Плоды безвременной кончины. Глава 41

Плоды безвременной кончины. Глава 41

Андрей Меньщиков


XLI

Иван Шигона — этот насквозь завистливый, коварный и изворотливый царедворец, вечно ревновавший к чужому успеху и никогда не бывавший доволен собственным положением, как бы высоко оно ни возносило его над толпой, — разумеется, не упустил случая воспользоваться столь драгоценными сведениями, что попали к нему в руки по чистой случайности.

Едва покинув охраняемый терем князя Оболенского, где он так неожиданно столкнулся с таинственной прекрасной затворницей, боярин во весь опор поспешил во дворец. Его единственной мыслью было немедленно доложить правительнице о грешной тайне её любимца.

Впечатление, произведенное на Елену Васильевну Глинскую этим шипящим боярским докладом, оказалось поистине разрушительным. В ту же секунду раненая, оскорбленная женщина полностью взяла верх над хладнокровной правительницей государства. Елена была буквально вне себя от бешеного, удушающего гнева — кровь прилила к её лицу, а пальцы до белизны сжали подлокотники кресла. Самого Шигоны она уже не слышала. Одно лишь терзало её разум: старый боярин пока не знал имени той красавицы, что пряталась в княжеском саду. Нестерпимая ревнивая потребность доподлинно выяснить, кто посмел украсть сердце её фаворита, мгновенно подсказала Елене самый жестокий способ докопаться до истины.

— Сей же час, не теряя ни единого мгновения, пошли моих стрельцов взять под стражу двух или трех самых близких княжеских холопов! — тяжело дыша от ярости, приказала она замершему в поклоне Шигоне. — Запри их в подвалах Сыскного приказа и допроси с пристрастием: кто эта проклятая девка, что осквернила мои хоромы своим присутствием?! А ежели псы верные станут молчать да вилять — вели немедля бросить их на дыбу и пытать огнем и железом! Пусть под страшной, невыносимой пыткой скажут мне всю чистую правду!

— Слушаю и повинуюсь, государыня-матушка! Всё исполню в лучшем виде! — хищно осклабился старик.

Несказанно обрадованный тем, что ему так легко удалось разжечь в груди Елены всепоглощающий гнев против Оболенского, Шигона уже развернулся, чтобы лететь исполнять жестокую волю государыни, но у самого порога его настиг ледяной окрик правительницы:

— Постой, Иван Юрьевич! Помни главное: проверни это тайное дело так, чтобы сам князь Иван Овчина до времени ни единым словом, ни намеком про этот сыск не ведал. Понял ли ты меня?

— Понял, пресветлая государыня, комар носа не подточит, — низко поклонился Шигона и скрылся за тяжелой портьерой.

Боярин немедленно снарядил верный отряд стрельцов к терему князя Оболенского, строго наказав им тайно перехватить и без шума доставить двух княжих слуг прямо в застенки Сыскного приказа. Для опытных, прожженных в подобных делах кремлевских стрельцов такое поручение было делом весьма легким и привычным. Первые попавшиеся им у запертых ворот княжеского подворья ничего не подозревавшие холопы были мгновенно скручены, зажаты кляпами и доставлены в мрачный приказной подвал. Там их, бледных и дрожащих, немедленно поволокли на опрос в присутствии уже поджидавшего в полумраке Ивана Шигоны.

— Ну-ка отвечай, пёс, что за девка тайная живет в хоромах вашего князя Ивана Овчины? — нависнув над первым слугой, грозно выплюнул Шигона вместо приветствия.

— Не ведаем, боярин... Истинный Бог, не знаем! — в один голос, пряча глаза, ответили преданные слуги.

— Если живыми из этих подвалов выйти хотите, сказывайте всё на чистоту! — взревел Шигона, багровея от злости и указывая рукой на разложенные палачом щипцы и угли. — А не то сию же минуту на дыбу вздернуть велю, живьем шкуру спущу, но выпытаю у вас всю правду! Ну?!

