Иван Иванович диалог

БЕСЕДА ПЕРВАЯ
         Иван Иванович. Здравствуй, Пётр Петрович. Как чувствуете себя, можете? Намедни видел вас издалека сидящим в углу отвернувшимся от мира. Никто не решался к вам подойти, и я прошёл мимо. Пускай, думаю, занимается самим собой, медитирует. Только я задал себе вопрос, посмотрев на вас в последний раз...
        Пётр Петрович. Ну, уж, в последний раз. Да, и вам не хворать.
        Иван Иванович. Спасибо на честном слове, Пётр Петрович. Наверное, люди при встречи говорят друг другу любезности для приглашения к разговору.
        Пётр Петрович. Да, да, снимают препятствия на пути друг к другу, открываются, чтобы вместе открыть истину.
        Иван Иванович. Вполне возможно, и это тоже. Но не только.
        Пётр Петрович. Согласен. Давеча видел сон и запомнил его. Иду я в нем по темноте по незнакомому мне микрорайону. Но куда иду и, главное, за чем, не знаю. Как бы мне явственно передать вам моё видение, чтобы вы правильно, адекватно поняли моё состояние сна?
        Иван Иванович. А вы, Пётр Петрович, продолжайте говорить и я лучше вас пойму.
        Петр Петрович. Хорошо. Тональность переживания того, что я видел, была не то, что мрачная, но затемненная, сумеречная.
        Иван Иванович. И то неплохо.
        Пётр Петрович. Кстати, Иван Иванович, какую вы видите разницу между хорошо и неплохо?
        Иван Иванович. Естественно, такую, какую находят люди между стаканом наполовину полным и неполным водой.
        Пётр Петрович. Можно ли понять вас в том смысле, что, по-вашему, я пессимист, а не оптимист, и, слава богу, не нигилист?
        Иван Иванович. Если вы, Пётр Петрович, намекаете на то, что сумерки во сне что-то значат, то, вероятно, они играют роль во сне не полного, абсолютного эмоционального негатива, а только сравнительного, частичного.
        К слову сказать, и оптимистическая точка зрения не является полной, если уподобить качество эмоционального состояния уровню наполнения или опустошения стакана.
        Пётр Петрович. В таком случае кто олицетворяет собой абсолютно положительную точку зрения? Не позитивист ли?
        Иван Иванович. Ну, разумеется. Но тем самым он ограничивает её самим собой, своим учением, данным ему, как факт. Это факт фактов, пустое, формальное тождество, дурное обобщение того же самого. Такая же крайность, как и нигилизм. Противоположности сходятся. Более понятны оптимизм и пессимизм, потому что их можно сравнивать, конкретизировать, и они выражают не предел расположения, а само расположение к существу.
        Пётр Петрович. Хорошо. Значит, во сне я был удручен тем, что потерялся, поэтому воспринимал место, где находился в сумеречном свете.
        Иван Иванович. Да, Пётр Петрович. Наяву же вы показали свое пессимистическое настроение тем, что отгородились, отвернулись от мира, чтобы найти себя.
        Петр Петрович. Да, да. Иван Иванович, тогда я перебил вас и не дал времени договорить вам свою мысль.
        Иван Иванович. Разве. Я уже забыл, о чем подумал. Не сейчас, в тот раз. Сейчас подумаю и вспомню.
        Пётр Петрович. Вы всегда, Иван Иванович, перед тем, как вспомнить, думаете?
        Иван Иванович. Спасибо, что вы обратили внимание на мою особенность. Почти всегда, ибо не надеюсь на свою буквальную память. Она часто меня подводит. Знаете, я слаб на память. Меня спасает логика, логическая память, как вязка смысла. Она и есть, по-моему, мысль. Да, вот вспомнил, надеюсь, не придумал: я подумал о том, что медитация и есть самозанятость. Или, нет, я другое подумал? Не помню точно.
        Пётр Петрович. Тем не менее получается, что память активируется мыслью таким образом, что сама является мыслью по поводу мысли?
        Иван Иванович. Выходит так. Но речь идёт именно о памяти в мысли. В ней она тоже мысль в том смысле, что смысл этой мысли следует искать в другой, следующей мысли. Этим можно объяснить множество толкований одного и того же. Где же верное истолкование? Так в слове, в языке новость, известие обрастает слухами. Так же, как в мысли, в слове, в языке смысл, скрытый в одном предложении, следует искать в следующем, которое может раскрыть предыдущее. Но равным образом оно может и увести от него, сделать уклон в свою сторону.
        Пётр Петрович. Но как быть с родовой памятью?
        Иван Иванович. В каком смысле? Что вы, Пётр Петрович имеете ввиду? Память рода? Она записана, закодирована в простонародном языке, в ритуалах, в обычаях народа. Но это не моя тема. Неужели вы этим интересуетесь?
        Пётр Петрович. Но как же так, ведь мы говорим о народе, из которого вышли, из, это самое, семьи трудовой?
        Иван Иванович. Какое отношение память рода, народа имеет к тому, о чем мы говорим? Мы говорим о мыслящем существенно, о том, как он думает. Или то, как он мыслит, имеет отношение к народным обычаям. Это равнозначно тому, как утверждать, что в народе заведено, есть обычай подумать. Вы знаете место, где народ обычно думает?
        Пётр Петрович. Иван Иванович, вы все шутите, а я говорю серьёзно. Без шуток, меня интересует вопрос, как склонить народ, людей, к тому, чтобы он думал, прежде, чем что-то делал?
        Иван Иванович. Так он думает. Только его думы никак не стыкуется с вашими, с вашим, профессиональным пониманием феномена или явления мышления. Человек из народа, что то же самое, что обычный человек думает так, что не делает саму думу предметом думы. Если бы он так думал, то это мешало ему думать о хлебе насущном или заботиться о душе по вере, ибо вера и разум не одно и то же. Вы же думаете, как вам думать лучше, чтобы мыслям было просторно, а словам и делам узко.
        Пётр Петрович. Знаете, Иван Иванович, тема памяти меня наводит на явление любви. Я чувствую душой, что человек, как я понимаю его, помнит прежде всего тех, кого любит. Естественно, он помнит и то, что любит. Но вот почему любит, здесь для меня скрывается, если не тайна, то проблема.
        Иван Иванович. Да, совершенно верно, Пётр Петрович, любовь - это вещь таинственная. Не всегда мы любим тех, кто нас любит.
        Пётр Петрович. Вы прямо попали в точку. Это как раз про меня. В своей жизни, уж так получилось, чаще я любил тех, кто не любил меня. На тех же, кому я был дорог, к сожалению, мало обращал внимания. За что мне в некоторой мере стыдно до сих пор.
        Иван Иванович. В этом нет ничего необычного. Вы, Петр Петрович, - типичный пример превратностей любви.
        Пётр Петрович. Но почему так выходит? Никак не могу взять в толк. Может быть, тому виной наш эгоизм?
        Иван Иванович. Это слишком было бы просто. Такое объяснение лежит на поверхности. Но с него правильно начать. Действительно, в любви все начинается с себя. Любовь, как и все живое, может быть, если становится, развивается. Она начинается с любви к себе. Поэтому влюблённый в вашем случае в женщину... Кстати, я верно определился в вашем предпочтении? Извините, если что не так, но объяснение должно быть адекватным, соответствующим действительности, чтобы являться верным, удостоверяющий данный пример.
        Пётр Петрович. Ничего, ничего. Я все понимаю. Вы двигайтесь в верном направлении.
        Иван Иванович. Хорошо. Видите ли, как вы знаете, после самоопределения философии в лице Платона появилось в сознании публики стойкое предубеждение, что в целях истины философу следует любить философа, как своего ученика...
        Пётр Петрович. Подождите, Иван Иванович. Позвольте с вами не согласиться. Как же быть с возражением другого философа, ученика Платона, Аристотеля: "Платон мне друг, но  истина дороже". Я понимаю его так: "Платона я люблю, но истину блю больше". Поэтому я могу согласиться с вами лишь наполовину.
        Иван Иванович. Но как же так, Пётр Петрович. В философии так не бывает. В ней все доводится до предела, до противопоставления для ясности. И потом сводится один к другому для одного и к одному уже на следующем уровне, преодолевая сопротивление сведенного. Само существо философии тому служит примером. Вам доподлинно известно, что философия по описательному определению в словах является любовью к мудрости. Если это живая мудрость, мудрость ходячая, то эта любовь есть любовь к мудрецу. Богиня мудрости любит мудрых. Кого она любит, тот и является мудрым, только не в буквальном смысле, а в переносном. Также следует понимать и Платона, который любил в своих учениках не их тело, а ум, мудрость. Он пытался открыть им глаза на их ум, заняться с ними умозрением. Люди же не правильно его поняли, поняв в обычном смысле понятие и занятие любви. Недаром учитель Платона наставил того на философский способ или метод любви, так называемую "майевтику", как умение рождаться в красоте, пропорции, мере мысли, был осужлен именно за это, - за введение нового обычая в любви.
        Аристотеля же следует понять в том смысле, что от самопознания и познания истины в себе и в другом, следует перейти к миру, который больше нас, чтобы уже найти не мир в себе, а себя в мире.
 

