Плоды безвременной кончины. Глава 42

Плоды безвременной кончины. Глава 42

Андрей Меньщиков


XLII.

Греховные, полные измен отношения всесильного князя Ивана Федоровича Овчины-Телепнева-Оболенского к правительнице Руси Елене Глинской до поры до времени оставались совершенно неизвестны его законной супруге. Молодая, чистая душой женщина долгие годы пребывала в самом сладком, благостном заблуждении — она искренне верила, что горячо любима своим статным мужем. Эта вера тихой радостью и полным, безмятежным довольством наполняла всё её хрупкое теремное существо.

Но всякой лжи рано или поздно приходит конец, и горькая, режущая истина наконец открылась. Случайно под вечер, когда княгиня Марья Сабурова уединенно гуляла в тени густых яблонь своего потаенного сада, до её чуткого слуха донесся негромкий разговор двух дворовых холопов. Притаившись за кустами, она услышала страшные речи, которые в одно мгновение не оставили в её сердце никаких сомнений в том, что она навеки, безвозвратно потеряла любовь и верность своего супруга.

Простодушные княжеские холопы вполголоса толковали о недавней бурной размолвке, внезапно произошедшей в Кремле между Еленой Глинской и их хозяином. Дворовые переговаривались об этом как о громком, удивительном событии, которое уже вовсю стало достоянием досужей народной молвы на московских площадях.

— А знаешь ли, Митька, что вся эта государева вражда да размолвка в конечном счете только в пользу будет нашей доброй княгинюшке Марье? — уверенно высказал предположение один из слуг, опершись на лопату.

— Да как же так? С чего ты взял? — удивился второй.

— Да так! Коли Овчина теперь у царицы в немилости, того и жди, что наш гордый князь уедет из Москвы в свою вотчину. И уж точно возьмет тогда с собою нашу княгинюшку, навсегда про правительницу литовскую забудет, а законную жену свою опять всем сердцем полюбит! И заживут они по-прежнему, как в первые годы, в великой любви, мире и согласии.

— Дай-то Бог, твои бы слова да Богу в уши! — тяжело вздохнул Митька. — А то ведь мне уж который год по-человечески очень жаль нашу княгинюшку: обманывает её, сердечную да невинную, князь Иван самым безбожным образом.

— Плохо, очень плохо поступает наш молодой князь, — сурово покачал головой первый. — Великий грех на свою душу берет! Ответит он еще перед грозным Божьим судом за всё это женино горе, за её слезы горючие...

Слуги, закончив беседу, не торопясь ушли вглубь двора. А в саду, прижавшись спиной к сырому стволу дерева, стояла бледная Марья. Сердце молодой женщины в этот миг буквально разрывалось на мелкие кровавые части. Она так горячо, так безпредельно, до самозабвения любила своего мужа! В нём одном она видела всю свою радость, всё свое счастие — и что же оказалось на поверку? Он её обманывает, он дарит свои ласки другой! Безумная, испепеляющая ревность и глухая, праведная злоба на могущественную кремлевскую разлучницу мертвой хваткой терзали сердце несчастной затворницы.

«Так вот почему он проводит всё время в великокняжеском терему, вот почему держит меня взаперти! — горько шептала Марья, задыхаясь от слез. — Иван, Иван, зачем ты обманул меня, зачем загубил ты мое счастие! Без твоей любви мне не жить на белом свете...»

— Княгиня, матушка, где ты? — вдруг из-за кустов послышался встревоженный голос окликавшей её старой нянюшки.

Марья торопливо утерла слезы и постаралась, чтобы голос её прозвучал ровно:

— Здесь я, здесь! Что надо?

Кое-как найдя княгиню, нянюшка с поклоном передала, что князь Иван Федорович только что вернулся домой и желает видеть свою супругу. Марья поспешила к мужу.

— Садись, Марья, мне надо с тобою поговорить, — ласково встретил князь вошедшую жену.

— Готова тебя слушать, — тихо ответила Марья и села рядом с мужем.

— Марья, ты знаешь, как я тебя любил?

— Знаю, князь, знаю!

— Надо нам с тобой расстаться.

— Как?.. Зачем расстаться? — недоумевала молодая женщина.

— Не надолго, княгинюшка! Поживешь ты в моей ростовской усадьбе. Я буду навещать туда...

— Ах, князь, понимаю я тебя: мешаю я здесь, живучи в Москве, мешаю...

— Никому ты не мешаешь, а надобно тебе уехать: великая княгиня проведала про тебя, как я ни скрывал от всех своей женитьбы.

— Зачем скрывать меня? Не пришлая я, не любовница, а законная твоя жена!.. Теперь я и сама не буду скрываться... Я... я всем скажу, что я твоя жена, — горячо заявила княгиня.