— Да в княжеском терему ни девок, ни женщин чужих отродясь не бывало, один государь наш живет, — твердо, наперекор страху ответил один из холопов, выпрямляя спину.

— Ах ты, тварь лукавая! Да я нынче пополудни сам, своими собственными глазами в княжеском саду видел молодую, красивую девку в богатом сарафане! — крикнул на него старый царедворец, брызгая слюной. — Сказывайте же немедля, чья она дочь и как её звать?!

— Не знаем, господин... — покачал головой слуга. — Может, видел ты, государь, какую-нибудь простую дворовую девку из прачек или ключниц? Оне ведь по боярскому саду часто по делам ходят, мало ли...

— Не виляй передо мной, разбойник, и зубы мне не заговаривай! — окончательно вышел из себя Шигона. — В таких драгоценных, парчовых сарафанах да жемчужных повязках простые дворовые девки на Руси не разгуливают! Палач, за дело!

Однако верные, присягнувшие своему хозяину слуги князя Оболенского упорно, до последнего хрипа продолжали молчать, оберегая покой своего господина. Шигона, теряя рассудок от утекающего времени, приказал применить самые страшные, бесчеловечные истязания. Один из несчастных холопов, проявив великое мужество, так и умер под страшной пыткой на дыбе, но не проронил ни единого слова, унеся тайну в могилу. Второй же, будучи послабее телом, не вынес этих бесчеловечных, адских страданий. Обливаясь слезами и кровью, он сломался и во всех подробностях поведал торжествующему Шигоне о тайном многолетнем браке своего князя Ивана Федоровича, и о том, что женат тот на опальной Марье Сабуровой — родной сестре постриженной Соломонии.

Шигона буквально ликовал, сердце его пело от восторга. Теперь он был на сто процентов уверен, что всесильному могуществу Овчины-Оболенского наступил окончательный, позорный конец, и вовсю злорадно радовался скорому падению ненавистного соперника. Но, как показало время, слишком рано старый лис принялся делить шкуру недобитого медведя — радоваться ему пришлось совсем недолго.

После того первого, тяжелого и горячего объяснения с Оболенским, великая княгиня Елена провела несколько мучительных, бессонных дней и ночей. Терзаемая противоречивыми чувствами, уязвленной женской гордостью и одновременно — безумной, непреодолимой тягой к любимому мужчине, она в конце концов не выдержала этих душевных терзаний и тайно послала за ним доверенных слуг.

Князь Иван Федорович был незамедлительно принят в личной горнице правительницы за закрытыми дверями. Как именно оправдал себя хитрый и статный Оболенский перед лицом разгневанной Елены, какие заветные слова и клятвы они друг другу говорили в тишине палаты — навсегда осталось великой тайной кремлевского двора. Прошло всего несколько томительных минут, и тяжелые дубовые двери распахнулись: князь Иван Овчина-Телепнев-Оболенский вышел из покоев правительницы точно таким же сильным, уверенным в себе и безгранично могущественным первым приближенным государыни, каким он был и прежде. Ревность Елены Глинской в очередной раз капитулировала перед её страстью.

Гордо, высоко подняв голову, Оболенский уверенным шагом прошел мимо толпившихся в передней палате притихших бояр и внезапно остановил свой леденящий, презрительный взгляд на замершем в углу Шигоне. Лицо старика при виде живого и торжествующего соперника мгновенно смутилось и пошло бледными пятнами.

— Иван Шигона! — громовым голосом, на всю приемную палату обратился к нему фаворит, и вельможи вокруг затаили дыхание. — От имени великой княгини-правительницы Елены Васильевны объявляю тебе мою государеву немилость и строгую опалу! Отныне жить тебе безвыездно, покуда не приму окончательного решения, под арестом в твоем собственном московском терему. А еще лучше для тебя будет, старик, если ты прямо сейчас уберешься из Москвы по-добру, по-здорову в свои дальние деревни и носа сюда больше не кажешь!

