Местный тюбик корейской зубной пасты за ночь примкнул к бюрократическому аппарату и теперь наотрез отказывался покидать насиженное место. Нажатие на пластиковый бок приводило лишь к тому, что из горлышка раздавалось суровое: — Гражданин, предъявите паспорт! Регистрация в данном тюбике имеется? Нет? До свидания, зайдите через неделю.

Умывшись брызгами чистейшего недоумения, Иннокентий поплёлся на кухню. На завтрак его ждал кофе, который на вкус подозрительно напоминал Великую теорему Ферма — он был абсолютно неразрешимым, густым и до крайности горьким. Сахар вступать в реакцию с этим напитком отказался, сославшись на профсоюзные вычеты.

Кеша сидел у окна, уныло ковыряя ложечкой кофейную гущу, которая уже выстраивалась на дне чашки в схему эвакуации при пожаре. Однако сквозь этот плотный утренний абсурд, как стрела сквозь туман, пробивался один-единственный незамутнённый образ. Девушка из вчерашнего воскресенья. Аглая.

Она явилась ему накануне у трамвайного кольца, словно видение из параллельного, куда более логичного измерения. От неё удивительным образом пахло свежеуложенным майским асфальтом, предвкушением грозы и ночными фиалками. Вспомнив её полуулыбку, Кеша решительно отодвинул неразрешимый кофе, натянул левый ботинок на правый смысл жизни и шагнул навстречу новому рабочему дню в НИИ «ГИПЕРТИШЬ».

Дорога до НИИ «ГИПЕРТИШЬ» заняла ровно сорок минут и три пространственные петли. На проходной, монументальный как скала палеозойской эры, Иннокентия встретил вахтер Степаныч. Сегодня Степаныч, судя по всему, прошёл плановую модернизацию и работал исключительно в режиме высокочастотного рентгена. Его левый глаз, подёрнутый катарактой и государственной тайной, зловеще мерцал зеленоватым неоном.

Едва Кеша занёс ногу над священным порогом, Степаныч издал звук тормозящего товарного поезда и преградил путь грудью, на которой красовался значок «За доблестный учёт».

— Стоять, Пряников! — проскрежетал он, и от этого звука у Кеши зачесались пломбы. — Назад! Из карманов всё на стол. Живо.

— Да у меня только пропуск и ключи, Еремей Степаныч... — робко пискнул Кеша.

— Не крути вола, Пряников! — Вахтер сузил глаза-излучатели до размеров спичечной головки. — Я насквозь вижу: у вас во внутреннем кармане пиджака — надежда. Свежая, контрабандная, триста граммов чистого веса! В наш НИИ с надеждой категорически воспрещено. Она, проклятая, локальное поле искривляет, лазеры с толку сбивает и вообще искажает показания высокоточных приборов безысходности! Сдавайте в камеру хранения, пока я милицию нравов не вызвал.

Сдав надежду под расписку (взамен ему выдали инвентарный жетон из тяжёлого, унылого чугуна), Иннокентий поднялся в лабораторию №12 — Отдел Ожидания Ожидаемого.

Рабочий день начался по строгому графику. Кеше было поручено плановое задание: лабораторное взвешивание свежей порции пустоты, полученной из министерства в прошлую пятницу. Пустота оказалась на редкость капризной, склизкой и агрессивной субстанцией. Стоило Кеше поднести к ней пинцет, как она с шипением вырывалась из чашки Петри, сворачивалась в ленту Мёбиуса и вероломно пыталась цапнуть младшего научного сотрудника за палец.

В разгар этой неравной борьбы в лабораторию, чеканя шаг, ворвался начальник отдела — товарищ Забей-Ворота. На голове у него вместо академической шапочки красовалась каска строителя-теоретика, а в руках дымился циркуляр.

— Пряников! — рявкнул Забей-Ворота, отчего весы заклинило на отметке «минус бесконечность». — Почему до сих пор не на моём столе объяснительная записка? Я жду её ещё с позапрошлого четверга!

— Какая записка, Пал Палыч? — взмолился Кеша, уворачиваясь от очередного выпада разбушевавшейся пустоты. — О вопиющем нарушении временного регламента! — Начальник грохнул кулаком по столу, отчего из ящика вылетел и испуганно забился под шкаф интеграл.

— Какого чёрта, я спрашиваю, вчерашнее завтра наступило на три часа раньше сегодняшнего сегодня?! У меня графики летят! Поставщики из отдела Будущего требуют неустойку в виде двух ящиков дефицитного «прошлого». Наведите порядок во времени, Пряников, или я лишу вас премии за ненаступивший месяц!

Вечер опустился на город внезапно, словно кто-то сверху просто захлопнул пыльную папку с надписью «Дневное время». Забрав из камеры хранения свою слегка помятую надежду, Иннокентий выскочил на улицу. Невероятным, сугубо антинаучным усилием воли ему удалось материализовать возле автобусной остановки Аглаю. Она стояла под фонарем, окутанная ароматом майского асфальта, и гравитационные законы этого мира, казалось, смиренно приседали перед ней в реверансе.

Желая произвести впечатление человека светского и не чуждого культуре, Кеша решительно пригласил её в кино. Ближайший очаг кинематографа носил гордое и зловещее название «Иллюзия выбора».

В фойе, оформленном в монументальном стиле позднего абсурдизма, пахло попкорном со вкусом неразделенной любви. Окошко кассы встретило их глухим занавесом, из-за которого, после продолжительного стука, высунулся меланхоличный кассир с лицом человека, лично знавшего братьев Люмьер.

— Билетов нет, — замогильным голосом произнес он, даже не глядя на влюбленных. — И не будет. Фильм еще не сняли, режиссер ушел в монастырь, а пленка застряла в текстурах бытия.

— И что же нам делать? — растерялся Иннокентий.

— Как что? — удивился кассир, оживляясь. — Берите нулевой сеанс! Пройдете в зал, сядете на свободные места и изо всех сил представите, что кино вам категорически не нравится. У нас сегодня аншлаг по этой части. Люди уходят глубоко разочарованными, все очень довольны.

Делать было нечего. Подхватив Аглаю под локоть, Кеша увлек её в синеватый полумрак зрительного зала. Они опустились в бархатные кресла, которые — то ли от старости, то ли от избытка метафор — немедленно начали терять молекулярную стабильность, медленно превращаясь под ними в теплый черничный кисель. На огромном, абсолютно белом экране не происходило ровным счетом ничего, если не считать редких пылинок, совершавших броуновское движение.

Зрители вокруг напряженно молчали, интенсивно воображая шедевры мирового кинематографа. Через пятнадцать минут Аглая благовейно вздохнула и чуть склонила голову к плечу Кеши.

— Боже мой, какая экспрессия... — прошептала она, не сводя глаз с девственно белого полотна. — Как тонко режиссер передал трагизм эпохи Людовика Четырнадцатого! Эти костюмы, эти балы, эти придворные интриги... Ты видишь, как страдает королева?

Иннокентий честно уставился на экран, пытаясь разглядеть хотя бы одну деталь французского абсолютизма. Но его уставший от НИИ мозг упорно генерировал сугубо прикладной контент. На белом фоне Кеша отчетливо видел шведскую инструкцию по сборке трехстворчатого шкафа из ДСП — с винтиками, эксцентриковыми стяжками и зловещей, неуловимой деталью под номером 12-Б.

— Да... — сглотнув слюну, пробормотал Кеша. — Трагизм зашкаливает. Одиночество перед лицом хаоса.

— Тебе нравится главный герой? — нежно шепнула Аглая, коснувшись его пальцев.

— Тот, который с крестовой отверткой и легкой безуминкой в глазах? Шикарный мужчина, — искренне ответил Кеша. — Мужественный. Сразу видно — дойдет до конца, даже если останутся лишние гайки.

Аглая понимающе улыбнулась и крепче сжала его руку. В этот трогательный момент Иннокентий с ужасом почувствовал, что его собственный локоть, поддавшись общей атмосфере сеанса, окончательно растаял и теперь плавно циркулирует сквозь подлокотник кресла, соединяясь с черничным киселем. Но Кеше было всё равно. Понедельник подходил к концу, а его рука — пусть даже временно жидкая — находилась в надежных руках.