БЕСЕДА ВТОРАЯ
        Пётр Петрович. Иван Иванович! Рад снова вас видеть.
        Иван Иванович. А я то как рад. Всё ждал, когда ещё раз поговорю с вами о самом важном для меня и, думаю, доя вас тоже.
        Пётр Петрович. О чем же?
        Иван Иванович. Как это о чем? О том же самом. Знаете, Пётр Петрович, что я с того раза понял?
        Пётр Петрович. Не томите. Сейчас же скажите.
        Иван Иванович. Ага, ещё не догадались?
        Петр Петрович. Ни-ни.
        Иван Иванович. Ни много - ни мало, то, что можно извлечь из известного вам платоновского толкования философии как медленного приготовления к смерти. Медленное здесь спокойное, медитативное восприятие жизни как смерти. Что такое жизнь для человека, которого сделало человеком дело? Это борьба. Для созерцателя же, коим является философ, жизнь есть суета. Я часто думаю о смерти, как о том, чего нельзя избежать, обойти. Как же принять ее? Вот в чем вопрос.
        Пётр Петрович. Зачем же принимать смерть, если её не миновать? Её нет, когда ты есть, есть твоё сознание. Ты никогда не узнаешь, что умер. К тому же сознавать смерть, будучи живым, значит являться ходячим противоречием, противоречить самому себе. Уж лучше, гармоничнее сознавать жизнь, будучи живым.
        Иван Иванович. Не то вы говорите, Пётр Петрович. Смерть есть и есть сейчас, а не потом. Она есть, но что она есть, - вот это тайна. Или нет?
        Пётр Петрович. Это тайна сознания и для сознания.
        Иван Иванович. Верно. Что это? Куда уходит сознание человека, у которого в старости появляется деменция? Где оно, это сознание? Оно с нами, пока мы мыслим, работаем, работает и сознание. Это и есть идеальное. Оно творит материальное или материальное творит идеальное? Дух движет материей или дух является ее производной? Сознание, разум является функциональным, деятельным аргументом.
        Но это сознание формируется в общественной среде, до которой дорастает материя, до предела усложнившись в своём эволюционном развитии. Есть, конечно, как её точки роста, так и кривые провала. И в самом развитии общества есть как периоды роста, подъёма, так и этапы упадка. Растёт материя, растёт и  сознание сложно, преодолевая противоречие между ними.
        Причём всякая новая линия развития не уничтожает прежнюю, но свертывает её в себя, упрощает и сама за её счёт усложняется. В обществе, как и в мире, новое, как пьедестал, утверждается на старом, которое становится его основанием. Такова иерархия мира, который познает себя благодаря человеческому сознанию, в коем  появляется, есть мир в идеальном виде, в идее. И в нем в сознании, и в мире есть не только то, что лучше, но и то, что хуже, есть как хорошее, так и плохое.
        Пётр Петрович. Но в таком случае, по вашему толкованию, истолкованию, из вашего толка, смыла, будет коммунизм или будет только смесь того и сего, квантовым, порционным образом, - частью капитализмом и частью коммунизмом, в виде социальной конвергенции, социализма?
        Иван Иванович. Вот это и есть социальный вопрос в историческом измерении. Казалось бы, должен парадоксально работать закон отрицания отрицания без отрицания отрицаемого, если мы придерживается диалектики? Но где наглядные уроки его действия в общественной материи, а не только в нашем, продвинутом развитием в сознании? Мы наглядно видим упадок как в общественной жизни, в социальном бытии, так и в сознании масс. Почему класс для себя опять свернулся в себя, обратился в класс в себе.
        Однако, к слову, не лишне вспомнить, что развитие идёт не только вперёд, но и, обратно, назад. И счастливый конец, так называемый "коммунизм", на который устали уповать коммунисты, верить в него, есть одновременно и конец самого развития.
        Но я и вы, мы не хотим наступления конца. Однако для исполнения такого желания следует продолжать становиться, не стоять на одном месте, а двигаться вперёд, пусть даже через попятные, лишние движения, по той же ленинской схеме: "один шаг вперёд и два шага назад". У нас нет другого выхода с таким человеческим материалом. Не ровно стоим и идём.
        Пётр Петрович. Но какая стоит, Иван Иванович, сейчас вокруг разруха сознания?! Где мы оказались в результате развития? У разбитого корыта бытия. Если и есть теперь точки роста, куда они ведут, к какой пропасти? Возьмите одну только цифровизацию с так называемым "искусственным интеллектом". Техника убивает культуру, наш естественно сложившийся уже культурным образом искусственный интеллект. Ведь сам разум человека и есть искусно созданный самим человеком интеллект. И вот он заменяется не сознающим себя техническим устройством, к которому подключаются сознания многих, подавляющего большинства людей. И ради чего? Ради их блага? Конечно, нет. Ради блага кучки паразитов, олигархических семей, питающихся энергией масс людей, обращенной в цифровую серию нулей капитала.
        Иван Иванович. Что делать? Как поднять сознание общества до вашего уровня? Легче его опустить до уровня так называемой "элиты", богатых элитариев, чьё сознание так примитивно, что заставляет служит высшее низшему. Такова история, судьба развития человеческого общества и сознания. Никуда от неё вы не денетесь. Правда, можете строить утопические, иллюзорные проекты их переустройства. Но они по силам всем прочим людям.
        Пётр Петрович. Значит, следует их доступными большинству.
        Иван Иванович. То есть, упростить до низа, до плинтуса свои высокие думы? Так, что ли?
        Ну, ладно. Я этим занимаюсь ещё с каких пор. Ищу простые слова, чтобы сделать понятными сложные мысли. Но кто их слушает? Никто ещё не удостоился их опубликовать. Везде тупик и в этом тоже. Люди не хотят знать, как можно жить по-настоящему, по человеческому, по разумному. Им достаточно технического интеллекта. Лишь бы было больше товаров народного потребления, доступа к ним. Их вполне устраивает то, что есть, ибо с ними, с такими..., может быть ещё хуже.
        Неужели человечество ждёт рейтинговое кастование?
        Но не это меня интересует,  беспокоит. Моё внимание занимает, казалось бы, абстрактный вопрос: "Что такое идеальное"? В частности, сознание, как идеальное образование. Что оно такое по отношению ю к материальному? Хрестоматийно, материальное есть то, что есть объективно, независимо от сознания  это сама реальность. Тогда сознание существует субъективно. Оно зависит от реальности, как её отражение. Так говорят у нас учителя ученикам. Но так ли это? Сознание отражает объективную реальность, как субъективная реальность, в образах субъекта. Но это образы объекта? Или самого субъекта?
        Пётр Петрович. В них субъективность измеряется по мере объекта. В этой или по этой мере они и объективны.
        Иван Иванович. Субъективность объективна?
        Пётр Петрович. Она субъективна. Это субъектность объективна.
        Иван Иванович. Вот оно как, Пётр Петрович.
        Пётр Петрович. Она манит меня в образе объекта влечения.
        Иван Иванович. Всё шутите, Пётр Петрович?
        Пётр Петрович. Что делать, Иван Иванович, не могу отказать себе в любви к мудрости.
        Иван Иванович. И все же все становится на свои места, если мы допускаем существование во вселенной локальной симметрии между отражением и отражаемым в нем при условии наличия голографического эффекта на плоскости или объёме указанного отражения. Отражателем становится сознание, как целостная структура, вроде монады. Что же она абстрактно, умопостигаемым образом мысли отражает на себе? Всю вселённую, весь мир в целом. Однако она есть не просто зеркальный объект, но и субъект собственного отражения.
        Следовательно, сознание не только отражает в себе мир, включая себя, но и порождает, излучает его или его часть из себя. Возможно, оно представляет собой множество монад, сложную систему излучения и отражения мира в виде динамических центров. Эти центры обнаруживают себя в качестве фокусов генерации энергии мира, активирующих работу сознания людей в виде их Я. Алгоритмом умопостижения себя и мира для сознания выступает язык, который связывает деятельность сознаний в одно целостность общественное образование или формирование или общественное сознание. Это сознание появляется на вершине пирамиды развития мира. Вернее, оно есть изначально, но пребывает в начале времен формирования мира в качестве, так сказать, "спящей ячейки", в бессознательном состоянии. Так я вижу картину образования и развития сознания до состояния самосознания и вразумления самого себя и собственного окружения.
        Пётр Петрович. Это все хорошо. Но миром объяснения все не исчерпывается. И когда наука, нарушая границы, вторгается в мир описания, то она снимает с него ауру очарования, расколдовывает его. От этого страдают чувства; их ожидает горькое разочарование. От сухой теории вянет чувство жизни.
        Иван Иванович. Нас спасает от горького разочарования переживание того, что мы узнали. Оно является источником мысли. Чтобы не задохнуться от избытка знания, мы переводим дыхание, оглядывается вокруг и видим, что горизонт знания расширился. Но, что находится за ним, не уменьшилось, но, напротив, увеличилось. Это вдохновляет нас на то, чтобы подумать о том, что ждёт нас за горизонтом событий. Мы вновь полны желанием быть очарованными и готовы войти в образ, вообразить то, чего нет, но может быть описано. Чувства ищут, на чем они могли бы проявиться, во что воплотиться. И здесь как раз кстати может появиться мысль, которая на волне желания, как его эффект силы позволит нам осознать, что же мы на самом деле чувствуем. Это и есть понимание, как граница между очарование и разочарованием. Но долго держаться, удерживать себя на границе, на пике желания, нам не удается. Мы теряем силу и теряем себя, ведь осознание того, что происходит есть и осознание самого себя, своего состояния бытия. Восполнением недостатка понимания может послужить сосредоточение внимания на том, что от излучения понимания осталось в отражении сознания и не рассеялось, не ушло в подсознание. С этим, с тем, что осталось в памяти, можно работать, описывать, как данность, и объяснять её известным, тем, что приведено в порядок, является по правилам, правильным.
        Область мысли является сумеречной зоной, где бьёт ключ знания. Сюда ведёт его тропа, но здесь она и теряется. Много желающих, жаждущих насытиться потоком знания. Но мало тех, кто способен вовремя остановиться в познании для того, чтобы понять, что он собственно узнал и каким стал, изменился под грузом знания. Как поднять его и освободить место для нового знания?
        Пётр Петрович. Подождите, Иван Иванович. Дайте сказать: не поднять, а подняться над ним, используя его в качестве основания познания того, что еще не познано.
        Иван Иванович. Хорошо. Будь по-вашему. Вы хотите строить пирамиду, вертикаль знания, я же взял горизонталь, дорогу, тропу знания, которая обходит её вокруг. Поднимает то, что знает, и ставит на другое место, таким образом его осваивая не в предлагаемых обстоятельствах, а в тех, которые  сама творит. Речь идёт о пути мысли., как она идёт. Так сказать, "умный в гору не пойдёт, он гору обойдет", и придёт туда, куда идёт, не свернув себе шею.
        Однако не только опасно в горах, но и на равнине, там, где все толкутся у воды, на водопое, и много званых, но мало избранных, где вязнут уши от пересудов и слухов и намылены глаза тем, что примелькалось. Там одно болото мнения. И оно пагубно засасывает мысль, образуя сознание, которое удовлетворяется уже известным, ощутимым, представленным.
        Путник мысли, иди прочь оттуда, от этих зарослей заблуждения. Но как не попасть в новые заросли, как сделать короче дорогу к цели пути, - истине? Ведь порой приходится обходить препятствия и тем самым удлинять путь к искомой истине.
        Или все же влезть на гору уже известного и с её вершины дотянуться взглядом до истины? Да, с того места можно увидеть её свет и блеск, но не видно дороги, ведущей к ней. Придётся спуститься с вершины знания и, засучив ноги, пойти по болоту, рискуя провалиться и захлебнуться, или прыгать с кочки на кочку предположений, преодолевая топь досужего мнения, в надежде выйти на твёрдую почву положения. Таков путь познания истины, уготованный мыслью.

БЕСЕДА ТРЕТЬЯ
        Пётр Петрович. Мир тебе, Иван Иванович, и благоденствие.
        Иван Иванович. И я рад видеть тебя, Пётр Петрович, в добром здравии. О чем думал, о чем переживал? Я намедни думал о тебе. Не могу до конца понять, что ты таить в себе. Для меня ты есть некая загадка. Или тайна? Загадку можно как отгадать путем гадания, так и разыскать методом анализа. Чего тут больше: слепого случая или последовательного исчерпывания в пробах и ошибках?
        Пётр Петрович. Иван Иванович, я конечно, тронут твоим вниманием, тем, что ты думаешь обо мне в моё отсутствие. Но меня напрягает твоё исследование. Вдруг поделившись своими догадками ты, вольно или невольно, откроешь мне, что я втайне прячу от самого себя.
        Иван Иванович. Но как же быть с долгом философа перед самим собой узнать самого себя? Ведь мы единомышленники с тобой в том, что можно назвать самопознанием. Разумеется, нельзя забыть ни мне, ни тебе о том, что можно назвать приватной, интимной тайной, тайной личности. Она одна и бог, читающий в сердцах людей, имеет право знать лично, не публично. Но я надеюсь, наша беседа есть своего рода разговор по душам о том, что лежит на сердце и кисти, варится в голове, как в котелке.
        Пётр Петрович. Я тоже на это надеюсь. Но все ли то, что есть в чувствах, может оказаться на уме и проговорить, явиться на словах?
        Иван Иванович. Не все. Не все проявляется в словах, то, что лежит не только на сердце, но и содержится в уме. Мы подбираем слова к тому, что уже обдумали, что определилось в мысли в виде образа, метафоры или понятия. Или в словах мы нащупываем понятия, нужные нам для понимания того, что с нами происходит?
        Пётр Петрович. Второй случай больше сгодится для художественного образа и религиозного или мистического символа, нежели для философского понятия или тем более научного, терминологического обозначения.
        Иван Иванович. Согласен. Но есть одно "но", - театр Но. Как оставаться субъективным в объективном, ничем не погрешив против истины? Быть субъективном - это брать на себя, играть роль творца мира внутри самого себя.
       Пётр Петрович. Иван Иванович, тем не менее этот мир есть только образ мира вне сознания. Мир вне сознания и есть объективная реальность.
        Иван Иванович. Но он реален для нас только в субъективном образе, образе субъекта, каким мы, и вы, Пётр Петрович, и равным образом я, являемся. Мы существуем реально, материально в теле, которое является не только живым, органическим, но и социальным, разумным телом. И вот в этой разумности мы уже идеальны, то есть, имматериальны. Такое существование в сознании, в разумно устроенном состоянии можно назвать духовным, идеальным, только не в смысле совершенным, а таким, каким желательно было бы быть в натуре, в объективной реальности. Но нам не дано быть естественным образом. Потому что это было бы уже сверхъестественно, что невозможно ни в природе, ни в обществе. Но возможно в ином мире. Этим иным миром и является мир сознания. Он искусственный не в техническом смысле, а в культурном, который можно не только понимать идеально, но и переживать, натурально, материально. Мир сознания - это не только мир мыслей, но и переживаний, чувств, души. Душа у человека разумная. Как дух в теле она делает тело душевным. Сам ро себе дух имеет уже тело свое, разумное. Живёт исключительно в разуме.
        Пётр Петрович. Как же быть с верой в бога-духа? Ведь человек, который верит в бога, сообщается с ним в молитве, в слове веры, верит в него.
         Иван Иванович. Да, действительно обычный или традиционный верующий не думает, а верит в бога. Он верит и поэтому понимает бога не по уму, а по вере. Почему же? Да, потому что верить может любой человек. Причём верит он коллективным образом. Это привычно ему. Для веры как привычки этого достаточно, хватает с лихвой.
        Кстати, подавляющее большинство людей разумеет тоже коллективным образом. Им этого вполне хватает. Тем же, кому этого недостаточно, необходимо самим думать. И они думают и о боге тоже, и их дума порой заслоняет веру.
        Пётр Петрович. То есть, вы хотите сказать, что мыслящим людям, мыслителям, разум заменяет, подменяет веру?
        Иван Иванович. Не то, что поменяет, скорее проясняет веру,  даёт понять, где проходит граница веры, её определяет. Лучше Канта не скажешь: "религия в априорных границах разума".
        Указанное ментальное ограничение веры вносит в её содержание свои коррективы, уточняет само существо, сущность веры. В таком случае понимание определяет веру, помогает выяснить, что она такое. Ты осознаешь, что веришь, во что веришь и во что не веришь. Это вразумленная, зрячая вера. Конечно, ты ясно видишь не глазами, но зришь умом. Ещё далеко до того, чтобы непосредственно, чувственный образом касаться иных миров. Но уже осознав, то что ты веришь, ты понимаешь, что вера в бога есть вера. То есть, вера имеет смысл только, если она остаётся тайной. Бог открывается тебе не прямо, лицом к лицу, но уже не как бы через мутное стекло, а в зеркальном отражении твоего Я, твоей души, в мыслях, как явлениях идеи бога. Эта идея есть проявление духа в твоей крепости, в телесности. 
        При этом я далёк в мысли от того, чтобы принимать собственное Я за иллюзию ума, его превращенную форму, как это делают буддисты. Есть не только бог, но есть и я, как тот, кому открылось существование бога. Это и есть доказательство его бытия лично для меня.
        Таким образом, интеллектуальным путем, признавал бога, я признаю и самого себя в нем, и его во мне. Ну, что ещё мне надо?! Что и требовалось доказать.
        Пётр Петрович. Вы, Иван Иванович, имеете в виду интеллектуальную интуицию?
        Иван Иванович. Что ещё, Пётр Петрович, как не её саму, интеллектуальную любовь к богу, не философию.
        Петр Петрович. Ну, хорошо. Интуиция интуицией, но достаточно ли одного понимания?
        Иван Иванович. Так, Пётр Петрович, понимание обеспечивается, сопровождается ещё и переживанием. Ты представляешь в уме и переживаешь представление, связь с представленным.         
        Пётр Петрович. Интеллектуальная любовь, как любовь к мысли, раз она переживается в душе мыслящего, может привязать его  мыслью к другому мыслящему субъекту?
        Иван Иванович. Ну, я не знаю. Философия приучает нас к строгости не только в мысли, но и в отношении к существу, способному вызвать мысль. Мысленно ты понимаешь характер своего отношения к другому мыслящему и определяет его, например, в качестве единомышленника или оппонента.
        Пётр Петрович. Что если мыслящий субъект женщина?
        Иван Иванович. Давай, Пётр Петрович, вещи называть своими именами. Какая разница в том, кто думает: мужчина или женщина. Одно дело: интеллектуальная любовь к мысли. И совсем другое дело: любовь к материи, чувственное отношение к телу или чувствительное отношение к душе. Можно допустить, что одно другому не мешает. Но это разные отношения и занятия. Половая любовь и платоническая любовь- это не одно и тоже.
        Однако в человеке, если он лжёт самому себе, одно может смешивать с другим и подменять друг друга. Я думаю, на Платона наводят напраслину, когда называют его геем, представляя платоническую, непорочную любовь к идеям в качестве маски предосудительного противоестественного влечения к представителю своего же пола.
        Тем более смехотворным представляется случай любви к мысли в качестве прикрытия любви к человеку противоположного пола. Люби человека. Пожалуйста. Но причём тут любовь к мысли и к истине. Напротив, любовь к тому, что есть, препятствует самообман и подмены одного другим.
        И потом, философы не монахи и не обязаны делить свое время только с себе подобными в мысли существами. Для объективности, наоборот, полезно быть и общаться с теми, кто не является философом. Трудно ужиться в одной берлоге двум медведям.
        В жизни человека есть много интересного и это не одна философия и философ. Зачем зацикливаться на одном и том же, даже только на самом себе? Таким образом ты, вольно или невольно, ограничиваешь самого себя, сужаешь поле мысли и выпадаешь в осадок.
        Пётр Петрович. Но как же быть с призванием?
        Иван Иванович. Последнее дело - приносить себя в жертву, быть фанатиком в любом деле. Следует быть самокритичным и соблюдать меру, не терять разум от навязчивого влечения. И не позволять другим манипулировать собой, пусть даже они превосходят тебя в чем угодно.