Старик стоял перед ним, словно пораженный громом посреди ясного неба. Весь его хитрый план рухнул в одно мгновение, обернувшись против него самого.

Оболенский важно вышел прочь из палаты, преследуемый полным бессильной, бешеной ненависти взглядом поверженного Шигоны. На всех присутствующих в зале бояр эта мгновенная, сокрушительная опала вчера еще всесильного старика произвела неизгладимое впечатление своей внезапностью. На Шигону теперь все смотрели, как на зачумленного, как на чужого человека, и никто из бывших соратников не решался даже словом заговорить с когда-то могущественным царедворцем — все брезгливо отворачивались.

Только один князь Василий Васильевич Шуйский, бывший здесь среди прочих вельмож и втайне радовавшийся этой грызне у престола, со злорадной ухмылкой решился подойти к опальному старику:

— Что, Иван Юрьевич, никак, больно ожегся на чужом молоке? — ехидно заговорил Шуйский, косясь на двери. — И чуден же ты, боярин, право слово: такого лесного богатыря, первого любимца царицы, в одиночку сломать задумал! Нет, брат! Не скоро ты Овчину скрутишь, силен парень, кости переломает. Поди-ка теперь к нему в ноги падай, ударь челом Ивану Оболенскому, да прощения у него со слезами попроси — авось, по доброте душевной, и простит дурака старика...

— Я?! — Шигона аж задохнулся от ярости, и его борода затряслась. — Я?! Чтобы я пошел просить прощения у этого щенка?! У мальчишки сопливого милости на коленях выпрашивать?! Да никогда в жизни этому не бывать! — яростно протестовал старик, сжимая кулаки.

— Эх, брат, жизнь-то она дороже гордости, — со смешком покачал головой Шуйский. — Жалея свою старую шкуру от плахи, еще как миленький поползешь и попросишь.

— Лучше я прямо здесь живота своего лишусь, пусть мне голову на площади отрубят, а прощения у этого выскочки просить не стану под страхом смерти!

— Попросишь, попросишь, куда деваешься, — продолжал тихо смеяться Шуйский, заглядывая ему в лицо.

— Не стану! Говорят тебе, князь, не стану, и не спорь со мной! — упрямо заладил Шигона.

— Ну, ну, ладно, бог с тобой, пожалуй, и не проси, коли чести много! Мне-то что с твоих слез? — примирительно поднял руки Василий Васильевич, решив окончательно привязать опального старика к своей партии. — А вот что я тебе скажу, Иван Юрьевич: завтра к вечеру на большой пир ко мне в терем пожалуй. Рад буду видеть тебя, гостя дорогого, за своим столом. Придешь ли?

— За великую честь сочту, князь Василий Васильевич, — Шигона низко поклонился Шуйскому, и в его голосе прозвучала искренняя благодарность. — Спасибо тебе за приглашение, а еще большее спасибо за то, что ты мною, ныне опальным и всеми покинутым, не гнушаешься перед всем двором.

— Ну вот и ладно, приходи, буду ждать с нетерпением. А Оболенского ты пока до времени вообще не трогай, затаись и побереги свою голову. Плетью, как издавна на Руси говорят, обуха не перешибешь, тут сила нужна. Так что завтра жду тебя у себя!

— Не премину, князь, всенепременно быть у тебя на пиру, — ответил Шигона.

К этому времени все остальные бояре уже давно разошлись по своим делам, стараясь держаться подальше от места чужого позора. Шигона, собрав остатки мужества, попытался было напоследок пробиться через стражу и еще раз повидать «пресветлые очи» великой княгини-правительницы, надеясь лично просить у неё милости, правого суда и справедливости. Однако Елена Глинская наотрез отказалась принимать поверженного интригана. Окончательно сломленный и униженный, Шигона был принужден под конвоем стрельцов возвратиться в свой опустевший московский терем и там, в четырех стенах, в тягостном одиночестве ожидать своей дальнейшей, туманной участи. Политическая игра в Кремле вышла на новый, смертельно опасный виток.