Вторник - День Гравитационных Ошибок

Вторник коварно подкрался со стороны геофизики. Иннокентий проснулся от странного ощущения, будто его подушка пытается уползти в сторону Южного полюса, прихватив с собой его левое ухо. Открыв глаза, он обнаружил, что лежит не на любимой тахте, а на боковой стене, намертво прижатый шерстяным одеялом к собранию сочинений Салтыкова-Щедрина. Местная гравитация за ночь совершила несанкционированный маневр, элегантно сместившись на тридцать градусов влево.

— Опять тектонический сдвиг коммунального хозяйства, — уныло констатировал Кеша, глядя на люстру, которая теперь горизонтально торчала из противоположной стены, напоминая футуристический дорожный указатель.

Процесс утреннего туалета превратился в цирковой номер высшей категории сложности. Чтобы добраться до ванной комнаты, Пряникову пришлось применить навыки скалолазания, используя в качестве зацепок дверные ручки и выключатели. Чистить зубы пришлось в позе раненого гиббона: Кеша намертво зацепился щиколотками за хромированный полотенцесушитель и висел вниз головой над раковиной. Вода из крана, наплевав на законы Исаака Ньютона, выходила аккуратной упрямой дугой и стремилась улететь прямиком в вентиляционную решетку, из-за чего Кеше приходилось ловить каждую каплю ртом, как голодный птенец.

Однако настоящая геополитическая катастрофа ждала его в прихожей.

Пока левый полуботинок мирно ждал своего часа на коврике, его правый собрат, сделанный из более плотной свиной кожи, за ночь проникся идеями сепаратизма. Он забился под вешалку, наотрез отказался налезать на ногу и официально объявил себя Суверенным Обувным Государством Правого Фланга.

— Пряников, даже не думай, — глухо донеслось из-под шнурков. — Внутренние границы закрыты. Наша конституция запрещает эксплуатацию правых пятки и мизинца без официального соглашения. Требуем дипломатический пропуск и въездную визу для пересечения коридора!

Время катастрофически поджимало. В институте за опоздание наносекундной точности карали лишением права на обед. Времени на международные переговоры не оставалось, и Кеше пришлось пойти на поводу у суверенного элемента. Он спешно выудил из кармана тюбик мятной пасты, нашел на полу старый трамвайный билет и размашисто подписал пахнущий свежестью «Пакт о ненападении и транзитном проходе через прихожую».

Ботинок критически осмотрел мятную печать, сыто хмыкнул язычком и соизволил налезть на ногу. Довольный дипломатическим успехом, Кеша боком — под углом в те самые тридцать градусов — поспешил на трамвай, гадая, на какую стену его забросит в НИИ.

В НИИ «ГИПЕРТИШЬ» гравитационный кризис достиг своего апогея и окончательно вышел за рамки приличия. Едва Иннокентий переступил порог своей лаборатории, как его вестибулярный аппарат жалобно звякнул и капитулировал.

Его рабочий стол, укомплектованный стопками чистых бланков, чашкой с недопитым вчерашним чаем и кактусом Иннокентием-младшим, уютно устроился на потолке, намертво приклеившись к побелке всеми четырьмя ножками. Нарушая все мыслимые законы физики, бумаги не падали вниз, а кактус даже умудрялся пускать стрелы уныния строго по направлению к люстре.

— Ну и как мне прикажете выполнять план по оптимизации ничто? — риторически спросил Кеша у пустоты.

Пустота, сидевшая в углу, сделала вид, что оглохла.

Поскольку дежурную стремянку еще в прошлую пятницу утащили в Отдел Сравнительного Богословия для штурма небес, Пряникову пришлось проявить чудеса акробатики. Раскачавшись на дверном косяке, он совершил затяжной прыжок и повис на центральной люстре лаборатории, обхватив плафон ногами в позе утомленного коалы. В таком положении его голова оказалась аккурат на уровне потолочного стола, что позволяло дотянуться рукой до карандаша.

В этот момент мимо него, бодро шлепая подошвами по обоям, пробежал старший научный сотрудник Сидоров. Он передвигался по вертикальной стене с грацией опытного геккона, держа в руке фарфоровую чашку. Самое возмутительное заключалось в том, что налитый в неё крепкий цейлонский чай стоял ровной, монолитной вертикальной стеной, упрямо отказываясь подчиняться здравому смыслу.

— Опять пространственная аномалия третьего порядка, Сидоров? — поинтересовался Кеша, качнувшись на люстре, отчего плафон предупреждающе хрустнул. — Вектор тяготения опять ушел в отпуск за свой счет?

Сидоров на секунду притормозил возле плаката по технике безопасности, бережно отхлебнул из вертикальной лужи чая и снисходительно посмотрел на висящего Пряникова.

— Какая аномалия, Кеша? Берите выше. Бухгалтерия сводит квартальный отчет! — конфиденциально прошептал Сидоров, косясь на дверь. — Главбух Тамара Викторовна опять за закупки скрепок отчитывается. Дебет с кредитом так штормит, что сетку пространственно-временного континуума стянуло к налоговой инспекции. Радуйся, что нас вообще в черную дыру неотфактурованного товара не засосало. Работай давай, а то Пал Палыч увидит, что ты бездействуешь в подвешенном состоянии, и лишит гравитационных выплат!

И Сидоров побежал дальше по стене, лихо огибая портрет Менделеева, оставив Кешу наедине с карандашом, потолком и мыслями об Аглае, которая в этом перевернутом мире оставалась единственной надежной точкой опоры.

Вечером, благополучно отлепившись от потолка и восстановив пошатнувшееся в НИИ душевное равновесие, Иннокентий повел Аглаю в концептуальное заведение «Вкус Мысли». Ресторан славился тем, что здесь кормили не столько калориями, сколько чистыми ментальными концептами, что в условиях тотального дефицита логики казалось Кеше вполне разумным шагом.

Интерьер поражал воображение: вместо столов из пола росли овеществленные сомнения прошлых посетителей, а на стенах висели портреты выдающихся диетологов-абсурдистов.

К их столику немедленно подплыл официант с таким высокомерным выражением лица, будто он лично изобрел синтаксис. Не проронив ни звука, он легким щелчком пальцев развернул перед ними тяжелые кожаные папки. Меню оказалось радикально лаконичным и состояло исключительно из неодушевленных существительных в именительном падеже. Никаких вам пошлых «жареных цыплят» или «салатов с кальмарами». Только чистая суть.

Аглая, пробежав глазами по списку изящным пальчиком, очаровательно закинула голову и подняла глаза на официанта.

— Пожалуй, в качестве закуски я возьму легкое «предчувствие», — пропела она, — а на горячее подайте мне, пожалуйста, «туман». Только средней прожарки, без лишней сырости. Официант понимающе кивнул, что-то черкнул в блокноте обрубком карандаша и вопросительно уставился на Кешу.

Пряников, чей желудок после целого дня висения на люстре требовал чего-то монументального и приземленного, судорожно листал страницы. Наконец, его взгляд зацепился за самую тяжелую строчку. — А мне, любезный, принесите «стабильность». Гулять так гулять.

Через пять минут заказ был подан. «Предчувствие» Аглаи выглядело как пустой хрустальный бокал, из которого периодически вылетали искры и пахло хорошими новостями. «Туман» прибыл на серебряном блюде под клошем; когда крышку подняли, он лениво расползся по скатерти, оставив после себя тонкий шлейф меланхолии.

Кешина «стабильность» оказалась честным, увесистым куском строительного бетона марки М-400, сиротливо украшенным вялой веточкой петрушки. К блюду прилагались отбойный молоток и ножовка по металлу.

— Что-то она... жестковата, — растерянно пробормотал Кеша, робко постучав вилкой по бетону. Вилка жалобно звякнула и согнулась под углом девяносто градусов. — А ты попробуй! — весело предложила Аглая, изящно вдыхая свой «туман» через соломинку. — Поверь, если этот бетон очень долго и тщательно жевать, то где-то на триста седьмом укусе отчетливо раскрывается вкус пятницы. Такой, знаешь, с легкой ноткой укороченного рабочего дня и предвкушения дачи.