БЕСЕДА ЧЕТВЕРТАЯ
        Иван Иванович. Хочу поделиться с тобой одной мыслью.
        Пётр Петрович. Валяй.
        Иван Иванович. Мысль такая: если есть, то есть одно, другое, короче, разное. Сравни и выбери. Но если нет, то нет одного или другого. В таком случае с чем сравнивать? Не может же не быть ни того, ни другого. Или может быть? Может быть чему не быть? Что это? Ничто? Что становится ничто, ничем? Как раз что. Этим что может стать, в конце концов, стать ничем, ничто. Ничто ждёт все, точнее, что то из всего в свою очередь. Но почему? Потому что есть все, а все разное. Чтобы было не только одно, но и другое, на смену одному следует другое, иное, чем одно.
        Однако тогда нет ничего вечного из всего. Вечен только порядок появления, извлечения из всего и исчезновения из него в качестве отдельно взятого. Все выделяется, чтобы самому следом разделиться. Что делится, исчезает. Как ещё быть?
        Выходит никак.
        Вечно есть то, что не делится, остаётся тем, что есть от века. Что это? Бытие, как сверхсущее. То, что есть в бытии, появляется в нем и исчезает из него, переходя в не-бытие. Зачем? За тем, что было до него. Значит, что то будет после него.
        Хорошо, как связано то, что следует, с тем, что наследило? Здесь есть преемственность. Есть нечто общее между тем, что было "до", и тем, что будет "после". Что это? История рода. Что же передаётся? Память рода, происхождения. Она служит передатчиком сообщения во времени. Мы живём во времени, где одно настоящее сменяет другое. В вечности остаётся одно настоящее. Что является самым настоящим? Вечное. В человеческом измерении вечным является человек, как образ. Кого? Бога. Ему уподобляется каждый человек. Это уподобление образа первообразу. Первообразом человека является бог. Он вечен. О вечности можно говорить лишь образно. В этом есть смысл. Смысл есть там  где есть связь одного с другим. В данном случае эта связь времен. Бессмыслица наступает, когда распадается связь времен и наступает хаос, как отсутствие последовательности, логического во времени, истории.
        При этом важно не просто отражать, быть образом чего-то или кого-то, но и излучать образ, не только изучать его, порождать, создавать, творить образ, формируя наследие, преемственность, традицию, историю.
        Так человек творит собственную историю, являясь образом самого себя. Этим образом бытия является его сознание. Оно есть своего рода образ образов. Как, не имея сознание, войти в историю? Никак. Так, творя историю, человек образует, излучает образ себя. Он находится в образе бога.
        Образ есть отражение реальности в самой реальности, которая таким образом творится. Вот ты и в образе, вошёл в него. Выход из него оборачивается разочарованием, потерей лица, которое очаровывает. Очаровывает образ, ибо воплощает собой смысл существования. Он является тайной. Разоблачение человека, выход из образа утрирует его, обессмысливает его жизнь. Ради чего он жил? Ради образа жизни, который познаётся и узнается, понимается в образе мысли. Смерть есть разоблачение образа жизни и мысли, их смысла, его опустошение. Дальше одна пустота, в которой зреет излучение, горение нового образа, способного на время наполнить своим светом пустоту и рассеять в ней тьму.
        Вот такая мысль мне пришла в голову.
        Пётр Петрович. Да это не одна мысль, а целая историю. 
 
БЕСЕДА ПЯТАЯ
        Петр Петрович. Слушай, Иван Иванович, скажи, как ты относишься к внеземному разуму? Есть ли он? Вчера я читал одну занимательную книгу об этом. Подумал. И сегодня хочу знать твоё мнение об этом.
        Иван Иванович. Знаешь, Пётр Петрович, а я давно уже думаю об этом самом. Кстати, что за книга? И кто её написал?
        Пётр Петрович. Книга Лема.
        Иван Иванович. Солярис?
        Петр Петрович. Нет, другая. Глас Божий.
        Иван Иванович. Надо же было так назвать книгу. Я давно читал её. Хорошая, интересная книга. Ты спрашиваешь моё мнение о внеземном разуме. Так... Надо полагать, что разум назвали внеземным, допуская его существование не только у человека, но и у обитателя другой планеты, чем Земля.
        Следует признать, что эта тема интересует не только досужие умы обывателей, развлекающихся популярной, народной, массовой фантастикой, но и серьёзных учёных. Так?
        Пётр Петрович. Не всех, конечно. Но так.
        Иван Иванович. Это само собой. Существование разума в космосе - философский вопрос. И мы знаем, что порой такой вопрос занимает ум учёного, когда он сталкивается с такой проблемой в ходе научного исследования, на который никак не может найти удовлетворяющий его ответ.
       Таким философским вопросом, то есть, вопросом, с которым человек обращается к самому себе и никак не может найти адекватный ответ, потому что он является тайной, мне представляется вопрос о существовании разумной жизни во Вселенной.
        Очевидный ответ: она есть в нашем лице. Но есть ли она ещё во Вселенной, помимо нас? На уже этот вопрос мы точно не можем ответить ни положительно, ни отрицательно, ибо нет надёжных фактов, подтверждающих или отрицающих её наличие во Вселенной где-то ещё, кроме Земли.
        Но почему ей, этой разумной жизни не быть ещё и в других местах Вселенной, если она уже есть в одном её месте? Странно это было бы. Я ещё не говорю об ином мире, который не может не быть населен разумными существами по определению и намного более разумными, чем люди, с точки зрения тех людей, которые признают его существование.
        К сожалению, наши земные учёные так и не нашли и на Земле, и в самом космосе явные следы существования другой разумной жизни. Почему? Почему космос молчит в ответ на наши сигналы, с которыми мы, земляне, обращаемся к другим его разумным обитателям? Неужели их нет.
         Если они есть, то почему молчат? Мы не заслуживаем их внимания? Или ещё не доросли до их уровня развития, чтобы с нами иметь дело? Иди мы так токсины, такие нехорошие, что представляем явную угрозу для них? Не ясно, не понятно.
        Или они дошли до такого уровня развития, что знают все наперёд, как бог, что их контакт с нами может закончиться плачевно не столько для них, сколько в неизмеримо большей мере для нас?
        Ни на один из заданных вопросов я не могу удовлетворительно ответить. Я не знаю. Но почему? Разве у меня не хватает ума, чтобы адекватно подумать об этом? Нет. Хватает. Но для ответа одного ума недостаточно. Требуется ещё наличие ума инопланетян. Его же нет в том, что нас окружает. Всё это можно объяснить естественными, натуральными причинами, может быть только за исключением самого человека. Вот с ним проблема. Либо он сам виноват в своём появлении на свет, либо за него постарались инопланетяне, превратившись в нас.
        Кстати, почему говорят, что "умный в гору не пойдёт, умный гору обойдет"? Что здесь имеется в виду?
        Пётр Петрович. Наверное, потому, что идти в гору, это подниматься на уровень выше, а значит тратить больше сил, энергии, чем обходить её, оставаясь на том же самом уровне. Достигнешь того же результата при наименьшей потери сил,  меньшей отдаче. Следовательно, умный -это тот, кто выбирает оптимальное, кратчайшее расстояние между двумя точками. Он меньше вкладывается и больше получает. Разницу оставляет себе. Так сказать, "один в расход, два на ум пошло".
        Иван Иванович. Но это тот парадоксальный случай, когда меньшее расстояние между двумя точками не прямая линия движения, а кривая.
        Пётр Петрович. Иван Иванович, учти, что путь в гору - это не прямая, а кривая линия, которая состоит не только из подъёма, но и спуска. Вместе с тем, путь в обход, по кругу ближе к гипотенузе, что короче движению по одному катету подъёма, на преодоление которого можно затратить максимум усилий и по другому катету уже спуска. 

БЕСЕДА ШЕСТАЯ
        Иван Иванович. В прошлый раз мы остановились на том, кто умный. Теперь меня интересует, кто мудрый.
        Пётр Петрович. Это проще пареной репы. Мудрый - самый умный.
        Иван Иванович. И кто из умных самый умный?
        Пётр Петрович. Тот, кто умнее умного.
        Иван Иванович. Пётр Петрович, тебя постоянно приходится истолковывать. Говори понятнее. Ты хочешь сказать, что самый умный - это полностью, целиком умный без грамма, йоты глупости? Я правильно понял тебя?
        Пётр Петрович. Не совсем.
        Иван Иванович. Поясни, пожалуйста.
        Пётр Петрович. Изволь, Иван Иванович. Мудрый не только кругом умный, но и в самом себе. То, что есть в нем самом, есть и вокруг. Он делает не только умно, но и умным все вокруг. В этом заключается чудо ума мудрого. Люди вокруг него умнеют. Так, что он даёт не умные советы, рыбу глупым, но способ, метод, удочку, чтобы они сами ловили рыбу. Это от них зависит, как они распорядятся собственным умом. Мудрый открывает глупым, что у них есть свой ум. Он пробуждает их от сна разума, будит сознание людей, является буддой.
        Иван Иванович. Да, ты, Пётр Петрович, не мудрый, а мудрейший.
        Пётр Петрович. Не иронизируй над мною, Иван Иванович. Лучше скажи, как сам понимаешь мудрость.
        Иван Иванович. Да, что тут мудрить. И так понятно, что мудрость есть ведание неведания, знание незнания. Повторю, не знание того, что знаемо, а, напротив, знание того, что незнаемо.
        Пётр Петрович. Как можно, Иван Иванович, знать то, что не знаешь. Вот я, например, не знаю, что такое "глюк". Но само незнание этого никоим образом не способствует его познанию.
        Иван Иванович. Вы привели удачный пример с глюком, который как раз означает сбой в познании, неадекват, причину которого трудно установить. В реальности есть место для алогизма. Не все имеет смысл. Есть и абсурд, как отсутствие смысла, нонсенс, бессмыслица.
        Пётр Петрович. Это что. Были и есть люди, которые в самой бессмыслице ищут смысл. Что может быть бессмысленнее такого занятия?
        Иван Иванович. Тем не менее, те, кого вы упомянули, а именно мистики, пытаются познать и знать незнаемое, непознанное и непознаваемое с помощью самой непознаваемости.
        Пётр Петрович. И как, интересно, это сделать, а, Иван Иванович?
        Иван Иванович. А, бог, их знает, я Пётр Петрович.
        Пётр Петрович. Бог знает, бог все знает.
        Иван Иванович. И почему?
        Пётр Петрович. Как будто сами не знаете, Иван Иванович. Он знает все потому, что для него нет непознаваемого.
        Иван Иванович. Всё ли знает? Как же быть со злом? Как можно знать, ведать зло, не делая его? Или бог творит зло?
        Пётр Петрович. Бог творит добро. Он творец и податель всяческих благ. Следовательно, он знает, как делать добро, чтобы не делать зло. Не делать зло - значит уклониться от него. Как можно уклониться от того, чего не знаешь?
        Иван Иванович. Нет, не так, Пётр Петрович. Бог делает, творит добро не потому что знает, что такое добро и что такое зло, а потому что то, что он делает, и есть добро. Знание добра и зла - дело не бога, а дьявола, который соблазняет им человека. Он говорит человеку: " Познает добро и зло, и будете, как боги". Вот именно "как". Бог один. Во множественном числе есть бесы, которых легион. Дьявол обманывает человека, имея в виду не бога, а себе подобных, своих слуг.
        Пётр Петрович. Но как делать добро, не ведая того, чем оно отличается от зла, не различия того и другого?
        Иван Иванович. Вот это двоение путает человека. Что такое то, что, как говорят, "находится по ту сторону добра и зла, истины и лжи, знания и незнания"? Это ничто иное, как сомнение. В боге знание совпадает с бытием, с творением. Он творит сразу без становления во времени, последовательно переходя от одного к другому по местам.
        Передача от одного к другому мгновенная, телепатическая, телепортация. В другом качестве его существование не имеет никакого смысла. Он нужен именно в таком роде, в роли творца мира, который творит мир не из себя, а из того, что для него является иным. Он есть раздел совершенства, полноты. И в нем нет недостатка. Зачем же он творит мир? Затем чтобы невозможное сделать возможным. Заполнить пустоту не собой, но миром.
        Это нужно не для него, но для мира. Так бог становится не богом, но благом для мира. Его недостаточно в мире. Для чего? Чтобы мир с помощью бога преодолел собственную недостаточность, стал лучше. Он будет стремиться к этому в лице человека, как разумного обитателя мира, пока тот существует в нем.

БЕСЕДА СЕДЬМАЯ
        Иван Иванович. Помню, мы уже вели разговор о вере и мысли. Есть такое выражение: «верить на слово». Но почему нет выражения: «Верить по мысли»?
        Петр Петрович. Ну, как, любезный Иван Иванович, можно верить вымыслу? Это ведь вранье.
        Иван Иванович. Знаете, Петр Петрович, мысль и вымысел – это не одно и то же. Вымысел – это выход из мысли в область фантазии, игра воображения. Вымыслил – значит, придумал, сочинил. Обратная операция – вход в мысль с порога, за которым находится замысел, задумка, импульс мысли. Помысел есть демонстрация мысли. Ответвление от нее, уход в сторону, уловка в мысли  – умысел. Промысел есть забегание вперед мысли.
        Если вера и связана непосредственно с мыслью, то собственно на ее пороге или за порогом, до мысли в замысле и после, послемыслии – в промысле. До и после мышления мы имеем дело не с активностью человека в мысли, а с его пассивным приятием того, что мыслью не является, но влияет на мысль, ее формирование. Это условия мышления, область предрассудков, предвзятых установок, догадок, гаданий, предположений и обманок, заслуживающих основательных разоблачений.
        Вере соответствует догадка, гипотеза, то, на чем основана теза, тезис положение теории.
       Иван Иванович. Вера - это то, что тебе дали, внушили. Такой дар есть внушение, которое человек берет, хватает, схватывает и пытается представить. Она вроде схватывающего представления получает признание, осознается, как то, что есть. Согласие на принятие внушения, его усвоение становится, обращается в самовнушение, находясь в состоянии которого сознающий уверяет себя в том, что это интуиция. Так он пытается разобраться с верой, как внушением, объяснить её в качестве интуиции. Между тем это внушенное другим состояние, уже пересочиненное, нафантазированное, воображаемое им в качестве своего собственного. Другой в этом превращении является некто большим, к которому верующий причащается.
        Таким образом образование сознания, естественное в общении, превращается, преображается в сверхъестественное, с которым без игры воображения уже трудно найти общий язык. В противном случае оно молчит, молча принимает твоё воззвание, вызывая подавляемое сомнение в своём существовании. Внушение закрепляется в качестве естественного состояния верующего в повторении, становится привычным для него в обратном уже виде сверхъестественного.
        Пётр Петрович. Ты, Иван Иванович, так сложно выражаешься, что тебя трудно понять.
        Иван Иванович. Что поделаешь. Казалось бы, что может быть проще простого - веры. Но это то простое, которое сложнее самого сложного, сложенного из него.
        Петр Петрович. Извини, не понял. Так сложное сложено из простого или простое сложно, то есть, сложено из сложного?
        Иван Иванович. Вера проста как внушение в истоке, в причинении и по привычке, как следования из него. Но сложна в объяснении. Она есть домысел в своём домысливании. В конце концов, мы её домысливаем, выдумываем в утешении самих себя с подачи того, кто нам её внушает. Так, что нам внушают, тешат нас иллюзией, мы принимаем за ложь нам в утешение, как спасение. Вера в качестве внушительного утешения есть не само спасение, а "как если бы" спасение, его видимость. Она есть согласие на внушаемость.
        Пётр Петрович. Так вера есть видимость или явленность спасения?
        Иван Иванович. Я сказал бы желаемость спасения.
        Пётр Петрович. Но одного желания мало.
        Иван Иванович. Правильно. Требуется ещё умение.
        Пётр Петрович. Я не об этом, а о том, что требуется ещё наличие самого спасителя.
        Иван Иванович. Это само собой. Но тут одна проблема, вернее, тайна: трансцендентность спасителя для того, кто ищет спасения от неминуемого греха.
        Его трансцендентность - это косвенные признание религиозной веры, точнее, верующего, который сознает себя в этом качестве, в том, что бог ему недоступен помимо самой веры. Она есть источник связи с ним. Но в таком случае бог и есть вера. Это тот случай, когда средство и есть цель. Здесь, в религии, средство подтверждает и мотивирует стремление, движение к цели. Она делает цель движения имманентной тому, кто к ней движется.

