Офицеры

             Сил уже не было. Совсем. Иван давно не понимал, каким образом у него получалось вновь и вновь делать каждый следующий шаг. Всё происходящее представлялось каким-то безумным и бесконечным кошмаром. Взгляд опустел и застыл, как и мысли. Минутами Ивану казалось, что он и вовсе больше не существует.
             Ноги вязли в жиже из гниющего, вонючего ила, перемешанного с солью. Обычно под водой лежал полуметровый слой этой дряни, а над ним – ещё метр сильносолёной воды. Но встречались и чаклаки – топкие ямы, заполненные илом. Дно в них можно было нащупать только длинным шестом, а иногда оно не прощупывалось вовсе. Говорили, что есть ямы глубиной в пять метров, а то и вовсе бездонные. Иван не поверил бы в это, если бы не видел своими глазами, как в одну из этих страшных ловушек природы утянуло лафет с орудием. Вслед за орудием в трясину ушли и две запряжённые в него лошади. Успели распрячь только первую пару четверика.
             Но, как правило, никто никого не спасал – на это просто не имели сил. Нет, конечно, старались держаться друг за друга те, кто шёл рядом. А если кто чуть подальше – не успеешь к нему кинуться, а скорее всего еще и сам погибнешь в пучине. Да и не видно было ничего далее метра – стоял густой туман. Безлунная и беззвездная ноябрьская ночь не оставляла надежд.
             Мало того, если кто и тонул – делал это безмолвно. Чтобы не сорвать операцию, приходилось соблюдать мёртвую тишину. Появление войск РККА на Чувашском полуострове должно было стать полной неожиданностью для «белых», державших оборону на Перекопском перешейке.
             Форсирование Сиваша планировали несколько дней. В штабе Фрунзе ждали погоды. В этом необычном месте луна не имела власти над отливом и приливом – лишь ветер определял, будет сегодня сгон или нагон воды. В те дни, когда преобладал западный ветер, её уровень снижался с полутора до полуметра. Вода уходила в Азовское море.
             В ту ночь совпало всё: сгон воды, туман и заморозки. Туман скрыл войска от глаз неприятеля, а мороз позволил хоть немного схватить грязь под ногами. Но это был и недостаток – при двенадцати градусах ниже нуля и сильном ветре люди просто замерзали насмерть. Возможно, отчасти именно это и мотивировало обессиленных людей двигаться дальше. К тому же все понимали: ветер скоро переменится, что означало прилив и неминуемую гибель целых подразделений.
             Предстояло пройти по воде одиннадцать километров с личным оружием, боеприпасами и тяжёлыми орудиями. В полной темноте и тумане, в тишине, по непредсказуемой жиже, местами погружаясь по пояс, а то и по грудь. Шли за проводниками из местных – только они знали скрытые броды. На маршруте выставляли метки – втыкали вешки, но через некоторое время они размывались, падали, и их приходилось ставить заново. Траектория движения растянувшейся в темноте и тумане длинной узкой колонны неизбежно смещалась. В некоторых местах вместо пропавших вешек командиры ставили людей – стоять неподвижно в ледяной воде было гиблым делом.
             Именно такая страшная участь выпала Ефимову Ивану, когда он прошел, как ему казалось, уже половину пути. Нет, он заменил не упавшую вешку, а человека, который уже давно обозначал её. Стоять боец больше не мог, как и идти. Его положили на лафет и потащили вместе с орудием. А Иван занял его место.
             Из-за густого тумана Ефимов не мог видеть всю колонну, тянувшуюся с берега. Перед ним будто из пустоты возникали люди, кони, орудия. А затем так же мистически пропадали в той стороне, куда он им указывал двигаться. Картина казалась фантастической и жуткой еще и оттого, что никто не произносил ни слова. Все молча проходили мимо него, большинство даже не поднимали глаз. Слышались лишь всплески воды, глухие стоны и лошадиный храп.
             Ног своих он уже давно не чувствовал – сапоги были полны илом, солью и ледяной водой. На той части одежды, что торчала над поверхностью, проступили белые пятна соли. Трёхлинейка становилась тяжелее с каждой минутой: он нёс её не за плечом на ремне, а на плечах, почти на затылке, стараясь уберечь от полного промокания, а главное – от разъедающей соли.