Она звонко, заливисто рассмеялась. И в ту же секунду в ресторане началось нечто совершенно несусветное. От вибраций её смеха законы физики окончательно умыли руки. Их фарфоровые тарелки синхронно оторвались от скатерти, взмыли в воздух на уровень глаз и, галантно поклонившись друг другу, принялись выписывать страстные па в ритме классического аргентинского танго. Тяжелый кусок бетона на Кешиной тарелке при этом забавно подпрыгивал, изображая ведущего партнера, а петрушка кокетливо развевалась на воображаемом ветру.

Кеша смотрел на летающую посуду, затем на сияющие глаза Аглаи и вдруг понял, что готов всю жизнь питаться строительными материалами, лишь бы этот сумасшедший дом никогда не заканчивался.


Среда - День Глаголов и Тишины

Среда наступила с оглушительным отсутствием грохота. Иннокентий проснулся от того, что его собственное утреннее сопение не смогло преодолеть звуковой барьер и подушка осталась безмолвной. Из квартиры бесследно, словно по амнистии, исчезли абсолютно все шумы. Попытка привычно застонать при мысли о предстоящем дне привела к неожиданному полиграфическому эффекту: из Кешиного рта вылетело аккуратное полупрозрачное облачко комикса, внутри которого печатными буквами одиннадцатого кегля было выведено: «[Вопль ужаса и экзистенциальной тоски]». Облачко покачалось в воздухе, задело люстру и беззвучно лопнуло, посыпав ковер невидимыми запятыми.

Пряников в панике бросился к старому радиоприемнику «Океан», надеясь поймать хотя бы утренние позывные или прогноз погоды. Но приемник молчал как партизан на допросе. Вместо этого его телескопическая антенна внезапно проявила признаки зловещей карикатурной гибкости: она самостоятельно изогнулась, свилась в замысловатый узел и демонстративно показала Кеше неприличный жест, недвусмысленно намекающий на то, куда именно он может пойти со своим желанием послушать музыку.

Поняв, что мир окончательно перешел на текстовый режим, Кеша поплелся на кухню. Попытка пожарить яичницу провалилась, едва начавшись — сырые яйца, коснувшись сковороды, не зашипели, а молча застыли в форме нецензурного слова. Иннокентий осознал: прилагательные в этой реальности временно отключили за неуплату. Стоило ему подумать: «Хочу горячего, ароматного чаю», как заварочный чайник мгновенно покрылся инеем и превратился в кусок пластика — эпитеты блокировали саму суть вещей.

Единственным способом выжить в этом безмолвном синтаксическом кошмаре оказалось использование жестких, как рельсы, глаголов действия. Настроив ментальный аппарат на суровый лаконизм, Пряников принялся вслух (точнее, мысленными толчками) отдавать приказы пространству: — Взять. Включить. Налить. Ждать. Вскипятить.
Вода в чайнике, подчиняясь армейской дисциплине глаголов, послушно забулькала беззвучными пузырями. Кеша бросил в кружку сиротливый пакетик, нажал на ручку и зафиксировал результат финальным командным импульсом: — Проклясть.

Чай густо почернел, признавая авторитет создателя. Хлебнув суровой глагольной жидкости, Иннокентий начал натягивать брюки (Действие. Направление. Закрепление.), судорожно соображая, как он будет объясняться в любви Аглае, если из всех доступных средств коммуникации у него остались только деепричастные обороты и сухой командный тон.

В стенах нашего славного НИИ отныне воцарилось безмолвие столь глубокое и торжественное, что даже мыши, казалось, перешли на шепот. Дирекция, в порыве административного гения, соизволила ввести режим «Абсолютной Тишины». Нарушение священного вакуума каралось грозно, а потому научная мысль была вынуждена искать новые русла для самовыражения. Сотрудники, презрев вербальность, обратились к древнему искусству ольфакторной коммуникации и заговорили… запахами.

В коридорах установилась сложная парфюмерная атмосфера. Проходя мимо кабинета достопочтенного начальника, каждый за версту улавливал тяжелый, удушливый дух гари. В переводе с языка высших сфер это монументальное амбре не предвещало ничего иного, кроме внеочередного и крайне экспрессивного выговора.

В это же самое время в недрах Лаборатории №0 Иннокентий, чей пытливый ум не ведал покоя, предавался дерзновенному эксперименту. Его амбициозной целью был синтез субстанции «чистого восторга». Кеша благоговейно колдовал над ретортами, однако капризная наука в очередной раз продемонстрировала свой ироничный нрав. Вместо искомого химического блаженства из бурлящей пробирки один за другим начали исторгаться… крошечные розовые слоны.

Сии лаковые галлюцинации во плоти, едва обретя свободу, принимались беззвучно, но с величайшим пафосом трубить победные марши. Раздувая микроскопические хоботы, они стройными косяками разлетались по гулким коридорам института, внося легкую сюрреалистическую сумятицу в безмолвные будни отечественной науки.

Погода стояла столь умиротворяющая, что даже законы физики, казалось, дремали, развалившись на нагретых солнцем скамейках. Аглая уверенно вела Кешу за руку по засыпанным гравием аллеям, петлявшим среди вековых раскидистых клен и лип. Вокруг них раскинулся Парк Спящих Скульптур — место, где классическое искусство обретало подозрительную автономность.

Они миновали шеренгу безупречных мраморных изваяний, изображавших античных мыслителей, целомудренных нимф и дискоболов. Все эти монументальные шедевры пользовались каждым удобным мгновением человеческого невнимания. Стоило Аглае и Кеше миновать очередную фигуру, как за их спинами раздавался тихий, сухой скрежет. Обернувшись на долю секунды, Кеша мог поклясться, что величественный Зевс только что самозабвенно чесал себе лопатку обломанной молнией, а гранитная мура, утомленная вековой неподвижностью, спешно поправляла затекшие складки своей каменной тоги, блаженно вздыхая облачками вековой пыли.

— Ты главное не смотри на них слишком пристально, — вполголоса посоветовала Аглая, не оборачиваясь. — Они жутко стеснительны. Один тут как-то пытался завязать шнурок на каменной сандалии, его застукали туристы, так он от стыда покрылся настоящим мхом за три минуты.

Она резко остановилась возле раскидистого, меланхоличного дерева.

— Видишь ту плакучую иву у развилки? — Аглая указала изящным пальцем на каскад зеленых ветвей, скорбно склонявшихся к самой траве. — Не поддавайся её сиротскому виду. На самом деле она работает главным бухгалтером в цветочном магазине на углу Пятой авеню. Очень строгая, принципиальная дама. Сводит дебет с кредитом исключительно по средам, путается в налогах на добавленную стоимость пыльцы, оттого, собственно, круглый год и плачет. Налоговая инспекция её обожает: взятки гусеницами не берет, отчеты сдает на бересте.

Кеша покорно и глубоко вздохнул, после чего понимающе кивнул. В здешней системе координат, где здравый смысл, очевидно, взял бессрочный отпуск без сохранения содержания, финансово грамотная флора выглядела явлением вполне заурядным. В конце концов, если деревья имеют право на самоопределение, почему бы им не заняться аудитом? Это в любом случае звучало куда убедительнее, чем утренние новости из его прошлого мира.

Они неторопливо пошли дальше и вскоре подошли к старому, подернутому ряской пруду. Водоем жил своей собственной, глубоко эпистолярной жизнью. Вместо банальных, шумных и вечно прожорливых уток по его зеркальной глади, тихо шурша крыльями, курсировали флотилии аккуратно сложенных бумажных самолетиков. Это были овеществленные, живые письма, отправленные бывшими жильцами города в туманное «никуда». Оказавшись в воде, они вели себя точь-в-точь как водоплавающая птица: они сбивались в стайки, испуганно шарахались от брошенных камушков и периодически чистили свои бумажные кили клювами-носами. Самые смелые оригами, завидев людей, доверчиво подплывали к самому берегу, шурша страницами в надежде получить на завтрак хотя бы крошку внимания или каплю свежих чернил.