БЕСЕДА ВОСЬМАЯ
        Иван Иванович. Сегодня что будем обсуждать?
        Пётр Петрович. Да, что ты хочешь. Мне все равно. Мне наши беседы начинают напоминать фильмы с любимыми артистами,  актрисами. Проходит какое-то время, и ты идёшь не на фильмы, а на актрису. Тебе становится все равно, что она играет. Главное: она играет. И в нашем случае главным является то, что мы встречаемся просто для того, чтобы поделиться своими мыслями. О чем они, уже не важно.
        Иван Иванович. Не скажи, Пётр Петрович. Для меня важно не только делиться с тобой мыслями, но и знать их, о чем они. И ещё. Для меня важно знать, что рядом со мной живёт человек, который тоже любит думать и говорить об этом без утайки.
        Пётр Петрович. Не могу не согласиться с тобой, Иван Иванович. Хорошо, что есть человек, с которым можно поделиться тем, о чем ты думаешь. Вокруг много таких людей, которым все равно, что ты думаешь и о чем.
        Иван Иванович. И в чем заключается причина такого положения? Как ты, Пётр Петрович, думаешь?
        Пётр Петрович. Признаюсь, Иван Иванович, сейчас я думаю не об этом. То, о чем ты спросил, понять не трудно. Обыкновенным людям трудно думать о других, о чем те думают, потому что они заняты собой, своими заботами и пересудами. Потом думать, как это ни странно, свойственно не всем,  а только некоторым из людей. Мы входим в круг этих исключительных людей. Так как они составляют исключение из правил, то обыкновенные люди, а обыкновение и есть это правило в качестве нормы, привычки, считают нас, как правило, ненормальными и даже сумасшедшими.
        Иван Иванович. Пётр Петрович, а ты не переборщил?
        Пётр Петрович. Если я преувеличил, обострил, то для ясности момента. Но не это меня сейчас интересует. Ты, Иван Иванович, меня невольно заставил призадуматься над тем, одно ли то же дело, думать и мыслить? Как думаешь?
        Иван Иванович. Да, Пётр Петрович, послушай нас здесь и теперь кто-нибудь другой, несведущий в мысли, он, наверное, сказал бы, что мы, как шизики, как какие-то извращенцы, занимаемся настоящей ерундой, заводящей ум за разум.
        Пётр Петрович. И в самом деле, зачем лить воду там, где и так скользко. Как много реальных проблем. Казалось бы, это выдуманная проблема, которая яйца введённого не стоит. Зачем спотыкается на ровном месте?
        Очевидно, что думать и мыслить - это одно и то же. Это слова синонимы. Если их и различают по смыслу, то обыкновенно для того, чтобы показать, что думают о том, что есть помимо думы, а мыслят о том, о чем думают, о том, что есть по думе.
        Иван Иванович. То есть, ты хочешь сказать, что думают конкретно, а мыслят абстрактно, если брать "абстрактное" и "конкретное" не как философские понятия, но в общеупотребительном значении слова в качестве доступного или чувству, как конкретное, или мысли, как абстрактное.
        Между тем конкретное следует понимать как связанное с иным, в данном случае мысли с иной мыслью, составляя с ней единство по смыслу.  Такого рода единство можно найти между и противоположностями, которые составляет пределы развития одного и того же, как в положительную, так и в отрицательную сторону. В отрицании, если искать, можно найти и нечто положительное, отрицая без отрицания отрицаемого, снимая им его и посещая на другое, более высокое место, тем самым поднимаясь на уровень выше.
         Я думаю, что думают про себя. Дума ближе к представлению и переживанию представления, его усвоению. Как же его усвоить, как сообразовать с тем, что уже усвоено и стало известным? Следует разобрать сложное до простого, уже известного. Человек задумался и стал мыслить. О чем? О том, что у него есть в сознании, каково его содержание. Мысль - это явление сознанию того, что там запечатлелось, стало этим сознанием, его материей понимания (ноуменальной или концептуальной, осмысленной материей). Здесь осмысленность есть состоятельность мыслимости.
        Источником поступления материала сознания, запечатленным образом может быть как мир вещей, так и мир идей. В последнем случае мысль является для сознания видом, образом идеи.
        Пётр Петрович. Интересно, как, вообще, появляются мысли?
        Иван Иванович. Соглашусь, интересный вопрос. Но ответить затрудняюсь. Возможно, ответ лежит на поверхности. И нам на помощь приходи язык. Что обычно говорят про мышление? "Пришла в голову мысль". Неужели мысль ходит? Такое описание попахивает мифическим метафоризмом. Выходит, мысль есть своего рода существо. И оно путешествует по сознаниям таких разумных существ, как люди. Мысль - это идеальный паразит, который находится с нами в ментальном симбиоз. Она связывает одно сознание с другим и способствует сознанию быть целым.
        Если посмотреть с другой стороны, то мы движимся в сознании с помощью мысли, буквально ходим мыслью, если вспомнить по аналогии, что мы говорим, когда играем в шахматы, - "лошадью ходи"! Так посоветовал, как ты помнишь, "Косой" "Хмырю" в шедевральной комедии "Джентльмены удачи".
        Теперь, если говорить уже серьезно, на научном языке, можно умозаключить, что мысль  есть самопроизвольное движение сознания в мире с целью чистого познания. Мы думаем ради познания самого познания, ради самого мышления, если заводим речь о мысли как таковой, по идее, по понятию. То есть, имеем в виду сам вид мысли, идею, явлением которой становится мысль.
        Я не веду речь о прагматике мысли, об использовании мысли волей человека, который волен распоряжаться мыслью по своему усмотрению, как он видит, понимает дело мысли.
        Другое дело, насколько, в какой мере он ясно представляет, адекватно мыслит, умом зрит то, о чем думает, в данном случае, как думает о том, что думает.
        Пётр Петрович. И зачем это нужно?
        Иван Иванович. Я понимаю твой вопрос, твою заложенную в нем критику отвлеченного образа мысли. Но тем не менее продолжаю говорить о том, что это нужно для самой мысли и для мыслящего, который в мысли находит способ, метод существования в мире.
        Пётр Петрович. В каком это мире?
        Иван Иванович. Разумеется, в мире идей. Но не только в нем. И в этом мире людей, и в мире вещей.
        Пётр Петрович. Ладно. И так понятно. В мире людей отвлеченное мышление необходимо для обострения их понимания. Но в мире вещей оно не требуется.
        Иван Иванович. Прямо не требуется. Но упор на самой мысли нужен для её развития. Развитая же мысль может помочь управиться не только с человеческим характером, волей человека и его страстями, но и с тем, как лучше вписаться и разобраться с миром вещей.
        Пётр Петрович. Значит, такое специфические, философское отношение к мысли необходимо не только мыслителю?
        Иван Иванович. Естественно, не только ему, но и такому человеку, который способен быть мыслящим существом. Абстрактно или философский, отвлеченно говоря, возможность мыслить есть у каждого человека. Но реально она работает далеко не у каждого.
        Пётр Петрович. И почему?
        Иван Иванович. Потому что человек живёт в мире вещей и среди людей, а не идей. Между тем он ограничен в силах. Желание и тем более умение думать и мыслить требует большого усилия, которое необходимо прежде всего доя выживания человека в мире вещей и среди людей.
        И потом нет никакой гарантии, что, занявшись мыслью, ты преуспеть в этом деле, поумнеть. Ещё древние говорили, что познание мира, многознание уму не научает. Так они хотели сказать, что у человека, как материального существа есть проблемы с мыслью. Он больше душевное существо и, как душевное существо, живёт в теле, которое материально, нежели разумное. Разум как духовная способность, способ жить в духе, в царстве идей, требует много силы доя преодоления телесной зависимости. Вот, например, я трачу много силы, чтобы преодолеть себя, устаю, высыпаюсь и, естественно, проигрываю в гонке, борьбе с другими людьми за ресурсы этого мира. В таком случае зачем человеку, чтобы жить не хуже в материальном смысле, чем другие люди, заниматься отвлеченным мышлением? Странный вопрос.
        Вот если бы отвлеченное мышление, сугубая мысль, мысль о мысли не требовала лишних затрат и была лёгким делом, развлечение, то почему бы не подумать после тяжёлой работы на производстве, в конторе или дома? Но нет же, мысль требует всего человека, чтобы состояться, быть вполне понятной. Во всяком случае таковы мои, отношения, контакты с мыслью.
        А как у тебя, Пётр Петрович.
        Пётр Петрович. У меня? У меня, Иван Иванович схожим образом.
        Иван Иванович. Что и требовалось доказать.

БЕСЕДА ДЕВЯТАЯ
        Пётр Петрович. Как рад, что увидел тебя. В самый раз. Ты мне нужен, чтобы решить одну задачу.
        Иван Иванович. Счастлив быть полезным. Что за задача?
        Пётр Петрович. Да, задача с тремя неизвестными.
        Иван Иванович. Что? Где? Когда? Возможно, ты обратился не по адресу. Тебе прямо нужно на телевидение.
        Пётр Петрович. Шутишь, Иван Иванович? Мне не до смеха. Голова разболелась от дум.
        Иван Иванович. В таком случае я весь во внимании.
        Пётр Петрович. Намедни встретился с любопытным человеком. Оказалось, буквально человек-загадка. Никак не могу взять в толк, что это за феномен такой.
        Иван Иванович. Опиши его, пожалуйста, Пётр Петрович.
        Пётр Петрович. В этом то и дело, что я затрудняюсь сказать, кто или что это.
        Иван Иванович. До такой степени загадка, что ты не можешь сказать, что это или кто это?
        Пётр Петрович. В том то и дело. Ну, положим, это кто.
        Иван Иванович. И кто? Мужчина или женщина, молодой или старый, умный или глупый?
        Пётр Петрович. Старик, выживший из ума. Не в этом суть. Я встретился в его лице с тем, о чем и не подозревал.
        Иван Иванович. Это ты о чем?
        Пётр Петрович. О том же самом. На что ум не в состоянии адекватно реагировать.
        Иван Иванович. Ну, да есть такие вещи, которые находятся по ту сторону мыслимости и немыслимости.
        Пётр Петрович. Я не о том, я говорю о непостижимости.
        Иван Иванович. Только то? Не все возможно, есть и невозможное, в частности в познании. Границей в познании выступает то, чего нет. Как можно познать то, чего нет? Никак. Вот этим непостижимым, непознаваемым и является ничто. Например, непостижимым является бог вне веры. Бог есть там, где есть вера, и пока она есть. В этом смысле, религиозном смысле он есть. Именно в этом смысле он и постижим, познаваем.
        Но что остаётся делать мистикам, если они ищут бога вне веры? Одна непостижимость, которую они, естественно, постигают, познают оной непостижимостью, непознаваемостью. И что является результатом такого своеобразного, мягко говоря, странного, а, грубо говоря, безумного, нелепого, бессмысленного познания непостижимого ничто? Ничто, ничего из того, что может быть понято, знаемо.
        Единственно, что таким непостижимым образом можно узнать и понять, что оно, в принципе, не знаемо и не понятно. То есть, не то, что у нас, у человека не хватает ума это разобрать и понять. Но никакого ума, даже божественного, недостаточно для знания того, чего нет. Мы можем знать только на основании не только того, что уже знаем, но, по существу, может хоть кто-то, например, бог, знать. В принципе, абстрактно, отвлеченным образом или по понятию, мы можем знать и, вообще, уже знаем, что знает бог конкретно.
        Когда говорят, что бог умнее человека, то это следует понимать, что не ум у него другой, чем у человека, но просто он знает больше, чем человек, владеет большим, полным объёмом информации, ибо есть везде и всегда.
        Петр Петрович. И только то!
        Иван Иванович. Согласен. Я понимаю, что это все решает. Но тем не менее это так. Ум един: он такой же у бога, как и у человека. Иначе мы просто не знали бы о его существовании в собственном смысле знания. Поэтому сказки об ученом незнании или умудренном неведении, вообще, имеет смысл, если его понимать так, что ты знаешь себя знающим то, что ограничен местом и временем познания в мире, что знание имеет место и время, опытно уместно.
        Мы есть не везде и всегда, но относительно того, где мы и когда мы можем знать точно то, с чем имеем дело. К сожалению, а может к счастью, то, что мы знаем, связано по бытию с тем, что мы не знаем, ибо нас там нет. Но связано ого не прямо, а опосредствованным образом. Этим образом, отвлеченно или абстрактно мы можем знать это.
        Однако в мыслях оно, будучи непознанное, может быть конкретно осмысленно.
       