             Иван начинал постепенно слабеть. Несколько раз он был близок к тому, чтобы потерять сознание, но ледяная вода, в которую он начинал погружаться с головой, приводила его в чувство. В тот момент надежда покинула его окончательно. Ещё полчаса назад, пока Иван двигался в строю, его поддерживала мысль о скором береге; теперь же, став неким «регулировщиком-смертником» для движущихся колонн, Ефимов уже не сомневался – всё кончено.
             – Иван Александрович, ты вообще меня слушаешь?
             Поток мыслей Ефимова был прерван. Он осмотрелся: ноги в тепле, в сапогах нет воды и соли, одежда сухая. На подошвах, конечно, налипли комья грязи, но лишь оттого, что за окном дождливый ноябрь.
             Иван сидел за дальней партой во втором ряду. Множество глаз сейчас смотрели на него – все, кто занимал места впереди и по бокам обернулись в тот момент, когда его имя произнес докладчик. Нет, это был не урок, хотя они и сидели в школьном классе. Мероприятие проходило серьезное – информирование первичной партийной организации села Месели. Парторг прервал свой доклад и с укором смотрел на Ивана. Разумеется, не один только Ефимов, но и прочие колхозники периодически отвлекались и погружались в свои мысли, но докладчик с самого начала планировал в нужный момент предоставить слово именно ему.
             В руках парторг держал № 228 «Красной Башкирии» от 7 ноября 1943 года. Он зачитывал оперативную сводку, где освещались последние события на южном направлении Украинского фронта. Именно описание героического форсирования советскими воинами холодных вод озера Сиваш воскресили в памяти Ефимова 1920 год.
             – Вот, товарищ Ефимов нам сейчас и расскажет, каково это: форсировать Сиваш и штурмовать Чувашский вал! Чувашский, товарищи! Наши великие предки основали там укрепления и село Старый Чуваш! И полуостров даже так был назван! Прошу, Иван Александрович, изложите!
             Председатель собрания не просто так сделал акцент на именовании тех крымских мест. Дело в том, что их родное село Месели Башкирской АССР двести лет назад было основано чувашами-переселенцами. С тех пор национальный состав крупного населенного пункта не изменился – в жены традиционно, за редким исключением, брали только чувашек. Либо из своего села, либо из соседних чувашских деревень. Мало того, многие и по-русски не понимали и не говорили. Читать написанное на великом могли вообще единицы. Вот и заметку из русскоязычной газеты парторг озвучивал, выполняя сходу перевод. Номера «Коммунизм ялавё», издаваемые на чувашском, до села доходили редко.
             – Варвара Максимовна, пока Ефимов замешкался, сделайте, пожалуйста, нам коротенькое сообщение об уникальности подвига советского человека, совершённого аж дважды! Дайте, так сказать, историческую справку!
             – Товарищи, событие действительно исключительное исторически… – нерешительно начала Варвара Максимовна, поднявшись со своего места, – Произошло оно всего в четвертый раз в истории. Лишь русским войскам покорялся Сиваш. Впервые это удалось войскам графа генерал-фельдмаршала Ласси и генерал-аншефа Левашова в 1737 и 1738 годах в ходе Крымских походов против турок. Тогда штурмовали Чуваш-кале силами…
             – Товарищ Тарасова, садитесь! Что-то вас не туда понесло! – оборвал парторг учителя по-русски, хотя прежде всё и всеми говорилось только на чувашском. – Зачем нам слушать эти басни про офицерьё и дворян? Я просил вас подготовить сообщение о подвиге советского народа!
             Учитель села опустил глаза. Колхозники переглядывались, звучали смешки. Все понимали, что переход на русский произошел не просто так. Председатель собрания посмотрел выразительно на Ефимова, пригласив к ответу. Тот встал:
             – Товарищи, сложно было форсировать озеро Сиваш, тяжело. Но, у нас все получилось. Не знаю даже, что там особо рассказывать… Я счастлив, что сегодня наша армия бьет фашистов и гонит врага дальше и дальше с нашей земли!