Аглая присела на корточки у самой кромки воды. С поразительной ловкостью, выдававшей в ней бывалого ловца чужих секретов, она перехватила прямо на лету один особо пируэтный экземпляр, сложенный из плотной, слегка пожелтевшей от времени верже.

— Ну-ка, посмотрим, о чем грустили наши предшественники, — пробормотала она.

Развернув хрустящие крылья самолетика, Аглая углубилась в чтение убористых, каллиграфических строк, написанных фиолетовыми чернилами. Кеша с любопытством наблюдал за её лицом. Буквально за пару секунд её щеки стремительно залил густой, почти пунцовый румянец, плавно перешедший на кончики ушей. Она судорожно вздохнула и поспешно сложила лист обратно, едва не порвав крыло бумажного вестника. Судя по всему, бывшие жильцы города, покидая его пределы, оставляли после себя послания весьма недвусмысленного, пылкого и местами крайне анатомического содержания, к которым скромное воображение Аглаи явно не было готово.


Четверг - День Обратного Времени

Иннокентий проснулся от того, что его будильник не просто зазвонил, а с характерным всхлипом втянул свой утренний трезвон обратно в механические недра, после чего победно замер. Кеша открыл глаза и обнаружил себя лежащим поверх одеяла в полной парадной экипировке — вплоть до ботинок. Четверг в этом городе традиционно развлекался тем, что пускал стрелки часов задом наперед, превращая линейное существование в затейливое ретроспективное ралли, так что просыпаться вечером в одежде здесь было делом житейским.

За окном раскинулись роскошные, густые вечерние сумерки. Фиолетовые тени ложились на мостовую, но Кеша знал: эта тьма — фальшивка. На самом деле это был самый настоящий, подлинный рассвет, просто наступающий сзади. С каждой минутой небо не темнело, а парадоксальным образом наливалось скрытым внутри солнечным светом, словно кто-то невидимый аккуратно стирал ночь ластиком.

С трудом соображая, какая именно часть суток сейчас пытается доминировать над его разумом, Кеша поплелся на кухню, чтобы совершить обязательный ритуал утреннего ужина. Из недр холодильника был извлечен стакан густого, прохладного кефира. Иннокентий выпил его с мрачным удовольствием, ожидая привычной сытости. Однако законы Четверга не дремали. Ровно через пять минут выпитый кефир внутри Кеши, повинуясь диктатуре Обратного Времени, беспардонно помолодел. Он деферментировался прямо на ходу, превратившись в нежное парное молоко. Желудок растерянно сжался, вернув Кеше младенческое ощущение легкости и легкого недоумения: ужин на глазах аннулировался, оставляя после себя лишь фантомный вкус калача.

Поморщившись, Кеша подошел к зеркалу в прихожей и почесал подбородок. Зеркало, к слову, отражало его затылок — Четверг требовал определенной гибкости восприятия. С бритьем сегодня тоже возникли непреодолимые метафизические трудности. Его трехдневная щетина, вместо того чтобы чинно топорщиться наружу, росла исключительно внутрь кожных покровов. С каждой минутой волоски становились всё короче, уходя корнями глубоко в подкожно-жировую клетчатку и стремясь к состоянию абсолютной, младенческой гладкости. При этом они покалывали щеки изнутри с деликатностью рассерженного спящего ежа, вызывая непреодолимое желание почесать череп с обратной стороны.

Вздохнув, Иннокентий принялся одеваться на работу. Процесс требовал концентрации: сначала пришлось надеть пальто, затем просунуть руки в рукава пиджака и только потом застегнуть рубашку — строго снизу вверх, аккуратно расправляя воротник, который отчаянно пытался закрахмалиться обратно в состояние рулона ткани.

Выйдя на крыльцо, Кеша зажмурился. Улица жила в режиме обратной перемотки. Мимо него, целеустремленно шагая спинами вперед, проносились редкие прохожие, чьи разговоры звучали как загадочные заклинания задом наперед. Услужливый городской дворник с лицом философа бережно и аккуратно вытряхивал из совка на асфальт вчерашний мусор, шелуху от семечек и обрывки газет, возвращая аллеям их первозданный, предвыходной хаос. Хлебный фургон у магазина на углу не разгружал свежие батоны, а, напротив, с шумом всасывал в себя пустые лотки, чтобы увезти их на хлебозавод превращать в муку.

Иннокентий сунул руки в карманы, поймал ртом зевнувший было воздух, загоняя зевок обратно в пищевод, и мужественно зашагал затылком вперед — навстречу стремительно наступающему вчерашнему дню.

В офисе царила привычная для Четверга рабочая атмосфера, напоминающая киноленту, которую пустили задом наперед на полуторной скорости. Кеша зашел в кабинет начальника спиной вперед, одновременно вежливо закрывая за собой дверь, которая до этого была открыта.

— Пряников! — громогласно завопил директор, Аркадий Палыч, совершая замысловатые пируэты и стремительно пятясь спиной к своему массивному дубовому столу. — Почему ваш завтрашний отчет до сих пор еще не написан вчера?! Мы срываем все позавчерашние дедлайны! Вы понимаете, что если к утру субботы мы не сдадим этот документ в прошлый вторник, совет директоров лишит нас премии за следующий месяц еще в позапрошлом году?!

Кеша понимающе вздохнул, стараясь не шевелить губами, чтобы слова не залетали обратно в рот. Спорить с начальством в День Обратного Времени было делом бюрократически опасным — можно было случайно доспориться до собственного увольнения в период прохождения собеседования.

Он молча прошествовал к рабочему столу, сел на стул, который услужливо подкатился под него из угла, и выкатил из ящика абсолютно чистый, девственно белый лист ватмана. Затем Кеша взял в правую руку массивный каучуковый ластик корпоративного образца и с сосредоточенным видом принялся «писать».

Он возил ластиком по пустой бумаге, совершая размашистые круговые движения. Из-под стирательной резинки, вопреки всем законам земной логики, с тихим шуршанием начали материализоваться аккуратные строчки убористого текста, ровные столбцы графиков и жирные, солидные печати. Кеша старательно стирал пустоту, извлекая из небытия на свет божий финансовые показатели будущей недели.

Аркадий Палыч, уже сидевший за столом и с аппетитом выплевывавший чашечку утреннего эспрессо обратно в кофейный автомат, заглянул через Кешино плечо. Директор удовлетворенно прищурился, глядя на то, как под ударами ластика исчезает свободное пространство, уступая место диаграммам.

— Вот! Можете же, когда хотите, Пряников! — довольно резюмировал директор, победно захлопывая папку, которую Кеша еще даже не до конца «стерео-написал». — Глубоко изложено! Свежо, концептуально! Главное — смысла во всем этом нет абсолютно никакого, как раз в полном соответствии с генеральной линией нашего холдинга. Текст дышит восхитительной пустотой. Передайте в архив, пускай они его там сожгут, чтобы к среде он лежал у меня на столе в виде нетронутого дерева!

После столь изнурительного трудового анти-дня Кеша и Аглая решили прибегнуть к культурному досугу и отправились в городском сад, на территории которого располагался знаменитый на всю округу Зоопарк Человеческих Состояний. Это было уникальное научно-просветительское учреждение, где вместо банальных медведей, облезлых лисиц и крикливых попугаев в вольерах и клетках содержались, экспонировались и тщательно оберегались от здравого смысла чистейшие человеческие эмоции.

Прогуливаясь вдоль кованых решеток, молодые люди с интересом рассматривали постояльцев. Прямо у входа, за толстым бронированным стеклом, безнадежно и хаотично металась из угла в угол «Экзистенциальная Меланхолия». Выглядела она, вопреки ожиданиям Кеши, довольно приземленно — как стоптанный, унылый серый домашний тапок сорок третьего размера, из которого сиротливо торчал клочок седой ваты. Тапок периодически вздыхал и бессильно бился носком о кафельный пол вольера, демонстрируя полную тщетность своего бытия.