БЕСЕДА ДЕСЯТАЯ
        Иван Иванович. В прежний раз мы говорили о мышлении. Теперь нам будет проще обсудить вопрос о том, кто думает и мыслит.
        Пётр Петрович. Знаешь, Иван Иванович, по-моему, это одно и то же. "Хрен редьки не слаще". Между тем между хреном и редкой больше разницы, чем между думой и мыслью. И тот, кто думает и мыслит зовётся одним именем "мыслитель", если занят этим, как делом.
        Иван Иванович. Не могу согласиться с тобой, Пётр Петрович. Думают все люди, если они люди. В потребительском обществе, где наряду с товарами народного потребления они потребляют и информацию, как товар, им помогает думать так называемый "искусственный интеллект" или симулятор их искусственного интеллекта. Им достался от общества культурный интеллект, который тоже не природный, не животный, не естественный. Люди заменили его на технический. Теперь они больше не задумываются.  Так труднее жить. Люди стали жить проще и веселее. За них думает техника.
        Прежде, не в технические, а в культурные времена нельзя было не думать, живя не животной, а человеческой жизнью. Культура без думы, без мысли не существует.
        Теперь же техника, которая развилась благодаря техника, способным думать, можно обходиться без дум, чтобы только потреблять товары народного потребления.
        Но как думает техник, так называемый "айтишник", техник информации? Он оптимально калькулирует по алгоритмам. Техника точно повторяет его способ мысли. Такой способ необходим для обработки массы "сырых данных", потока информации. Технически можно многократно усилить скорость обработки базы данных, больших массивов и потоков информации.
        Но технический способ мышления сбивает ум с толку в погоне за скоростью. Лишает человека времени, так необходимой для рождения мысли. Мысль рождается в муках ума. Она с трудом из него извлекается. Способ извлечения мысли из ума и является думой. Чтобы мыслить, человек должен задуматься. Только так он может породить, сотворить мысль, как шедевр, как живое творение, творение разумной жизни. Причём он должен это сделать сам, чтобы она появилась на свет. За него не то что машина, но другой человек не в состоянии это сделать. Иначе он потеряет право быть человеком, то есть, разумным существом.
        Таким образом дума есть зачатие мысли, её зачаток, зародыш. Сама же мысль есть её рождение, явление духа, его материализация в качестве идеи. Без духа, вдохновения мысли не бывает. Она рождается в сознании человека, а не машины, технического изделия.
        По мере же развития общества в направлении технической цивилизации, когда человек в массе начинает прямо из технического устройства потреблять информацию, ему больше не надо думать, кроме как обманывать, обдуривать, дарить своего конкурента в борьбе за ресурсы, за товары народного или массового потребления.
        Без конкуренции нельзя жить в капиталистическом обществе, где сами люди, а не только вещи и информация, стали капиталом. Теперь человек стал человеческим капиталом. Его они считают человеком. Капитал живёт, как человек, а люди живут, как капитал. Так они считают, большинство бессознательно. Есть такое мнение, это мнение начальство, которое это знает не понаслышке, ибо справляется с этим, с людьми, как капиталом.
        В свою очередь капитал справляется с начальством, как идеальным потребителем капитала в чистом виде. Капитал в чистом виде и есть информация как капитал, который функционирует в обществе, превращая его в большую информационную машину. Она работает по принципу самовозрастающей стоимости информации. К ней регулируется все в таком обществе, включая и возможную мысль. Теперь в массе она только абстрактная возможность.
        Для современного человека в массе мысль превратилась в отвлеченную абстракцию. Он конкретно не знает, что это такое и что с ней делать. Он только знает и умеет, как калькулировать, считать, да, и считает он уже не сам, а только с помощью машины, газета, наделённого им же искусственным интеллектом или для ясного понимания, технической симуляцией своего собственного, но уже окаменевшего в кремнии технического изделия.

БЕСЕДА ОДИННАДЦАТАЯ
        Пётр Петрович. Привет, Иван Иванович. В прошлый раз нас, точнее, тебя прервали на самом интересном месте.
        Иван Иванович. Рад видеть, тебя, Пётр Петрович. Но я не никак не прерывался и продолжал мыслить дальше и додумался до нашей литературы.  Я предлагаю сегодня поговорить о российской литературной классике.
        Пётр Петрович. Что так? Впрочем, тебе сподручнее. Не мне, естественнику и технарю.
        Иван Иванович. Пётр Петрович, не применялся. Я отлично знаю, как ты шаришь в литературе, "инженер человеческих душ".
        Пётр Петрович. Вот именно "инженер", у которого вместо сердца "пламенный мотор".
        Иван Иванович. И на чем работаешь: на бензине или керосине?
        Пётр Петрович. Не угадал, на спирте. У меня спиртовый двигатель.
        Иван Иванович. Шалишь, Пётр Петрович, в нашем возрасте пора подумать о здоровье и не злоупотреблять работой, не налегать на спирт.
        Пётр Петрович. Как же быть с традиционными ценностями?
        Иван Иванович. Пётр Петрович, ты прежде всего разумный человек, что, впрочем, тавтология, как "масло масляное". Это наша с тобой традиционная ценность. Мы приемники...
         Пётр Петрович. Вот именно "приемники".
         Иван Иванович. Ты, может быть, приёмник команд искусственного интеллекта, а я приемник мыслителей прошлого. Не обижайся, я пошутил.
        Пётр Петрович. Ну, и шутки у тебя, Иван Иванович. От таких шуток не поздороваться естественном интеллекту.
        Иван Иванович. Ты прав, Пётр Петрович. Не будем стимулировать, а поговорим о деле. Для примера, возьмём нашего классика, Льва Николаевича. Кто он?
        Пётр Петрович. Граф.
        Иван Иванович. Не с того угла начал. С моего угла умозрения он писатель. А у нас, как ты знаешь... Знаешь?
        Пётр Петрович. Знаю: писатель и поэт больше, чем писатель и поэт.
        Иван Иванович. Правильно. Писатель больше, чем поэт. Он ещё пророк.
        Пётр Петрович. Вот оно как!
        Иван Иванович. Да, да, он манит, манит интеллигента своим зипуном и лаптями. Барин чудит, творит чудо, легенду, азбуку художественного вкуса, эстетической заразы и кается за это. Страстотерпец, христианин. Правда, очень своеобразный. Раскаявшийся дворянский интеллигент. Он страшно близок к народу, нежели Александр Иванович.
        Пётр Петрович. Ты намекаешь на "мин хера"?
        Иван Иванович. А ещё на кого? На него, сердечного, на Герцена. Толстой - это Герцен и Чернышевский в одном флаконе - "Кто виноват" и "Что делать". "Я виноват", - пишет он и предлагает делать свое учение, "толстовство".
        Пётр Петрович. Я не люблю толстовство. Оно мне противно. Может быть, я не прав, но я не понимаю Толстого, когда он пишет не романы.
        Иван Иванович. Сейчас ты говоришь, как наивный читатель, который разочарован сказочником, переставшим писать сказки. Толстой перестал писать сказки, похожие на правду, и стал писать правду, похожую на сказку. Прежде он развлекал культурную публику, в качестве каковой у нас было общество господ. Теперь же стал поучать её от лица народа. Для этого он вырядился в народное платье, чтобы стать правдоподобным в своей проповеди. Но для того, чтобы проповедовать народный образ мысли и жизни господа, ему как господину следовало серьезно призадуматься о том, какую подлую, господскую жизнь он прежде вёл.
        Вот тут-то он и задумался, и стал мыслить. Что нужно обычно для графа, для человека из господ, чтобы задуматься. Пережить кризис среднего возраста, когда уходит время развлекаться образованием, пирами, балами, войной, государство службой и приходит время задуматься над тем, что он натворил, наделал делов и детей. И что ему делать с этим, как управиться?
        Крепко задумался Лев Николаевич, ибо много дел, - и романов мировых, и проектов как педагогических, так и аграрных, - и детей наделал. И что с ними дальше делать, - как вести и учить, - не ведал. Вот и задумался. И когда надумал, разобравшись с книгой книг, прежде всего с новозаветной частью той книги, то стал проповедовать. Сия проповедь уж очень стала расходиться с той, которая сложилась естественно-историческим, каноническим образом у русских. Он принял её не за русскую, народную правду, а за господскую правду для русского народа. Это далеко не одно и то же.
        Правда, я не буду говорить, что в одном случае это сказка, миф самого народа, а в другом это сказка для народа, его мистификация, одурачивание. Я не большевик. Но они логичны в своей логике борьбы классов.
        Толстой придерживался своего гигиенического подхода, полагая чужую проповедь в качестве не антисептического средства, но, напротив, средства идеологического, в том числе художественного, заражения народа. Пускай с его подачи народ сам себя лечит, занимается самолечением нравов. Так и пошла в народ идея Толстого в виде подражания Толстому так называемого "толстовства". Как расценил сам народ эту идею? Разумеется, в качестве городской забавы, самодурства барина. Было принято народу брать пример с бар, с господ. Этот же чудной барин стал брать пример с народа и за него агитировать. Как в итоге народ оценил широкий жест барин? Как дурь барина, барскую дурку. Это в лучшем случае. В худшем случае это хождение господина в народ было расценено как издевательство над униженными и оскорбленными не по их воле и желанию.
        Пётр Петрович. Не излишне ли ты, Иван Иванович, строг по отношению к нашей классике?
        Иван Иванович. Что делать, Пётр Петрович? Деваться некуда. Но ты не справедлив вполне. Я так говорил, имея в виду социальное звучание, общественный отклик, реакцию, резонанс учения Толстого.
        Если же говорить о духовном кризисе Толстого лично и как он выходил, а не вышел целиком из него, то я вполне понимаю его и где-то разделяю лично для себя. Он во многом прав. Во всяком случае Толстой просто заставляет тебя задуматься и мыслить дальше самому, а не вместо тебя.
          Когда Толстой мыслит, то предстаёт перед своим читателем в образе бастарда Пьера Безухова. Это благородный образ умного героя, несмотря на его незаконное рождение.
        Но в том случае, когда Толстой проповедует, то становится похож на глупого и недалекого Николая Ростова. Вот что может получиться из барина, если он начнёт "думать". Перед читателем обнаружится законченный славянофил. Какой срам, какая гадость, эта ваша "заливная интеллигентность".
        Третий героический образ - образ князя Андрея Болконского - являет нам, читателям, вид гордого вояки, который занялся бюрократическим прожектерством ради славы империи и императора, и собственного самоудовлетворения.
        Что может быть подлее и хуже барского славянофильства с пресловутый соборностью и ханжеским морализаторством? Только "сентиментальное христианством христианство" другого классика русской словесности, Федора Михайловича. Он писал не хуже Толстого и лучше прочих литераторов-баснописцев. Но о чем он писал? О чувствах, которые наряжал, выражал в виде идей. Чувства были не только добрые, но и гадкие. Поэтому из-под его пера выходили не только умные, но и глупые, бестолковые и, вообще, вредные идеи на злобу дня. Не следует забывать о том, что Достоевский был не только даровитым писателем, но и ядовитым публицистом.
        Чего только стоит одна его легенда (басня), повесть о Великом Инквизиторе в монастырско-криминальном романе "Братья Карамазовы". Что может быть пошлее сочетания описания монастырский будней с уголовной хроникой? Только описание встречи "мокрушника" с "гулящей" ради чтения Евангелия. Другого повода нет для чтения Священного писания? Зачем читателю притча об инквизиторе? Почему милость стоит наказания? Разве можно удовлетворить людей разрешением быть самостоятельным? Им проще предпочесть чечивичную похлебку своему первородству.
        Стоит ли мир одной слезинки ребенка? Кто об этом мог написать? Только бывший каторжник, сидевший в кандалах на нарах рядом с душегубом детей.
       Зачем все эти страсти-мордасти в романе? Да, они не к месту там, где речь идёт о разуме и прекрасных, возвышенных чувствах, но они, как нельзя кстати, в романе уголовного, криминального характера. Этот криминал Достоевский находит в самом существовании демонов, описывая их земные приключения в романе "Бесы".
        Взять коренного романного беса, Николая Ставрогина, который верит, когда не верит, и не верит, когда верит. Что за абракадабра? И это чудо выдаётся за мыслителя, который сбивает с толка прочих бесов. Один из них, пристяжных бесов, некто инженер Кириллов, грезит самоубийством, которое якобы докажет, что он все может, может даже невозможное, гиперболическое своеволие, сродни воле бога. Невозможное для кого? Для человека? Правильно, для человека, который ещё не потерял не то, что разум, но один рассудок.
        Или нелепую веру славянофила, почвенника Шатова в народ, как в бога. Что за дичь?
         Что уж говоришь о вредной идее Петрушки Верховенского, сына земского либерала, находящегося в качестве провинциального Альфонса на содержании самовластной генеральши Ставрогиной, maman главного беса, о том, как установить господство уже не свободы, а равенства, среднеарифметической посредственности в масштабе империи с целью управления всеми подданными.
        И как все это можно переварить несчастному читателю? Чтобы следом взяться за чтение жития сентиментального старца в романе об отцеубийстве?
        Чего только стоит одна его легенда (басня), повесть о Великом Инквизиторе в монастырско-криминальном романе "Братья Карамазовы". Что может быть пошлее сочетания описания монастырский будней с уголовной хроникой? Только описание встречи "мокрушника" с "гулящей" ради чтения Евангелия. Другого повода нет для чтения Священного писания? Зачем читателю притча об инквизиторе? Почему милость стоит наказания? Разве можно удовлетворить людей разрешением быть самостоятельным? Им проще предпочесть чечивичную похлебку своему первородству.
        Стоит ли мир одной слезинки ребенка? Кто об этом мог написать? Только бывший каторжник, сидевший в кандалах на нарах рядом с душегубом детей.
       Зачем все эти страсти-мордасти в романе? Да, они не к месту там, где речь идёт о разуме и прекрасных, возвышенных чувствах, но они, как нельзя кстати, в романе уголовного, криминального характера. Этот криминал Достоевский находит в самом существовании демонов, описывая их земные приключения в романе "Бесы".
        Взять коренного романного беса, Николая Ставрогина, который верит, когда не верит, и не верит, когда верит. Что за абракадабра? И это чудо выдаётся за мыслителя, который сбивает с толка прочих бесов. Один из них, пристяжных бесов, некто инженер Кириллов, грезит самоубийством, которое якобы докажет, что он все может, может даже невозможное, гиперболическое своеволие, сродни воле бога. Невозможное для кого? Для человека? Правильно, для человека, который ещё не потерял не то, что разум, но один рассудок.
        Или нелепую веру славянофила, почвенника Шатова в народ, как в бога. Что за дичь?
         Что уж говоришь о вредной идее Петрушки Верховенского, сына земского либерала, находящегося в качестве провинциального Альфонса на содержании самовластной генеральши Ставрогиной, maman главного беса, о том, как установить господство уже не свободы, а равенства, среднеарифметической посредственности в масштабе империи с целью управления всеми подданными.
        И как все это можно переварить несчастному читателю? Чтобы следом взяться за чтение жития сентиментального старца в романе об отцеубийстве?
        И все же старец Зосима не только умеет сопереживать обиженным жизнью страдальцам, но и деятельно им помогать добрым советом. Так он своевременно, чувствуя близость собственной смерти, настоятельно советует своему подопечному Алексею Карамазову отказаться на время от монастырского созерцания и заняться спасением своих кровных братьев. Один, старший, сводный, по мнению старца, погряз в пагубных страстях, другой, родной, усомнился в боге, как творце, и зол на него. Они нуждаются в правоверной, православной поддержке. Какая идиллия. Любо посмотреть. Но одно дело, намерение. И совсем другое дело, его осуществление без сучка и задоринки, гнева и пристрастия.
        Однако если бы все задуманное старцем получилось, то не было бы криминального романа с убийственно интригой. Да, и старец не так прост и бесхитростен, как представляется в романе. Он сам прошёл сквозь огонь, воду и медные трубы и знает наперёд, что спасение надо заслужить неминуемым страданием. Так заведено у людей, это заложено в их судьбе, в нутре, в человеческом характере. Как известно, анатомия, характер - это судьба: "горбатого могила исправит".
        Характер же "юного человеколюбца", который думает, что любит людей, воистину карамазовский. Оно и понятно, что яблоко не далеко от яблони падает. Какой папаша налицо безобразник, такой и младший сынок в душе.
        Но не всякий человек от баловства забалует. Мало в нем страшной карамазовской силы. Он слабак. Такому впору гнить в монастыре, пряча свою жалкую изнанку от посторонних глаз. Не обманулся ли в нем старец?
        Автор сознает, что его сентиментальность, обратной стороной которой является жестокость, как реакция на собственную слабость перед злом и его агентами, есть слабое место в его творчестве. Но именно её, эту сентиментальность, он разыгрывает перед читателем, её пестует, утрирует, пародирует, паясничает, чтобы подобным образом, усиления, умножения, обнажения приема добиться желаемого эффекта душевного облегчения, эстетической катарсиса.
        Но Алексей, божий человек, слишком слаб, он убог, чтобы выдержать, вынести на своих хрупких плечах монастырского, а потом и семейного, приживальщика такого рода сентиментальную гиперболизацию. Он ломается под тяжестью жизненных обстоятельств и не в силах уже помочь отвести от одного брата удар неизбежного публичного правосудия, а от другого сомнительное безумие. У него, глупого, не хватает ума понять, кто на самом деле убил отца, и выдать слугу отца, лакея Смердякова правосудию, чтобы одновременно не сделать брата Дмитрия без вины виноватым и предотвратить самоубийство настоящего убийцы.
        Но в романе ум не его слабость, а брата Ивана, от которой он духовно и ментально гибнет. Ну, не любит наш автор, Фёдор Михайлович, умных людей. Он любит сердечных, сентиментальных бесят. За них радеет он, за их спасение. Как только ум посещает слабый, "дырявый котелок" русского мальчика, так он сразу его теряет. Яркий пример тому Иван Карамазов. Нет, иметь голову на плечах, не только задумываться, но и мыслить до конца, очень тяжело. Легче глумиться и паясничать, чем заняты все главные и многие второстепенные герои последнего романа русского классика.
        Странная любовь у наших русских писателей, Федора Достоевского и Льва Толстого, к не совсем героическим героям, вроде слабоумного Льва Мышкина, приживальщика Алексея Карамазова, тупого Николая Ростова или его козы-дерезы сестры, да той же бестолковой пустышки Анны Карениной, у которой один адюльтер на уме до такой степени, что она ищет в нем публичного признания со стороны высшего общества. У неё нет даже толики ума, чтобы понять, как смешно она выглядит. Что сказать, страстная натура. Роковая женщина и роковая судьба. Вот что ждёт тех, кто добивается признания за чужой счёт - за счёт сына и мужа.
        С другой стороны, без Толстого и Достоевского было бы скучно в русской литературе. Она так бы и оставалась туземной, региональной, провинциальной. Взять того же Макар Девушки на или Льва Мышкина. Уже само имя и фамилия, составляя ходячий оксюморон, смешат читателя. Как можно без смеха читать о больших страданиях маленького человека, которого Достоевский, следуя за Гоголем, за его "Шинелью", сделал героем повествования. Какой герой, такой и жанр, в данном случае сентиментальный, идиллический, руссоистский. Но от идиллии до идеи, от чувствительного романа до романа идей - дистанция огромного размера. Правда, идеи у Достоевского все ещё попахивает чувствительной, сердечной идеализацией. Что делать, гуманист.
        Другую грань, профиль гуманизма мы находим у Толстого. У того он носит явно морализаторский характер. Что делать с Толстым, - он моралист.
        И это мешает ему мыслить, как Достоевскому мешает излишняя чувствительность и к добру, и к злу. Чувствительность располагает к прощению, к диалогу, тогда как морализаторство к осуждению, проповеди, поучению, монологу. "Ты лучше меня послушай, дело говорю". Таков пророк не от бога, а от морали.
        Но Достоевский не отстаёт с осуждением, обличением и проповедью от Толстого в журнальной публицистике. Здесь он совсем не интересен и даже туп до скуки…
        Петр Петрович. Так, ты закончил?
        Иван Иванович. Да. Понимаю, я немного утомил тебя своим монологом. И ты, как я вижу задремал 
        Петр Петрович. Немного – это мягко сказать. Естественно, я отключился.
        Иван Иванович. На чем ты вздремнул? Помнишь?
        Петр Петрович. На том, что ты считаешь Алексея Карамазова приживальщиком.
        Иван Иванович. Но этот так. Еще вначале романа автор прямо говорит об этом.
        Петр Петрович. Но ты акцентируешь на этом свое внимание.
        Иван Иванович. Я не просто так придаю этому обстоятельству значение. Как, например, интеллектуал может уделять столько же внимания физическим нагрузкам, вроде неквалифицированный рабочий или спортсмен, если мыслительная работа требует от него максимум физической энергии. Человек есть прежде всего, во-первых, материальное существо, во-вторых, душевное и только, в-третьих интеллектуальное или разумное.