             Ефимов закончил своё ёмкое выступление и сел. Звучали аплодисменты. Однако глава партийной организации будто был недоволен ходом собрания, даже несколько раздражен. Прерывать рукоплескания в честь победной поступи нашей армии он не стал – дождался тишины. Затем парторг вернулся к «Красной Башкирии», чтобы освятить ситуацию на других направлениях и фронтах. А ведь ещё не был зачитан доклад Председателя Государственного Комитета Обороны товарища И.В.Сталина, произнесенный на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями города Москвы по случаю двадцать шестой годовщины Великой Октябрьской Социалистической Революции!
             Когда официальная часть мероприятия завершилась, парторг всех отпустил. Кроме учителя, Ефимова и еще нескольких наиболее уважаемых колхозников – глав крупнейших меселинских родов. Попытка отчитать Тарасову ни к чему не привела, мало того – Варвара Максимовна осмелилась уточнить, что название укрепления «Чуваш-кале», он же «Чувашский вал», как и названия деревни «Старый Чуваш» и «Чувашский полуостров» имеют скорее тюркские корни и к истории этноса чувашей не имеют отношения. Такова, якобы, общепринятая среди историков точка зрения. Эта точка зрения историков для председателя стала точкой кипения – учитель был удалён из класса.
             Затем, когда в помещении остались лишь видавшие виды опытные мужики, знавшие друг друга по нескольку десятков лет, разгорелась уже не стесненная протоколом дискуссия. Парторг обратился к Ефимову:
             – Саныч, а вот тебя ничего не смутило в этой сводке? Не смутили тебя эти строки «под руководством капитана Булатова сапёры…»? Тебе приятно такое слушать? Хотя, черт с ним! Ладно, пусть к офицерским званиям мы вновь потихоньку привыкли, смирились, но посмотри на фото к заметке! На плечах у командира погоны – символ классового неравенства и угнетения рабочих! А вот лично ты – как подчинялся господам в начале века, как проливал кровь за дворян до революции, так и теперь ты вновь под офицерьё готов прогнуться? Неужели не помнишь ты, что слово «офицер» считалось практически ругательным? Помнишь плакаты «Смерть генералам!»? И вот те раз – опять у нас генералы! Срывали погоны, а теперь опять вешаем!
             Ефимов уже не вставал. Он решительно посмотрел на парторга – идейного большевика, который к тому же приходился ему другом детства, с которым он до сих пор был «на ты», хоть и не публично, не на собраниях.
             – Петрович, опять ты за свое! Уже смирись! Ну, если решил Президиум Верховного Совета вернуть офицерские погоны, ну что теперь нам-то? Сто раз уже с тобой это обсуждали! Нам ли в это лезть? Да и что тут плохого? И кровь я проливал не за дворян, а за Родину!
             По тону Ивана присутствующим стало ясно, что обстановка начинает накаляться. Но Петрович не унимался:
             – Нет, ты скажи! Мало мы натерпелись от офицерья?! Опять господ будем откармливать? Из рабоче-крестьянского теста начинаем лепить дворянский класс?  За что мы воевали в семнадцатом?
             – За что? А сам то ты знаешь, Петрович? Большинство этого не знает! Поймут ли это наши дети и внуки? А про офицеров скажу, как есть, хоть тебе и не понравится: в двадцатом Красная армия победила «белую» в большей степени за счет того, что каждый третий «краском» был бывшим офицером империи! Притом на самых важных должностях. Кто бы из нас, из рабочих и крестьян, руководил частями профессионально? Не просто стрелять, а понимать тактику? Никто! И об этом уж со мной не спорь! Я и тогда, и в первую мировую повоевал – ты знаешь!
             – Давай, давай! Расскажи нам про то, какие они молодцы!