В соседней, обитой мягким бархатом клетке, свернувшись уютным калачиком, мирно и сладко спал «Сарказм». Он тихонько похрапывал, причем каждый его храп удивительным образом складывался в интонационно безупречную фразу: «Ну конечно, именно этого я от вас и ожидал».

— О, смотри, какой экземпляр! Давай, покорми «Ревность», — внезапно оживилась Аглая. Она с заговорщицким видом выудила из сумочки и протянула Кеше слегка помятую пачку соленых ржаных сухариков с чесноком. — Только будь осторожен, администрация не рекомендует совать руки за решетку, у нее очень специфический аппетит.

Кеша с опаской приблизился к вольеру, табличка на котором строго гласила: «Эмоция крайне токсична. Близко не подходить, чужие переписки не читать». Внутри клетки клубился плотный, ядовито-зеленый туман. Стоило Кеше протянуть руку с угощением, как из этого марева с молниеносной скоростью высунулась длинная, чешуйчатая зеленая рука с неестественно гибкими пальцами. Проигнорировав предложенные сухарики, рука ловким, профессиональным движением заправского карманника расстегнула ремешок и подчистую украла у Кеши с запястья его любимые командирские часы. С тихим триумфальным шипением конечность мгновенно втянулась обратно в туманную глубь вольера, откуда тут же раздалось подозрительное тиканье.

Кеша растерянно захлопал глазами, переводя взгляд со своего опустевшего, внезапно побелевшего запястья на решетку.

— Эй! А как же сухарики? — обиженно буркнул он. — И зачем ей мои часы? Время-то все равно сейчас идет задом наперед!

Аглая весело рассмеялась, задорно подмигнув растерявшемуся спутнику:

— Глупенький, сухарики — это просто предлог. Часы для нее — главный деликатес! Зато теперь она точно знает, в какую именно секунду ты о ней думаешь, и сможет устраивать тебе сцены с математической точностью. Пойдем лучше посмотрим на «Легкую Подозрительность», она как раз сейчас должна косо смотреть на смотрителя зоопарка.


Пятница - День Массовой Галлюцинации

Если четверг испытывал на прочность пространственно-временной континуум, то наступившая Пятница решила безжалостно пройтись по органам чувств. Город проснулся в режиме Массовой Галлюцинации, когда реальность окончательно потеряла всякий стыд и субординацию. Воздух в спальне Иннокентия внезапно сгустился, приобрел отчетливый неоново-синий оттенок и на вкус стал точь-в-точь как спелая лесная малина. Кеша сделал глубокий вдох, невольно зажмурился от ягодного послевкусия и чихнул мелкими синими искрами.

Пора было собираться, но утренний туалет превратился в сложнейший квест на выживание. Кеша привычным движением потянулся к стулу, чтобы надеть любимые вельветовые брюки, однако текстильная промышленность этого мира преподнесла ему суровый сюрприз. Стоило Иннокентию коснуться ткани, как брюки с сухим цифровым шорохом мгновенно утратили третье измерение. Они распластались по воздуху безупречным двухмерным изображением, плоским, как картонный трафарет, и наотрез отказались признавать физический объем его ног. Кеша предпринял три отчаянные попытки протиснуться внутрь плоских штанин, но вельветовая проекция лишь высокомерно шуршала пикселями, настойчиво требуя, чтобы хозяин для начала хотя бы отформатировал свои колени до формата JPEG.

Оставив бесплодные попытки одеться по старинке, Кеша в одних трусах и синей малиновой дымке подошел к трюмо, надеясь, что хотя бы отражение вернет ему остатки душевного равновесия. Но зеркало сегодня тоже играло за команду психоделического абсурда.

Вместо привычной физиономии заспанного Иннокентия из зазеркальной глубины на него строго и надменно взирало раскидистое комнатное растение. Это был крепкий молодой дуб с пышной весенней кроной и безупречной глянцевой корой. Стоило Кеше пошевелить пальцами рук, как отражение синхронно зашелестело дубовыми листьями. Более того, дерево не собиралось молчать. По стеклу зеркала побежала аккуратная каллиграфическая вязь из капелек росы, складывающаяся в ультимативный текст:
«Уважаемый, во-первых, прекратите пялиться, это негигиенично. Во-вторых, меня немедленно нужно полить отстоянной минеральной водой комнатной температуры, у меня сохнут нижние желуди. И в-третьих, будьте любезны, организуйте мою пересадку в более престижную кадку и в более элитный район города. Желательно туда, где из окна видно Парк Спящих Скульптур, а не этот ваш экзистенциальный тупик».

Кеша растерянно почесал макушку (в зеркале на дуб с глухим стуком упала спелая шишка, хотя откуда на дубе шишки — вопрос был сугубо риторический). Пятница только началась, а Иннокентий уже остро нуждался либо в чашке очень крепкого кофе, либо в услугах опытного ландшафтного дизайнера с дипломом психотерапевта.
Кое-как договорившись с собственным отражением и натянув вместо брюк синий малиновый туман, Кеша прибыл на работу. В научно-исследовательском институте, где он трудился, Пятница устроила тотальный административный перформанс. Едва переступив порог, Иннокентий ощутил густой, влажный запах прелой листвы и осеннего леса, который напрочь вытеснил привычные ароматы казенного хлора и горелой проводки.

Оказалось, что в НИИ с внезапной и внеочередной инспекцией нагрянули грибы-проверяющие. Делегация высших микологических чинов прибыла в составе трех монументальных боровиков в строгих фетровых шляпках, одного бледного, подозрительно худощавого сморчка-аудитора и бдительной лисички, отвечающей за пожарную безопасность. Комиссия не издавала ни звука. Они неподвижно и пугающе молча стояли вдоль главного коридора, раскинув свои спороносные гименофоры, и одним лишь своим авторитетным присутствием парализовали волю научного коллектива.

Согласно экстренному приказу директора, все сотрудники — от уборщиц до академиков — были обязаны по очереди подходить к ревизорам и публично, без утайки исповедоваться в своих профессиональных и экзистенциальных грехах. Инженер из лаборатории волновых аномалий уже третий час со слезами на глазах каялся перед самым крупным боровиком в том, что тайно проносит в кармане домашние бутерброды с колбасой и списывает казенный спирт на протирку воображаемых оптических осей. Боровик хранил ледяное молчание, лишь изредка и едва заметно роняя на паркет авторитетную спору.

Настала очередь Иннокентия. Чувствуя, как внутри колышется утренняя щетина, он робко приблизился к сморчку-аудитору. Смотреть грибу в лицо было невозможно за отсутствием оного, поэтому Кеша уставился на его морщинистую ножку.

— Я... я должен признаться, — упавшим голосом начал Кеша, чувствуя, как под суровым мицелиальным взглядом рушится его ментальная защита. — В глубоком детстве я искренне хотел стать великим космонавтом. Мечтал бороздить просторы Вселенной, открывать новые цивилизации, носить блестящий скафандр... А вместо этого я стал лаборантом пустоты третьего разряда в этом Богом забытом НИИ. Я каждый день переливаю вакуум из пустого в порожнее и протираю пыль с черных дыр.

Коридор замер. Кеша приготовился к худшему — к выговору с занесением в трудовую книжку или к полному обращению в опята. Однако сморчок-аудитор неожиданно проявил бюрократическое милосердие. Он издал едва слышный шорох, напоминающий шелест сухой травы, качнулся всем своим пористым телом и выделил Кеше целевой научно-исследовательский грант.

Прямо из воздуха перед Иннокентием материализовался увесистый, грубо завязанный джутовой бечевкой холщовый мешок. Заглянув внутрь, Кеша обнаружил, что тот доверху набит сушеными обещаниями. Они выглядели как полупрозрачные, хрустящие чипсы, которые при встряхивании тихонько шептали: «Обязательно повысим зарплату со следующего квартала...», «В отпуск поедешь в июле...» и «Купим новый спектрометр сразу после дождичка в четверг». Капитал был сомнительный, но для отчета перед бухгалтерией — бесценный.