— Постой! Забыла, что ли, ты, что Сабуровского ты рода, что твоя сестра в монастыре, в опале?

— Чём я виновата, что моя несчастная сестра томится в тесной, душной келье?

— Не легко и мне с тобой расставаться, да на то воля правительницы.

— Скажи, Иван, любишь ты меня? — вдруг спросила княгиня.

— Что спрашиваешь! Сама знаешь, что люблю, — не смотря на жену, тихо ответил Оболенский.

— Зачем же ты отворачиваешься? Смотри мне прямо в глаза и отвечай.

— С чего пытать вздумала? Не первый год с тобою живем.

— Зачем меня ты обманул, зачем над моею любовью насмеялся?

— Что ты говоришь, Марья! — Князь Овчина-Оболенский вмиг побледнел и растерялся.

— Ах, Иван! Зачем ты меня обманул? Я все знаю, и нечего тебе отпираться. Посмей сказать, что все это ложь.

— Скрывать не буду, правда, — тихо ответил князь. — Сама теперь видишь, что жить тебе в Москве нельзя.

— Да, да, бежать надо скорее, бежать отсюда в Суздаль, к сестре, в монастырь, обе мы злополучные: у меня и у Соломонии Елена отняла мужа. Будь она проклята, злодейка!

Княгиня вся в слезах выбежала из горницы. В ту же минуту она твердо решила про себя оставить немедленно терем, где она была счастлива, не подозревая злой своей судьбы.

И княгиня Марья исполнила свое намерение. Никому не сказав ни слова, она отправилась к сестре, в Суздаль, в Покровский монастырь.

— Пригрей меня, сестра, дай мне приют, горемычной. Измучилась я, изстрадалась, — рыдала княгиня Марья, упав на грудь встретившей её монахини Софьи (в миру великой княгини Соломонии) и крепко обнимая её.

— Марьюшка, уж как я рада тебе! Но ведь моя келейка тесна и мрачна, — ласково гладила её по голове Соломония. — По нраву ли тебе придется жить здесь, ведь ты привыкла к богатым хоромам?

— Сестрица-матушка, припомни-ка свою жизнь прежнюю: жила ты в государевом тереме, в чести да в славе, а теперь, чай, привыкла и к келейке своей.

— Да, привыкла. А легко ли было привыкать? Сколько слез пролила, сколько горя вынесла. Обе мы с тобой, сестра, несчастны, одна у нас с тобой разлучница-злодейка.

— Сестрица-матушка, простим ее, не будем помнить зла...

— Простить?! Простить Елену? Никогда! За все зло, что сделала мне, простить?! Да и не одной мне, — и ты, моя голубка, попалась к злой волчихе... и у тебя она отняла счастие, отравила твою молодую жизнь. Поверь, матушка-сестрица, за зло, за наши слезы с нее Господь взыщет!

— Ох, завидую тебе, Марьюшка! — сказала Софья, целуя свою сестру.

— Чему, сестрица, завидовать?

— Твоей доброте, сердцу твоему незлобливому я завидую. Не такая ты, как я, не такая злая; я не могу простить своим врагам! Гордыня обуяла. О, Господи, прости и помилуй! — Монахиня Софья упала на колени и стала усердно молиться.

Княгиня Марья осталась у нее в келье. Скоро она привыкла к тихой монастырской жизни; ходила в церковь на каждое богослужение. Старушка-игуменья полюбила княгиню и разрешила ей до времени жить в монастыре; Марья стала просить у игуменьи послушания.

— Какое, княгинюшка, я дам послушание! У тебя уж есть послушание, без ропота его неси.

— Какое послушание у меня, матушка? — не догадавшись, спросила у игуменьи княгиня.

— А муженек-то твой князь разве не на послушание, тебе даден? Ох, не легко тебе, княгинюшка, вижу. Что ж поделаешь, терпи! Поживи у нас в обители, ведь у нас хорошо, тихо, покойно.

— Поживу, матушка-игуменья, если дозволишь.

— Живи, пока не соскучишься. Я келейку велю тебе дать, — говорила добрая игуменья.

— Я с сестрой бы хотела, матушка.

— Ох, не сживешься с ней: больно она сварлива, ничем ей не потрафишь. Но хочет смириться, все о былом вспоминает. Да и тесно жить тебе с Софьей: келья у нее малая, мрачная.

— Другую бы келью дала сестре?

— И дала бы, с радостью дала, да не велят. Велят держать ее в холодной, тесной келье, кормить суровой пищей, держать строго. Ну, я не все выполняю — ведь жаль Софью!.. Тяжелая выпала ей на долю судьбина, тяжелая, — задумчиво сказала игуменья и побрела к себе в келью.

Княгине Марье отвели хорошую, чистую келью. Она, нехотя, перешла туда, расставшись с мыслью быть неотлучно с сестрою, с которой она разделяла горькую участь.