БЕСЕДА ДВЕНАДЦАТАЯ
        Пётр Петрович. Привет. О чем думаешь?
        Иван Иванович. Здравствуй. Думаю о нас, о нашем происхождении.
        Пётр Петрович. Наверное, мы, люди, первыми из живых существ стали думать о том, откуда мы появились. Животные ограничиваются тем, что оттуда появляются без вопросов. Оно само, естественным образом, делается. Для этого не нужно думать. Думать - значит отвлекаться от этого.
        Иван Иванович. Я думаю не об этом, не об естественном воспроизводстве человека до наших дней. В нашем появлении на свет уже в качестве разумных существ необходимо, но недостаточно, полового фактора.
        Пётр Петрович. Но из этого фактора растут уши, из корня, как причины, из жизни, которая появляется естественным путем эволюции от простого к сложному. Так сказать, "Плодитесь и размножайтесь". Из плода, из зародыша, из клетки, которая, как жизнь, состоит из молекул, а те из атомов, которые тоже делятся, расщепляются, анализируются и синтезируются из субатомных частиц. Из нежилого на субживом уровне синтезируется живое уже на более высоком уровне развития, эволюционирования. Жизнь же, отжив, в свою очередь, распадается, расщепляется на уже неживые части.
        Так же, таким же диалектическим способом действия, методом из жизни возникает, синтезируется на более высоком уровне уже разум, разумная жизнь.
        Если продолжать дальше, то из разумной жизни синтезируется, формируется сверхжизнь или вечная жизнь духа.      
        Иван Иванович. Знаешь, Пётр Петрович, ты законченный дарвинист. Все объясняешь низом, материальной причиной. Ты упускать то, что есть еще и детерминация сверху, - целевая причина. Можно предположить, что есть творец. Либо он есть до природы, как бог. И тогда в него следует только верить, ибо иначе нельзя естественным образом объяснить появление природы, как его творения. Либо следует принять гипотезу самотворения материи, материальной природы бессознательным образом. В таком случае осознание ею себя в качестве творца случается в лице человека ни до, а в ходе самого творения и в его конце. Человек через собственное творение себя уже не как органического существа, за что бессознательно отвечает природа, а как культурного, деятельного существа, осознает, что эволюция мира, его развитие становится сознательным. И виноват в этом именно он. Переход от мифа через религию к науке делает человека в его глазах богом нового, уже культурного, цивилизованного мира.
        Но со временем развития, как в религии бог становится зависимым от своего творения, так и человек все более становится зависимым от общества, от социальных отношений, от других людей. И не только от них, а сейчас и не столько от них, сколько от средств связи, сообщения с ними. Возьми, например,
 нашу информационную, цифровую цивилизацию, в которой уже не вещь, а сама информация о ней стала главным средством обмена между людьми. Точнее сказать средством обмена информации стали сами люди.
        Таков долгий путь эволюции от генетической информации до технической. Освободившись от гнета генетики, - помнишь выражение Фрейда о том, что анатомия - это судьба человека, - человек попал в зависимость от техники, как своего искусственного детища, творения.
        Но, повторяю, есть и другое объяснение происхождения человека от более высокого уровня уже не материальной, а духовной жизни, или от той же материальной жизни, но достигшей высшей степени вразумления самой себя, уже не человеческой, а сверхчеловеческой.
        Петр Петрович. Это что за сверхчеловеческая жизнь, но все еще материальная? Ты имеешь в виду архонтов или рептилоидов? Значит, ты тот ученый, который увлекся пара-наукой?
        Иван Иванович. Да, никакой я не ученый. Я был им прежде. Ныне же я просто не ученый, потому что мне тесно в рамках научного мировоззрения. К тому же мне претит научный стиль мышления и изложения мыслей. Мне ближе художественная форма их представления себе и публике.
        Петр Петрович. Это почему?
        Иван Иванович. Как бы мне попроще тебе объяснить, чтобы ты правильно понял меня?

БЕСЕДА ТРИНАДЦАТАЯ
       Пётр Петрович. Скажи на милость, Иван Иванович, как понять, что понимание понятием берётся.
        Иван Иванович. Это только на словах понятно, что понимание схватывается понятием. Само понятие трудно для понимания. Но если ты владеешь понятием, то легко понять то, что следует понять. Как же иметь понятие, если оно не даётся. Понятие берётся. Чем? Умом. Если он есть. На пустом месте он не появится. Человеку следует уже быть сообразительным, чтобы стать умным. Умный - это тот, кто разумеет, мыслит. Сообразительный же тот, кто соображает, то есть, дружит с образом, вяжет его, находится в нем. Кто входит в образ, становится артистом. Артист живёт в образе и мыслит по ассоциации. У него ассоциативное мышление. Ассоциация ведёт к вязке мысли.
        Когда мысли находятся в связке, они располагают к образованию понятия. Понятие образуется соответственно из образа мысли, из концепта, из смысла. Если есть смысл, содержание в сознании, то возможно и понятие. В понятии смысл доходит до ручки, становится ручным, понятным.
        Понятие - это форма для мысли его содержания. В нем, в понятии форма создаётся мыслящим. Будучи в идее, по идее, мыслящий думал. Ему являлась идея в виде, в образе мысли. Но саму идею он не видел. Он видел идеей, зрил умом. Доходя до понятия, мыслящий человек узнает в нем причину мысли, идею. Если причиной мысли является идея, то действием в разуме человека, следствием мышления становится понятие. С понятием к человеку приходит понимание смысла. Идея признается за понятие в мысли. Человек определяется в мысли понятием, упирается в него, как в предел понимания. И через этот предел, определившись, сознает, узнает, знает самого себя, имеет самосознание.
         Но не все можно понимать. Понимаешь то, что знаешь, например, язык, слово, то, как сказать к месту и вовремя. Понимаешь себя и другого человека, потому что можешь с ним поговорить и узнать, что у него на уме, а на уме у него смысл. Если нет его, то ум пустой. Тогда ещё вопрос, как его и чем заполнить. Вынесет ли это ум, потянет ли он возможное содержание. Может быть оно окажется для него непосильным грузом. В таком случае человек будет тупым. Конечно, предпочтительнее быть глупым, чем тупым.
         Пётр Петрович. Я понял тебя. Тупой стоит на нуле. Глупый находится в пути, но норовит заблудиться. До цели доходит умный, находящийся соответствующие средства для её достижения. Цель подбирается, корректируется под средства. Заранее знает, предвидит результат мудрейший.    Так складывается умная последовательность, эволюция ума на положительной стороне. Есть ли здесь отрицательная сторона?
        Иван Иванович. От нуля назад, до него? Тупой и ещё тупее? Заскок возможен в безумии. В намеренном же отрицании, сознательном заблуждении себя или другого пребывает хитрый. Хитрый не доходит до ума. Недостаток ума, свою глупость, полоумие он компенсирует хитростью. Если тупой дурак, а глупый - полудурок, то хитрый является полоумным. В противоположность тупому есть умный. Это предел эволюции ума в качестве меры, как единства количества и качества мышления. Его избыток есть мудрость. Мудрость запредельна. Там она соотносится с безумием, как гениальность.
 