После столь эмоционально истощающей микологической аттестации Аглая, сославшись на то, что Кеше срочно требуется детоксикация сушеными обещаниями, увлекла его за собой. Они отправились в Музей Забытых Вещей — заведение, где на бархатных подушечках под стеклянными колпаками хранилось всё то, что человечество так опрометчиво теряло в карманах пальто, закоулках памяти и черновиках писем.
В музейных залах царил благоговейный полумрак. Прогуливаясь мимо витрин, Кеша с удивлением разглядывал экспонаты: здесь был и «Прошлогодний снег» (в виде слегка подтаявшего кубика хрусталя), и «Потерянный аппетит» (выглядевший как унылая алюминиевая вилка), и даже «Тот самый трамвайный билет, из-за которого всё пошло наперекосяк в 2018 году».

Наконец, Аглая остановилась у небольшого уединенного постамента в дальнем углу и с торжественной улыбкой указала на экспонат под номером 402. Табличка на латунной ножке гласила: «Первый вздох влюбленного Иннокентия. Подлинник. Ручная сборка».
Кеша прильнул к стеклу. Экспонат представлял собой изящную пузатую банку из аптекарского стекла, плотно укупоренную сургучной печатью. Внутри неё, в абсолютно прозрачном и, судя по всему, очень взволнованном воздухе, плавно и непрерывно кружилось крошечное золотистое перышко, выписывая замысловатые пируэты. Стоило Кеше подойти ближе, как перышко испуганно взмыло к самой крышке, словно узнав своего первоисточника.

— Откуда... откуда они это взяли?! — поразился Кеша, чувствуя, как его собственная утренняя щетина внутри щек понимающе зашевелилась. — Это же было в седьмом классе, на уроке географии, когда Ленка Кошкина одолжила мне ластик! Я тогда даже никому не рассказывал! Здесь что, повсюду скрытые микрофоны?
Аглая снисходительно хмыкнула и поправила сползающий набок синий малиновый воздух:

— Бери выше, Иннокентий. В этом городе нет нужды в шпионской технике. Здесь абсолютно всё — каждая твоя мимолетная мысль, глупая обида или внезапный вздох — автоматически записывается на кору местных деревьев. Помнишь твой утренний дуб в зеркале? Он, между прочим, прямо сейчас документирует твое возмущение. Музейные работники просто раз в месяц ходят в лес с лукошками и аккуратно собирают свежий гербарий чужих откровений.

Кеша опасливо покосился на ближайшую деревянную раму музейной картины, подозревая, что она уже вовсю строчит на него донос в архив.

— Ладно, не переживай ты так за свой пубертатный вздох, — весело подмигнула ему Аглая, хватая за руку и увлекая к выходу. — Пойдем лучше в планетарий. Там сегодня в рамках большой пятничной программы на куполе показывают твои детские страхи. Говорят, спецэффекты потрясающие, особенно в секции «Подкроватный поджиматель пяток» и «Подгорелая манная каша с комочками». Это очень весело, попкорн со вкусом ностальгии уже включен в стоимость билета!


Суббота - День Прозрачных Стен

Календарь на этой неделе окончательно потерял всякую совесть, и Суббота, вопреки всем законам божественным и человеческим, была объявлена рабочей. Но это полбеды. Настоящая катастрофа заключалась в том, что утро началось с тотального архитектурного разоблачения.

Иннокентий проснулся и обнаружил, что не может найти свою квартиру. Точнее, физически он находился в ней, но все перегородки, несущие конструкции, обои в цветочек и даже железобетонные перекрытия дома внезапно перешли в агрегатное состояние абсолютной прозрачности. Кеша сидел на парящем в воздухе матрасе и растерянно созерцал панораму многоэтажного быта.

Прямо над его головой, этажом выше, почтенный сосед снизу — точнее, теперь уже сверху — Семен Семенович выглядел так, будто он бросил вызов левитации: мужчина величественно висел в пустоте в одних семейных трусах, поджав ноги, и с самым серьезным видом листал абсолютно невидимую газету, периодически поправляя на носу невидимые очки. Чуть правее изящно балансировала на воображаемом ковре кошка, вылизывая лапу, которая опиралась на чистый воздух.

— Ну и как в таких условиях прикажете соблюдать конфиденциальность личной жизни? — буркнул Кеша, поспешно прикрываясь подушкой от любопытного взгляда Клавдии Петровны с третьего этажа, которая как раз «висела» спиной к нему и жарила воображаемые котлеты.

Процесс утреннего моциона превратился в концептуальный перформанс. Пройдя по прозрачному коридору, Кеша повернул невидимый кран в невидимой ванной. Из пустоты не раздалось ни звука, и ни одна капля не упала в прозрачную раковину, однако Пряников мужественно умылся воображаемой водой. Самое удивительное, что фантомная влага прекрасно справилась с задачей: лицо посвежело, а утренняя щетина, которая еще вчера росла внутрь, сегодня, кажется, просто решила стать невидимой.

Одевшись (к счастью, одежда сохранила свои материальные и непрозрачные свойства, избавив Кешу от звания главного эксгибициониста микрорайона), Иннокентий вышел на улицу. Но и тут его ждал логистический тупик. Городской тротуар, устав от недельной нагрузки и со сообразив, что сегодня вообще-то суббота, принял волевое решение взять законный выходной. Серый асфальт просто снялся с места и целиком ушел в пригородный лес — подышать свежим воздухом и полежать среди папоротников.

Вместо дорожного полотна перед Кешей зияла пустота. Вздохнув и поправив портфель с отчетом, Иннокентий осторожно занес ногу над бездной. Воздух под подошвой оказался подозрительно плотным, напоминая по консистенции хорошо застывшее желе. Смирившись с неизбежным, лаборант пустоты бодро зашагал в институт прямо по воздуху, на уровне второго этажа, стараясь не смотреть вниз, чтобы не нарушать хрупкое субботнее перемирие между физикой и здравым смыслом.

В прозрачном здании научно-исследовательского института рабочая суббота бурлила невидимыми, но крайне драматическими процессами. Поскольку все стены, потолки и перекрытия оставались абсолютно оптически проницаемыми, Кеша со своего рабочего места на четвертом этаже мог без труда наблюдать, как в подвале завхоз тайно дегустирует казенную олифу, а на шестом этаже сотрудники лаборатории вакуума играют в воображаемый бадминтон.

Сам Иннокентий в этот момент занимался привычным делом — сидел на невидимом стуле и лениво водил в воздухе бамбуковым сачком для ловли ментального планктона. Внезапно из кабинета директора, который располагался этажом выше и теперь напоминал парящий стеклянный куб, вылетела какая-то туманная, субтильная субстанция. Она судорожно петляла между прозрачными балками континуума. Это была не просто аномалия, это была живая мысль самого Аркадия Палыча, сбежавшая из его головы от чрезмерного административного перегрева.

Кеша сделал изящный выпад, взмахнул сачком и с характерным хрустом перехватил беглянку у самого воздуховода.

Однако, стоило ему заглянуть в сетку, как мысль директора мгновенно материализовалась, потеряла свой эфемерный блеск и превратилась... в унылую, пошарпанную костяную пуговицу грязно-серого цвета с четырьмя кривыми дырочками.

— Пряников, держите её! Не дайте ей уйти в архив! — раздался сверху истошный крик.

Аркадий Палыч, лихо скатившись по прозрачной лестнице на манер заправского пожарного, подлетел к Кеше. Его глаза горели зловещим огнем великих открытий. Он бережно, дрожащими пальцами извлек пуговицу из сачка и поднял её к невидимому свету.

— Это же... Господи, Пряников, вы даже не понимаете, что вы совершили! Это же величайший артефакт эпохи Первотворения! — благоговейно прошептал директор, сдувая с находки ментальную пыль. — Это пуговица от пиджака Великого Архитектора Вселенной! Того самого Демиурга-бюрократа, который в порыве садизма и канцелярского безумия когда-то придумал и утвердил... понедельники!
Кеша ошарашенно икнул: — Те самые? С утренними планерками и чувством вины за прожитые выходные?