             – Разных я видел, Петрович. Встречались мне и прекрасные офицеры, и сволочи откровенные, но большинство их, не задумываясь, отдавали свою жизнь за Родину! Первыми они шли под огонь пулеметов, понимаешь? Не мыслили они иначе! Вот махновцев ты видел? А я видел под Мелитополем! На моих глазах они тогда у стенки поставили пятерых пленных офицеров и предложили им взамен расстрела сорвать с себя погоны! И что ты думаешь? Четверых расстреляли! А пятого, поручика, который сорвал с себя погоны–повесили! Вот так! И кто из них всех человек в настоящем смысле этого слова?
             – Саныч, не читали мы с тобой Достоевского, а всё ты опять в достоевщину скатываешься! Я о таком явлении на районном съезде не раз слышал! Давай – еще бога сюда приплети!
             Иван ничего не ответил. Замолчал и большевик, довольный тем, как он идейно сильно и политически грамотно разобрался в ситуации. Так уж он думал! На несколько минут в классе повисла тишина.
             Затем каждый, опираясь на свой горький жизненный опыт, рассказывал и об офицерах-дворянах, и о красных командирах. Истории были совершенно разные. Некоторые лично пережитые, а некоторые – услышанные от кого-то. Сколько раз там всё переврали – одному богу известно. В итоге какой-то цельной картины не получалось никак. Уж тем более сделать какой-то однозначный вывод стало совсем невозможно. Раздосадованный парторг отпустил всех по домам. Грустный он остался в классе, перелистывая № 228 «Красной Башкирии», будто ища там поддержку, ища опору, которая на минуту ушла у него из-под ног. В таком состоянии и оставил его Ефимов, покидая класс последним.
             Когда Иван вышел на улицу, было уже совсем темно. Он постоял еще несколько минут на крыльце, вглядываясь в стены учебного заведения, будто пытаясь увидеть там что-то родное и знакомое. Школа была построена в тридцать втором – из камней пяти разрушенных кулацких домов. С тех пор прошло уже чуть больше десяти лет, а Ефимов все никак не мог свыкнуться с этим. Никак не мог забыть, как его отец, крепкий и грамотный хозяйственник и церковный староста села, тогда остался без своего дома. Александра Власовича Ефимова раскулачили и отправили в ссылку на пять лет, а когда он наконец вернулся, в 37-м, его вновь приговорили. Теперь к расстрелу.
             Потому и не знал Иван, просто не понимал– за что же они боролись в годы гражданской. Нет, Ефимов не был «идейным», как Петрович, не рвался он тогда сбрасывать господ с их пьедестала. Ивана в девятнадцатом мобилизовали принудительно. В те годы он мечтал только об одном: чтобы этот ужас поскорее закончился. Потому и теперь, в разгар войны против фашистов, Ефимов не раз говаривал: «Лишь бы не гражданская!».
             Это не значит, что он не переживал или слишком легко рассуждал о текущей страшной войне, нет. Да и не мог Ефимов быть равнодушным – его семнадцатилетний сын в тот момент бил фашиста на Прибалтийском фронте. Иван постоянно думал о нём. Каково там Виталику? Ефимов-старший повоевал немало, оттого хорошо знал про все тяжелейшие испытания и ужасы фронта. В характере сына он был уверен, а вот есть ли рядом с ним настоящие боевые товарищи? Те, кто не бросят в беде, кто будут стоять с тобой до конца. Таких всегда было большинство на русской земле – эта мысль успокаивала Ивана. И главное: он очень надеялся, что сын попал под начало настоящих офицеров, а не просто красных командиров. И не важно, какой они крови – дворянской или крестьянской.
             Он спустился с крыльца. Сапоги защлёпали по грязи – уже прекратившийся дождь совсем размыл дорогу, превратив ее в густую жижу. Через несколько минут Ефимов остановился. Плотный туман, нередкий в это время в Меселях, окутал его – стало невозможно разглядеть ни здание школы, ни длинную улицу с её домиками. Ничего не было видно. Стояла тишина. Воздух стал неподвижен.
             Ефимов задумался: как же у него получилось выжить? Как в своей нелёгкой судьбе он каждый раз, вновь и вновь, делал следующий шаг? Всё представлялось ему каким-то безумным и бесконечным кошмаром. На минуту Ивану показалось, что, быть может, он и вовсе не существует.