БЕСЕДА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
        Иван Иванович. Что, Пётр Петрович, не весел, голову повесил?
        Пётр Петрович. Да, как мне, Иван Иванович, не печалиться, когда люди достали своим идиотизмом.
        Иван Иванович. Да, Пётр Петрович, не без этого, не без этой глупости.
        Но что ты хочешь от них, у кого животное, естественное происхождение.
        Пётр Петрович. Да, тебе ли не знать, знатному антропологу.
        Иван Иванович. Прямо в точку попал, Пётр Петрович. Ныне, наконец, пришло время сказать сермяжную, серьёзную, суровую правду о человеке.
        Скажу, Пётр Петрович, как на духу, живём мы в апокалиптическое время.
        Что есть человек?
        Пётр Петрович. Подождите, Иван Иванович, сейчас запишу. Повтори, пожалуйста, под запись.
        Иван Иванович. Да, ну тебя, Пётр Петрович. Я говорю с тобой серьезно, а ты юродствуешь.
        Пётр Петрович. Извини, Иван Иванович, если что не так, но я от чистого сердца, от излишнего усердия так говорю. И в самом деле момент такой важный, решающий, ответственный. Пик, так сказать, нашего обсуждения.
        Иван Иванович. Не то ты говоришь, Пётр Петрович. Всё эти суждения, обсуждения, осуждения. Я говорю то, что думаю, мыслю.
        Пётр Петрович. Если бы ты, Иван Иванович, не был бы так обидчика, то я сказал бы, что ты есть мыслитель.
        Иван Иванович. Ещё скажи: "Гигант мысли". Только это и осталось сказать. Нет и ещё раз нет. Я  не ходячий мыслитель, а мыслящий человек, как и ты. Сколько нас осталось? Единицы, исключение из правил тотальной цифровой унификации.
        Ладно, так и быть - продолжу. Мы, люди, естественного, животного происхождения, включая и нас. Но в течении нашей короткой жизни мы, так сказать, грубое, прошлое, вульгарное слово, "окультуриваемся".
        Пётр Петрович. Но как же так? Мы, прежде всего, люди, а не животные.
        Иван Иванович. И кто такие люди? Социальные животные. Это особые животные, но все равно животные, то есть, живые, ведь не мертвые, существа. Лишь, во-вторых, они разумные животные. Разумные скопом, стадом, коллективом, не лично, а сообща. Это коллектив особый, а не человек отдельно, сам по себе. Да, он хочет выделиться из него. Но как это выходит у него? Глупым, естественным, животным образом. И его опять загоняют в стадо. Естественно человек эгоист. Разумно, культурным, искусственным образом он коллективист.
        Коллектив, коммуна - это только первый этап очеловечивания живого существа, его соборного, то есть, сборного, зачастую сбродного, вразумления. Не все люди способны жить в коммуне. Где-то процентов десять от ста или чуть меньше не могут жить в нем, как все. Двадцать процентов делают вид, хитрят, что живут коллективом,  а на самом деле используют коллектив в своих личных, корыстных интересах.
        Пётр Петрович. Извини, Иван Иванович, перебью тебя для уточнению. По-твоему, личное значит корыстное?
        Иван Иванович. Важен контекст употребления слов, в каком смысле по понятию. В данном случае личное, приватное корыстно, ибо использует не себя, а другого, не ради другого, а ради себя. Мы к этому ещё вернёмся позже.
        Продолжу. Если исключить из общей массы первых и вторых в списке, а именно, неуправляемый криминал, фриков, то бишь, сумасшедших и хитрое начальство, то в остатке мы имеем где-то семьдесят процентов народонаселения. Это и есть народ. Здесь база, основной массив глупости. Его нижний уровень из двадцати процентов составляют тупые, готовые на всю по сигналу власти. Как говорят в народе, "сила есть, ума не надо". Основная же часть народа из пятидесяти процентов является массой глупости. Они кивают власти, слушают её, но, вроде кота Васьки из народной поговорки, делают свое. Ы ответ на коварство начальства народ отвечает лукавством.
        Короче говоря, "рука руку моет" и каждый остаётся при своём. На словах симфония власти и народа. На самом деле власть знает, что народ, который она обманывает, знает, что его обманывают, а народ знает, что власть про его знание обмана знает, и поэтому спускает пар, чтобы совсем не было худо, а то будет плохо всем, в том числе и ей, власти, позволяет народу немножко обманывать себя, отлынивать от подневольной работы.
        Пётр Петрович. Как же умные или в твоей схеме общества их нет?
         Иван Иванович. Нет, они есть, но есть в зоне  коэффициента погрешности и ими как относительно случайной величиной можно пренебречь при статистической обработке массива социальных данных. Умные люди составляют меньше одного процента,  ныне же, точнее говоря, они находятся в области одной тысячной процента от всего веса человечества.
        Пётр Петрович. А мыслящие?
        Иван Иванович. Мыслящие - это, вообще, смешная цифра. Одна тысячный от одной тысячный процента.
        Пётр Петрович. Следовательно, по твоим расчётам, удельный вес мыслящего на все человечество составляет восемьдесят человек. Так что ли?
        Иван Иванович. Вроде.
        Пётр Петрович. Как мало! Самый минимум на такой массив, количество числителей. Это что за мизерный знаменатель! Такой минимум есть константа?
        Иван Иванович. Нет, переменная. Не забудь что она условная, относительная величина. Прежде доля от процента умных и мыслящих была на порядок больше. Но ныне, при постиндустриальном империализме, когда люди вытесняются из сферы труда искусственным интеллектом, им нет труда упражняться в нем. В массе они превращаются в цивилизованных дикарей. Что может быть парадоксальней такого оксюморона? Если прежде в дикие времена человек, правда, не всякий, а легендарный был лучше, умнее общества, то теперь общество за счёт культуры и техники, искусственного интеллекта лучше, умнее человека, более развитое, чем он.
        Пётр Петрович. При таком количестве мыслящих существ может ли быть мыслитель?
        Иван Иванович. Абстрактно может, но, как я полагаю, реально его нет. В прежние времена, когда мыслящих существ, а тем более умных было на порядок больше, мыслители были. Но их никогда не хватало. Всегда было мало. Создавалось ложное впечатление их множество потому, что мыслителей собирали в сборники, хрестоматии за пару-тройку тысяч лет. Одновременно сосуществовали единицы мыслителей. Например, даже в век гениев их было всего несколько. Теперь же они вовсе перевелись.
        Пётр Петрович. Появятся ли?
        Иван Иванович. Зачем? В них ныне нужны нет. Это нас, мыслящих, единицы. Что уж говорить о гениях, о мыслителях. Вот прежде мыслящих людей было меньшинство. Теперь же они исключение, которое подтверждает правило не-мыслия. Слава богу, есть больше умных людей. Но сколько их на миллиарды глупых и миллионы хитрых? Только тысячи. Примерно восемь тысяч.
        Пётр Петрович. Так мало?
        Иван Иванович. Достаточно. Ведь есть ещё искусственный, технический интеллект, как виртуальная симуляция культурного или искусного интеллекта. На него ориентируется хитрые и замкнутый глупые. Слава богу, что глупых больше, чем тупых. Те даже не создают необходимость искусственного интеллекта при недостатке умных людей.
        Пётр Петрович. Как же быть с естественным интеллектом?
        Иван Иванович. Да, никак. Это интеллект животных. Условный рефлекс.
        Пётр Петрович. А у нас какой?
        Иван Иванович. Слушай, Пётр Петрович, не задавай таких... умных вопросов, а не то я подумаю, что у тебя безусловный.
        Петр Петрович. Интеллект?
        Иван Иванович. Вот именно.
        Пётр Петрович. Шутишь. Но я уважаю тебя за деликатность. Другой сказал бы: "рефлекс".
        Иван Иванович. У нас с тобой он парадоксальный. У других тоже. Но многие об этом не догадываются.
        Пётр Петрович. Ты говоришь про рефлекс?
        Иван Иванович. Ну, не про интеллект же в собственном виде. Безусловный интеллект есть только у бога. Под богом я понимаю духовное существо.  Мы же в духе условны.
        Знаешь, о чем я сейчас подумал?
        Пётр Петрович. О чем?
        Иван Иванович. О том, как мне в вечности быть счастливым, точнее, спокойным.
        Пётр Петрович. Ты собрался вечно жить?
        Иван Иванович. Не жить, а быть. Только представь себе, вечно быть ничто, то есть, не быть кто.
       Пётр Петрович. Разве ничто не противопоставляется "что"?
       Иван Иванович. Неужели ты не понимаешь, что для нас ничто есть никто? Ведь мы кто: я и ты.
        Как смириться и примириться с тем, что ты вечно есть ничто и лишь на время есть кто?
 
БЕСЕДА ПЯТНАДЦАТАЯ
        Пётр Петрович. Слушай, Иван Иванович, как ты относишься к библейскому выражению: "свет светит во тьме, и тьма не объяла его"?
        Иван Иванович. Я отношусь к нему положительно. Если бы тьма его потушили, то не было бы света. Между тем даже ночью при тьме мы видим свет с неба, свет звёзд, который удивил Канта.
        Но мы не должны забывать и о космогонии вед, согласно которым на смену дневного цикла приходит ночной цикл, "ночь Брамы", когда он "засыпает".
        Кстати, что такое нирвана Будды? Это ночь или день, пустота, тьма или полнота, свет?  Нирвану Будда связывает с собой, с тем состоянием сознания, которое его характеризует. Это состояние пробуждения или "буддхи". Пробуждения от чего? Естественно, от сна, от тьмы к свету. Нирвана потому символизирует отсутствие или обрыв паутины желания, что есть полнота. Чего ещё желать?
        Важно мыслить позитивно, то есть, думать, что творится, засевается для сбора, жатвы урожая, который не сжигается, а употребляется для продолжения, обмена жизни.
        Образом тьмы является сон. Мир сна, как область бессознательного, не удобный мир доя сознания, а тем более самосознания.
        Мир науки питается идеями философии в качестве кладези мысли. Философия стимулирует рост научного знания.
 
БЕСЕДА ШЕСТНАДЦАТАЯ
        Иван Иванович. Давай продолжим тему общества.
        Пётр Петрович. Давай.
        Иван Иванович. Коллектив со временем в истории все увеличивался от рода к народу через племя. Народ организовывался в государство. Так рос человейник, пока не вырос в глобальное общество. Древний мир был разрушен. На его руинах стали строиться королевства варваров, тем самым преодолевавших свою дикость. Они дрались друг с другом за землю. Она делила их, заставляла конкурировать друг с другом в удельных войнах. Завоевав ее люди стали не просто делить её, но обращать в капитал. Они вкладывались в землю и извлекли из неё прибыль. Так появилась самовозрастающая стоимость, ибо она стала целью развития человека.
        Теперь приходит время самому человеку стать целью развития общества. Общество стало глобальным, коммунальным в производстве, но в потреблении масса людей до сих пор эгоистична. Поэтому общество одновременно капитально. Как устранить это видимое противоречие между трудом и капиталом?
        Это станет возможным только при условии превращения труда не в средство жизни, а в её потребность. Если это осуществится, то люди будут обмениваться не деньгами, не капиталом, а живым трудом. Труд станет не наказанием, а наградой, подарком, даром. Работать, трудиться даром, не ради отдыха, а ради труда. Сейчас человек сам ищет себе проблемы. Потом он будет создавать себе не трудности, чтобы их преодолевать, а развлечения, когда труд станет отдыхом. В таком случае будет трудно отдыхать. Парадокс.
        Тем более парадоксальным будет контакт с иной формой разумной жизни, нежели человеческая. Возьми тот же "Солярис" Лема. Чем не лаборатория, полигон отработки новых проблем понимания другого, как чужого. Может ли быть чужим разум?
        Интересно, понимал ли Солярис у Лема, что он творит с людьми в ответ на жёсткое излучение, присылая им на орбитальную станцию двойников тех, кого астронавты прятали в бессознательном, условно говоря, в своём чулане сознания?
        Не вёл ли себя океан в "Солярисе", создавая мимоиды, как большой ребёнок, подражая человеку?
        Пётр Петрович. Что внеземный разум. Возьми самого черта в романе Достоевского. Ведь нашёл-таки Иван Карамазов общий язык с чёртом. Не это ли пример контакта с вне-человеческим разумом?
        Иван Иванович. Отнюдь. Мне иногда не кажется, а прямо видится умом, что чужой, черт есть порождения нашего разума.  Не сам ли разум есть тот другой, которого ещё надо понять.
        Пётр Петрович. Не является ли это понимание разумным? Разум нам подсказывает, как следует понимать, иначе будет непонятно.
        Иван Иванович. И где здесь мотив? О чем думать?
        Пётр Петрович. Как это о чем? О разуме, конечно.
        Иван Иванович. Ну, и скажи, что думаешь.
        Пётр Петрович. Много чего. Например, разум есть в ком-то или между кем-то.
        Иван Иванович. Дальше.
        Пётр Петрович. Придержи коней, Иван Иванович. Не гони гусей. Устроил мне экзамен.
        Пётр Петрович. Придержи коней, Иван Иванович. Не гони гусей. Устроил мне экзамен.
        Иван Иванович. Молчу и слушаю.
        Пётр Петрович. В ком-то разум - это "разум в себе",  между кем-то -  он для тех или других ("разум для").
        Иван Иванович. У тебя, Пётр Петрович, разум служит человеку. Но как ты думаешь, сообщается ли разум с самим собой, беседует ли он?
        Пётр Петрович. Да, страшно сложный вопрос. Знаешь, не хочется отказывать разуму в том, что свойственно человеку, в общении.
        Иван Иванович. Уточню для ясности вопрос: Сообщается ли разум с самим собой помимо человека?
        Пётр Петрович. Ну, разум не существо, а способность думать и знать, свойственная человеку.
        Иван Иванович. Я думаю, что разум является телом, органом духа, которым он сообщается с другими духами.
        Пётр Петрович. Иначе говоря, телепатирует?
        Иван Иванович. Ну, можно так сказать, чтобы быть понятным собеседнику. С человеком дух беседует с помощью того средства, которое человек воспринимает в качестве интуиции. Интуицию человека можно представлять в виде духовного послания. Ответом человека является догадка, предположение (гипотеза) и положение или мысль в форме понятия. Дух наводит, индуцирует человека на мысль, а человек спрашивает дух о том, что тот от него хочет, ждет. Ну, почему же не подождать духу, когда его послание дойдёт до сознания человека, ведь перед ним открыта вечность, которая доя человека закрыта в его жизни в мире, если не считать вестником вечности мгновение.
        И в самом деле человеку сложно понять послание духа без его перевода на язык и адекватного толкования смысла интуитивного послания или откровения.
        Даже вера имеет свой язык. Это слова молитвы верующего, обращенные к богу. Следовательно, бог как дух знает слова веры. Но он не говорит, - у него нет языка. Что же он делает? Слушает? Но у него нет и ушей. Он творит. Его творение в этом случае есть настраивание человека на нужную частоту, чтобы он вошёл в резонанс с ним. Такая гармоническая вибрация и есть мысль, которой он открывается человеку в качестве идеи.
        В случае веры мы имеем дело не с мышлением, а с внушением, прямым воздействием на сознание не изнутри, а извне. Внушение порождает навязчивое состояние сознания, от которого ему трудно отвязаться. Человек тяготится внушительным состоянием и пытается от него освободиться. Но оно уже проникло в его сознание, как жало в плоть, и отравило своим ядом. Внушение, вроде снадобья, в неумеренных, неразумных количествах, не лечит, а, напротив, вредит сознанию, опьяняет его. Лечебная польза от внушения сомнительная. Оно, утешая сознание, его расслабляет, лишает крепости и силы, ослепляет, мешает, как бельмо на глазу, видеть реальность в истинном свете, в таком виде, в каком она есть.
        Напротив, мысль отрезвляет сознание, не даёт внушению "запудрить мозги". Поэтому разум строго держит веру в границах, если человек следует движению мысли, понимает, во что он верит. Разумно понимать, чтобы верить. Но эта способность ума, мысли не срабатывает, когда человек боится. Страх изгоняет мысль из сознания. "Свято место пусто не бывает" и его заполняет вера.
        Находясь под внушением, человек уже не то, что не мыслит, он необдуманно принимает решение. Ему кажется, он верит и думает, что понимает. То есть, теперь он придерживается только такой мысли, которая оправдывает, доказывает веру. Конечно, это ещё не слепая, не фанатизма вера, но такой она скоро станет, когда полностью освободиться от сомнения, которое сопровождает мысль, требуя от неё проверки собственных предположений. Эта проверка необходима, чтобы мысль держалась своих положений (тезисов), которыми становятся выдвинутые предположения (гипотезы), иначе она не будет иметь оснований, не будет обоснованной.
       Как и чем проверяется мысль? Другой мыслью. Главное в этой проверке последовательность мышления, логическая связка мысли с мыслью. Она и есть смысл. Но здесь есть опасность интересного положения, в которое попадает человек, когда, образно говоря, "рука руку моет". Это пугает учёного, который больше полагается не на мысль и, уж точно, не на веру, не на внушение, а на внешнего свидетеля, факт опыта чувств.
        Правда, говоря в защиту мысли, можно заметить, что чувства плохие, дурные свидетели, советчики, потому, что не все можно увидеть, услышать, почувствовать. Есть и сверхчувственное само по себе. Например, мысль, производная от идеи. Но и она не всегда срабатывает. И что остаётся делать человеку? Правильно верить.
        Но верить можно, как тому, что есть и ещё не познано, потому что познание затруднительно и требует той силы, которой в данный момент нет у познающего человека, так и тому, чего нет и поэтому непознаваемо. Будет ли оно, у человека нет никакой гарантии, и поэтому вера в него иллюзорна, лжива. Вот так, что и требовалось доказать.
        И последнее, вера, в роде внушения, как его вид, усыпляя бдительность разума, если не рождает чудовищ фанатизма, то показывает свой нрав, как человек, как он ни старается, не может спрятать и не показать свой характер. В этом, в имитации доброго и честного нрава, она подобна хитрости. Но рано или поздно будет выведена разумом на чистую воду, который обнаружит подмену.
        В необходимости следовать чужому примеру в силу собственной несамостоятельности, опоре не на разум, его явление в виде мысли, а на авторитет, вера уподобляется глупости.
       Став по мере само-повтора фанатичной, вера уподобляется тупости. Это традиционная тупость.
        Поэтому, чтобы оставаться вменяемой, вере ничего не остаётся делать, как ограничивать саму себя разумом, советоваться с мыслью, сверяя каждый свой шаг со смыслом уже содеянного.  В этом, в границах разума, она способна еще быть ответственной.
        Вера может быть полезна при условии, если человек слаб умом, мыслью. Но в таком случае она, как полезна, так и опасна, вроде снадобья (фармакона). Как её употребить при слабости собственного ума? Следует положиться на ум другого человека, более умного и знающего. Но где взять такого человека, да ещё с добрым намерением, не замышляющего против тебя корысть (умысел) употребления в своих интересах?
        В противном случае ты попадёшь от него в зависимость и станешь его рабом. Вот до чего может довести человеческая глупость, а тем более тупость, надеяться на то, что за тебя кто-то будет думать и делать то, что ты должен сделать сам. Ну, кому ты нужен? Никому. Только, может быть, нужен в качестве послушного раба, исполнителя чужих желаний и прихотей, что, впрочем, одно и тоже.
        Учти, Пётр Петрович, это моё не поучение, а размышление. Я никакой не моралист.
        Пётр Петрович. Тогда кто ты?
        Иван Иванович. Скажи сам, - со стороны виднее. На самом деле взгляд изнутри может не совпадать со взглядом снаружи. И в этом заключается проблема истины.
       