— Именно! — торжествующе воскликнул Аркадий Палыч, прижимая костяной кругляк к груди. — Долгие века эта пуговица считалась утерянной в диванах вечности. Но теперь, когда она у нас, мы держим в руках пульт управления неделей! Мы сможем... мы наконец-то сможем их отменить! Навсегда! Юридически разжаловать понедельники в статус затянувшихся воскресений!

Директор с силой сжал пуговицу в кулаке. В ту же секунду весь институт — от фундамента до антенны — содрогнулся от мощного экзистенциального спазма. Пространство вокруг них на мгновение потеряло прозрачность и окрасилось в глубокий, радикальный, торжествующе-фиолетовый цвет отмены. Законы времени затрещали по швам, и где-то в недрах календаря понедельник жалобно пискнул, предчувствуя свою неизбежную и окончательную ликвидацию.

После фиолетового тектонического сдвига в НИИ, поставившего под угрозу само существование мировой бюрократии, Аглая решительно конфисковала Кешу из рук ликующего директора. Ей справедливо казалось, что после поимки пуговицы Творца молодому человеку жизненно необходим глоток чистого, пускай и немного абсурдного, субботнего безумия. С этой целью они направились в Парк Аттракционов Запретных Желаний.

Тротуар, судя по всему, из леса так и не вернулся, поэтому к воротам парка они элегантно прилетели по воздуху на уровне второго этажа, лавируя между парящими невидимыми балконами и уворачиваясь от пролетавших мимо домашних тапочек.
В самом парке Аглая, не теряя ни секунды, мертвой хваткой вцепилась в Кешин рукав и потащила его к самому монументальному сооружению — «Колесу Обозрения Прошлого». Конструкция этого чуда инженерной мысли поражала: вместо привычных кабинок к огромному ободу были подвешены гигантские старинные лорнеты и увеличительные стекла, сквозь которые можно было детально рассмотреть слои минувшего времени.
Карусель со скрипом повернулась вспять. Когда их кабинка-пенсне достигла самой верхней, головокружительной точки, где субботний воздух был особенно плотным и напоминал по вкусу слегка засахарившийся лед, Аглая дернула Кешу за плечо.

— Смотри туда, правее облака нерешительности! — прошептала она, указывая пальцем вглубь временного пирога.

Пряников прильнул к окуляру и ахнул. Там, внизу, залитое кинематографическим солнечным светом, колыхалось то самое незабвенное Воскресенье — день их первой, совершенно случайной и оттого судьбоносной встречи. Прошлый Кеша, выглядевший на три мысленные морщины моложе, стоял у витрины книжного магазина, судорожно пытаясь пересчитать мелочь на покупку атласа воображаемых земель, и впервые завороженно смотрел на проходившую мимо Аглаю.

— Смотри, — тихо, с какой-то особенной, космической нежностью проговорила Аглая, коснувшись плечом его щеки. — Там, внизу, ты еще такой забавный и совершенно не знаешь главного секрета. Ты еще не догадываешься, Иннокентий, что я — это на самом деле ты. Твоя лучшая, усовершенствованная версия. Только из параллельного витка реальности и, согласись, с гораздо более удачной, стильной прической.

Кеша открыл было рот, чтобы выдать порцию логических возражений, потребовать генетическую экспертизу или хотя бы справку из ЗАГСа, но Аглая не дала ему опомниться.

— А теперь — прыгаем! — весело скомандовала она.

Прежде чем Кеша успел закричать привычным одиннадцатым кеглем, она увлекла его за собой прямо в разверзнувшуюся под кабинкой бездну. Но вместо того, чтобы подчиниться суровому закону всемирного тяготения и бесславно разбиться о невидимый субботний асфальт, произошло чудо. Законы гравитации, очевидно, тоже ушли на выходные вместе с тротуаром.

Кеша и Аглая полностью потеряли свой физический вес. Перебирая ногами в фиолетовом воздухе, они плавно, размеренно и совершенно беззвучно поплыли к земле, совершая изящные круговые пируэты, словно две пушинки гигантского космического одуванчика. Ветер ласково трепал Аглаину безупречную прическу, а Кеша, барахтаясь в невесомости, вдруг окончательно смирился с тем, что в этой вселенной возможно всё — даже отмена понедельников с помощью старой костяной пуговицы.


Воскресенье - День Обнуления

Воскресенье заявило о своих правах не банальным восходом солнца, а бесцеремонным демографическим давлением со стороны собственного интерьера. Иннокентий проснулся от того, что его одеяло стало подозрительно коротким, а потолок опустился так низко, словно вознамерился лично поцеловать его в лоб. На календаре значился День Обнуления — время, когда вселенная проводила генеральную уборку излишков бытия, безжалостно сжимая файлы реальности до архивного состояния.

Кеша попытался сесть, но комната вокруг него стремительно, с сухим щелканьем уменьшалась в размерах, напоминая картонную коробку, попавшую под гидравлический пресс. На его глазах громоздкий платяной шкаф из мореного дуба совершил поразительную метаморфозу: он свернулся в пространстве и превратился в крошечную деревянную коробочку для домино, из которой с тихим стуком вывалились миниатюрные Кешины носки размером с мушиное крыло.

Следом за шкафом пришла очередь спального места. Любимая полуторная кровать с хрустом сжала свои пружины, сплющилась и на глазах изумленного лаборанта пустоты обратилась в плоскую, глянцевую почтовую марку номиналом в три копейки, на которой был запечатлен силуэт спящего Пряникова. Кеша едва успел соскочить на пол, который к тому моменту уже сузился до размеров шахматной доски.

Стены неумолимо сдвигались со скоростью хорошо мотивированных спартанцев. Спасая свою физическую оболочку, Иннокентий бросился к единственному оставшемуся отверстию — форточке. Из-за пространственного перекоса законы геометрии окончательно сошли с ума: форточка, вопреки здравому смыслу, расширилась до размеров парадной дубовой двери, сохранив при этом прозрачное остекление и шпингалет. Кеша, не раздумывая, рыбкой выскочил в это стеклянное ушко и…

Вместо привычного падения на невидимый субботний тротуар он совершил мягкое приземление. Оглядевшись, Пряников обнаружил, что пространственные тиски исчезли, сменившись другой, не менее радикальной крайностью.

Вокруг него на миллиарды километров во все стороны раскинулось абсолютно пустое, девственно белое поле. Здесь не было ни травы, ни облаков, ни признаков цивилизации, ни даже пресловутых синих малиновых туманов. Мир обнулился до состояния чистого холста. Единственным материальным объектом на этом бесконечном полигоне небытия, прямо посреди белой травы, была одинокая, сиротливо торчащая из земли и вполне себе работающая евророзетка на 220 вольт с легким налетом офисной пыли. Из ее недр доносилось едва слышное, уютное домашнее гудение, намекающее на то, что даже у полного обнуления должен быть свой источник питания.

Иннокентий стоял посреди оглушительного белого безмолвия, задумчиво созерцая жужжащую евророзетку. Из одежды на лаборанте пустоты после утреннего пространственного коллапса остались лишь трусы в легкомысленную полоску и врожденное чувство долга, так что перспектива провести остаток Дня Обнуления в чистом поле его не на шутку тревожила.

Вдруг, примерно в трех шагах от розетки, прямо из абсолютной пустоты с тихим скрипом соткался новый объект. Это была одинокая деревянная дверь, выкрашенная облупившейся синей краской. У нее не было ни стен, ни косяков, ни фундамента — она просто гордо высилась посреди бесконечного поля, увенчанная покосившейся табличкой с надписью «Вход». С обратной стороны двери, естественно, не было ничего, кроме того же самого белого ничто.

Кеша, как человек с высшим лаборантским образованием, прекрасно понимал, что в данной ситуации игнорировать внезапную столярную фурнитуру было бы верхом невежливости. Он подошел и деликатно постучал костяшками пальцев по филенчатой поверхности.

За дверью послышалось отчетливое шарканье тапочек, щелкнул замок, и створка распахнулась. На пороге возник Степаныч. Еще в пятницу он числился главным инженером по аннигиляции и носил строгий халат, но сегодня, ввиду глобального обнуления, предстал в своем первозданном, не замутненном должностными инструкциями виде — как обыкновенный, благодушный старик в полинявшей морской тельняшке и семейных шортах. В руке он держал граненый стакан с недопитым чаем.

— О, Пряников, — без малейшего удивления оглядел гостя Степаныч. — А ты чего тут бродишь в нерабочем виде?

— Да вот, Степаныч, комната сжалась до размеров почтовой марки, форточка стала дверью... — Кеша растерянно развел руками. — А у вас тут что? Где весь город? Где Аглая, в конце концов?

Степаныч сочувственно вздохнул, звякнув ложечкой в стакане, и посмотрел на Иннокентия как на наивного первокурсника.

— Закрыто всё, парень. Чистый лист, не видишь, что ли? Реальность официально закрылась на генеральный переучет и инвентаризацию смыслов. Мы сейчас все излишки пространства в архив сдаем, а время на кассовый аппарат наматываем. Так что ловить здесь сегодня абсолютно нечего. Зайди, пожалуй, в понедельник. Если, конечно, Аркадий Палыч его обратно своей пуговицей не отменил.

С этими словами старик в тельняшке решительно шагнул из дверного проема к одинокой евророзетке, наклонился и с характерным щелчком выдернул из нее невидимую вилку главного питающего кабеля мироздания.

В ту же микросекунду розетка перестала уютно гудеть. Белое поле, синяя дверь, Степаныч со своим стаканом чая и сам пространственный континуум мгновенно схлопнулись. Вселенная Пятниц и Суббот аккуратно выключила иллюминацию, и всё вокруг Иннокентия погрузилось в абсолютную, бархатную и глубокомысленную тьму, в которой не было слышно даже шепота розовых слонов.

Бархатная тьма обнуления рассеялась так же внезапно, как и наступила, оставив после себя лишь легкий шлейф ментальной прохлады. Иннокентий моргнул и обнаружил, что его веки больше не транслируют фиолетовые помехи. Он открыл глаза.

Вокруг него раскинулся тихий, умиротворяющий вечер. Под ногами, вопреки всем опасениям, обнаружился самый настоящий, плотный и абсолютно серый асфальт городской набережной. Никаких левитирующих соседей в нижнем белье, никаких пиксельных штанов и, что самое отрадное, ни одного намека на микологическую комиссию в коридорах. Город выглядел вызывающе, почти пугающе... нормально. Небо имело классический закатный оттенок без малейшего привкуса лесной малины, а гравитация работала с точностью швейцарских часов, надежно удерживая Кешины ботинки на грешной земле.

Аглая стояла чуть поодаль, облокотившись на чугунный парапет. На ней был надет самый обыкновенный бежевый плащ, а в руках она рассеянно крутила вполне материальный, тканевый зонтик-трость. Ее прическа, хоть и оставалась безупречной, больше не претендовала на звание лучшей версии Кешиного затылка.

— Привет, — Аглая обернулась и тепло улыбнулась ему. — Ну что, Пряников, ты готов? Пойдем в парк? Погода чудесная, там сегодня на лужайке просто играют в бадминтон. Обычным воланом, представляешь?

Кеша застыл на месте, чувствуя себя лаборантом, у которого только что украли все результаты многолетних исследований пустоты.

— Погоди... — ошеломленно забормотал он, лихорадочно ощупывая свои карманы. — А как же... а как же грибы-проверяющие? А мешок сушеных обещаний? А костяная пуговицы Творца от пиджака Демиурга, которой Аркадий Палыч хотел аннулировать понедельники?! Она же у него в кулаке фиолетовым детонатором сработала!

Аглая на мгновение удивленно приподняла брови, а затем рассмеялась — чистым, звонким и совершенно обычным человеческим смехом, в котором не было ни грамма зазеркальной магии.

— Какая еще пуговица, Кеша? Какой Аркадий Палыч? Ты, наверное, просто перегрелся на солнце, пока ждал меня на этой лавочке. Мы же с тобой только вчера познакомились. Ну, помнишь, на автобусной остановке под дождем, когда ты еще так забавно выронил свой блокнот?

Иннокентий растерянно посмотрел на свои ладони. Они были плотными, теплыми и абсолютно трехмерными — никакого намека на формат JPEG. Трехдневная щетина на подбородке вела себя крайне дисциплинированно и кололась исключительно наружу, как ей и полагалось по законам биологии.

— Наверное, перегрелся... — тихо улыбнулся Кеша, чувствуя, как абсурдный калейдоскоп безумной недели окончательно уступает место уютной реальности теплого вечера. Он подошел ближе и заглянул в ее глаза. — Просто... понимаешь, Аглая, когда я тебя вчера впервые увидел, у меня в голове как будто мгновенно открылся целый научно-исследовательский институт. С аномалиями, приключениями и легким нарушением пространственного континуума.

Аглая задорно покачала головой, взяла его под руку, и они неторопливо пошли по направлению к парку. Впереди их ждало самое обычное, тихое и предсказуемое воскресенье — лучший день для того, чтобы начать одну очень настоящую историю.

Эпилог

В понедельник Иннокентий проснулся от самого банального, дребезжащего и оглушительного звона копеечного китайского будильника. Никаких пространственных всхлипов, никакого обратного хода времени. Будильник просто орал, сообщая, что наступило утро самого рядового рабочего дня. Понедельник, вопреки всем амбициозным планам Аркадия Палыча и тектоническим фиолетовым сдвигам, никто отменять не собирался. Он нагрянул строго по расписанию, неся с собой легкую меланхолию и неизбежность трудовой повинности.

Кеша натянул привычные, абсолютно трехмерные брюки, которые без лишних капризов признали объем его ног, и отправился на службу.

Здание научно-исследовательского института «ГИПЕРТИШЬ» (которое в Кешиных психоделических трипах расшифровывалось чуть ли не как Лаборатория Аннигиляции Вакуума, а на деле оказалось скучнейшим НИИ Геологии и Перспективных Технологий Изучения Шлейфовых Наносов) встретило его привычной тишиной. Серые бетонные стены были абсолютно непрозрачными, надежно скрывая частную жизнь сотрудников от посторонних глаз. Электронный турникет на проходной, не требуя никаких экзистенциальных исповедей или паролей задом наперед, пискнул и пропустил лаборанта внутрь без лишних вопросов.

На вахте, как и положено, восседал Степаныч. На нем не было тельняшки — он был облачен в казенный синий халат. Старик не выключал вселенную из розетки, а всего лишь сосредоточенно читал свежий выпуск газеты, периодически поправляя пальцем очки. Излишки реальности явно никто не сдавал в архив.

Кеша поднялся на свой этаж, зашел в лабораторию, где пахло не лесной малиной, а исключительно пылью и реактивами, и сел за рабочий стол. Он открыл толстый кожаный рабочий журнал, где ровными рядами должны были располагаться графики плотности осадочных пород. Иннокентий взял шариковую ручку, покрутил её в пальцах и, решительно проигнорировав все геологические формулы, размашисто написал на чистой странице:

«18:00. Встреча с Аглаей на набережной. Не забыть купить розы. Настоящие. Из цветочного киоска. Те, которые не умеют сводить дебет с кредитом, не сдают отчеты на бересте, а просто... чертовски приятно пахнут цветами».

Мир вокруг него окончательно потерял фиолетовые спецэффекты, перестал разговаривать ребусами и стал, если уж быть до конца честными, довольно серым, предсказуемым и скучным. Физика торжествовала по всем фронтам, а здравый смысл вернулся из бессрочного отпуска. Но, закрывая журнал, Иннокентий поймал себя на мысли, что эта банальная серость — самое прекрасное и удивительное, что случалось с ним за всю его жизнь. Потому что теперь в этом огромном, скучном и предсказуемом мире, подчиняющемся строгим законам Ньютона, совершенно точно была она. А значит, даже обычный бадминтон обещал стать началом чего-то абсолютно космического.