БЕСЕДА СЕМНАДЦАТАЯ
       Пётр Петрович. Знаешь, Иван Иванович, наши беседы у меня уже вошли в привычку.
       Иван Иванович. Интересное наблюдение. Как ты думаешь, Петр Петрович, может ли стать привычным занятием размышление?
        Пётр Петрович. Почему бы нет. Недаром человека называют разумным существом.
        Иван Иванович. Это вряд ли. Хотя в твоих словах есть логика. Каждый нормальный человек хотя бы раз в жизни думал. Это случай, случайность. Но если он ещё раз подумал, то это уже совпадение. Третий же раз подумал, то это закономерность. Так?
        Пётр Петрович. Правильно.
        Иван Иванович. По-твоему, привычка имеет меру закона. Следовательно, привычка думать есть величина не, переменная, а постоянная, так сказать, константа. Так?
        Пётр Петрович. Совершенно верно.
        Иван Иванович. Я думаю, что у человека вырабатывается не привычка думать, а привычка думать, что он думает, если под глаголом думать подразумевать мышление, то есть, мыслить. Но это не так в этом случае. Здесь думать, что думаешь не означает, что знаешь или отличаешь думу от бездумного времяпровождения. Такую думу имеет смысл сравнить не со знанием, а с чувством, которое может обманывать, выдавать желаемое за действительное. Здесь думать, что думаешь означает, что принимаешь одно за другое.
        Пётр Петрович. Если следовать логике вероятности, то думать, что думаешь есть совпадение, нежели закономерность.
        Иван Иванович. Хорошо сказал. Если это верно, то из такого вывода следует, что думать, что думаешь, одновременно думая о том, о чем думаешь помимо самой думы, есть уже закономерность. Вот так вырабатывается привычка думать не машинально, не как машина по готовому алгоритму, но как именно разумное существо, способное думать иначе.
        Это своего рода повторение без повторения и есть творчество мысли. Ты думаешь, точнее, мыслишь иначе, чем, не так, как в прежний раз, но тоже мыслишь. Это сродни тому, что я со временем меняюсь, но остаюсь самим собой. Так, что во всех вариациях повторяется один и тот же инвариант. Изменяясь в мышлении, его развивая, я не изменяю ему.
        Пётр Петрович. Единственно, что я ясно понял из твоего объяснения думы, так это то, что она в силу своего субъективного характера может заблуждаться на свой счет, считать себя объективной. Вот какой смысл ты выкладываешь в "реккурентное выражение" - "я думаю, что думаю".
        Иван Иванович. Можно и так сказать. В этом выражении слово "думать" берётся сначала в субъективном значении перфоматива, а потом в объективном значении того, о чем я думаю. То, что "я думаю, что думаю", есть спекулятивное суждение, в котором субъект находит самого себя в предикате, ищет предел в другом, но находит, натыкается в нем на себя.
        Тем самым он отражается от себя и возвращается к себе. Это движение бриколяжа или отскока ломает субъектно-предикативную структуру (схему) пропозиции (предложения) научного дискурса (рассуждения), не оправдывая ожидания научно настроенного ума извлечь новое знание. С точки зрения ума учёного такое рассуждение, являющееся на самом деле размышлением, носит тавтологический характер. Оно не открывает новое знание, а только подтверждает старое через тривиальное повторение, является топтанием на месте познания. Оно вторично и носит лишь вспомогательный характер закрепления, заучивания.
        Научный рассудок в силу своего ограниченного, прямолинейного характера не видит в размышлении возможности приобретения нового знания, извлечения из того, что мы знаем, иного, чего мы не знали.  Об этом писал диалектически мыслящий Гегель, но до него уже знал Платон. Устами Сократа, как героя своих диалогов, он утверждал, что "знает, что ничего не знает", имея в виду способность мыслящего человека извлекать из знаемого незнаемое, как знаемое. То есть, то, что мы знаем, мы не вполне знаем, если не задумываемся над знанием, не извлекаем из него новое знание, не понимаем его. Но для этого извлечения нужно не просто следовать по схеме, вроде машину ума, но уже мыслить, или думать иначе, чем ты думаешь.
       Думать иначе или мыслить трудно, ибо такая дума парадоксальна. В ней есть своего рода антиномия, противоречие, которое необходимо снять, преодолеть. Это противоречие между знаемым и незнаемым внутри самого знания. Его снятие через сосредоточение на нем в созерцании двигает, сдвигает знание, передвигает, поднимает его на новый уровень познания, освобождая место для творения. Таким образом, давая волю мыслям, мы открываем в знании то, чего прежде не знали.
        Таким образом, путем, диалектическим методом, давая волю мыслям, мы открываем в знании то, чего прежде не знали, и догоняет, "убиваем" ещё одного зайца, - узнаем самих себя, мыслью, знанием её творим себя сами. Занятие самопознанием позитивно и продуктивно. Мы узнаем о себе "такое", опускаемся на такое дно, от которого необходимо оттолкнуться, чтобы стать лучше.
        Достоевский прав в том, что сердце, сердцевина человека, то, что скрывается в нем внутри, есть поле брани между богом и дьяволом, добром и злом. Из этих двух противоположных половинок состоит иной мир, вернее, так он преломляется в своей проекции на человека, или, точнее, так он представляется ему в художественном, метафорическом образе, от которого недалеко до магической и религиозной символики.

БЕСЕДА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
        Иван Иванович. Сегодня я хочу поговорить о главном, важном, принципиальном. Но что, Пётр Петрович, им является? Вот в чем заключается вопрос. Это мир или сознание? При выборе того, а не другого, между людьми может возникнуть недопонимание. Один выбрал одно, другой соответственно другое. Кто прав? Можно, конечно, сказать, что у каждого своя правда. Но истина одна. Однако кто её знает сполна? Ведь есть как мир  так и сознание.
        Скажут, что сознание есть а мире объективно, и мир есть в сознании уже субъективно. Правда, во втором случае, - мир в сознании, - она субъективна. Истина во первом случае, - сознание в мире, - она объективна.
        Пётр Петрович. Согласен, но добавлю, уточню. Не мир, но бытие, реальность. В ней есть и то, и другое, - и мир, и сознание, как сущее.
        Иван Иванович. Хорошо. Мир в лице человека, как живого и разумного сущего, имеет сознание.
        Но тем не менее, одни в силу своего занятия, тем, с чем имеют дело, на чем сосредоточены  различаются. Те, кто ведёт деятельный образ жизни, заняты миром, его освоением, обустройство в самом мире. Те же, кто ведёт созерцательный образ жизни, сосредоточены на сознании, на его образе мира, на мире в сознании, на сознании, как мире в них. Их способ бытия в мире разный. И поэтому им трудно понять друг друга.
        И потом сам принцип выбора из двух, то или это, принцип двузначной логики: "правильно-неправильно", "правое-левое", "прямое-кривое", "да-нет", "истина-ложь" - это принцип рассудка. Именно его придерживается учёный, научный ум. Здесь слова "ученый" и "научный" берутся как синонимы. Этот принцип самый принципиальный доя учёного. Но рассудок не есть весь разум. Разума же держится философ, мыслитель. Здесь, в этом контексте, и эти слова, - "философ" и "мыслитель"- являются синонимами. Ему не следует быть, как шпала, прямым. Необходимо, где надо мысли, быть гибким диалектическим, принимать, как одно, так и другое, в зависимости от обстоятельств мышления менять акценты. Есть разные перспективы, углы, точки зрения (взгляды), интенции (внимания). Следует (куда ты денешься?) это принимать и понимать, имея в виду мотивы, причины выбора.
        Естественно, тебя по недомыслию, которое имеет мотив "не париться", решать вопрос "с плеча", "рубить (как политик, "решала") гордиев узел", не хотят понять, осуждают.
        Бывает, человек по ошибке, принимая одно за другое, делает не то, что следует, но его уже называют изменником. Буквальность высказывания обнаруживает его в этом качестве, делает невозвратным. Поэтому не торопись с приговором, разберись.
        Но дело уже сделано. Это судьба. Она неотвратима. Так творится реальность человеческим произволом, увеличивая хаос в мире. Не только реальность влияет на сознание, но и сознание формирует реальность, вносит в неё порядок или хаос.
        Человек есть в мире не только телом, практикой, но и сознанием, теорией. Теория есть в сознании человека, у которого местом в мире является тело. Его движение с места на место измеряется временем. Со временем меняется и состояние, и содержание сознания. Оно меняется объективно.
        Однако для самого сознания это изменение является специфическим, субъективным. Сознание, точнее, человек в сознании может изменять характер и темп течения времени. Он способен замедлять или ускорять его, короче говоря, может работать с ним, а не только пассивно принимать время в готовом виде в качестве должного.
        Пётр Петрович. Иван Иванович, ты перескочил уже на другую тему, другую проблему.
        Иван Иванович. Но они связаны по смыслу. Мы меняем свои взгляды во времени, со временем, развиваемся, делимся.
        Пётр Петрович. Понятное дело.
        Иван Иванович. Да, но следует держаться начал, из которых следует то, чего не было прежде. И оно само может вернуть нас к началах уже само в качестве начала того, чего не было, а теперь есть для будущего. Одно дело  если новое обновляет старое. И совсем другое дело, если оно старое упраздняет, - умер король, да здравствует король, уже новый. Или: "новая метла метёт ро новому". Что же осталось? Метла, потому что она метёт. Если не будет мести, то уже не будет никакой метлы.
        Но тогда метла, то есть, человек условная, переменная величина. В таком случае людей незаменимых нет. Они не вечны. Человек не есть принцип. Принципом является человечность, как сущность. Она остаётся, пока, вообще, абстрактно, есть люди. Абстракция становится конкретной (грамотно ли так говорить?), сущность конкретизируется, когда является вот этот человек. Он важен, ибо принцип действует в его лице, а не абстрактно есть во всех лицах, которые ещё не обналичены, не "проставлены", не явлены.
        Так человек есть цель или средство?
        Пётр Петрович. Он есть автор, причина, которая действует, выбирает себя в качестве средства ради достижения цели. Если эта цель он сам, то средство становится целью, а цель является средством. Он есть единство того и другого.
        Иван Иванович. Хорошо. Следовательно, человек находясь в сознании, является в нем вечным. Он так представляет самого себя, будучи смертным, конечным в мире.
 
БЕСЕДА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
        Иван Иванович. Знаешь, Пётр Петрович, я недавно читал Федорова.
        Пётр Петрович. И как?
        Иван Иванович. Он навёл меня на мысли о вечности и творении. И вот, что я подумал.       
        Вечное творение - это творение без повторения. Но в таком случае повторяется всегда иное или одно и то же. Это тот  к, когда повторяется без повторения. Но есть ли это случай так называемого "воскрешения отцов"?
        Кстати, чем отличается воскрешение от воскресения? Воскрешение есть операция над умершим, а воскресение существа в силу его собственной природы, естественным образом. Только это естественно, природа уже духовного существа, духа, телом которого является разум. Для материального же существа, которым является человек, разумеющий не духом, но сознанием, характерным для души в теле.
         У Николая Федорова не так. Дело потомков - занятие воскрешение отцов. Каким образом и в качестве кого? Людей в материальном виде? Это как, каким образом? Фантастика, да и только.
        Пётр Петрович. Следовательно, нельзя не умереть в этом мире?
        Иван Иванович. Нельзя, как и нельзя воскресить. Воскресить можно только в ином мире - в мире фантазии. Фантазия живёт в сознании. Сознание вечно в том смысле, что оно не знает, не сознает ни момента рождения, так как сознает только собственное существование, ни момента смерти. Как оно может это сознавать, когда его уже нет? Никак.         

БЕСЕДА ДВАДЦАТАЯ
        Пётр Петрович. Иван Иванович, как ты думаешь, что нас ждёт в будущем?
        Иван Иванович. Знамо дело, иной мир.
        Пётр Петрович. Да, я не об этом. Это понятно. Я спрашиваю о людях.
        Иван Иванович. Ты же видишь! Имеющий глаза да увидит. Общий, тотальный кризис, кризис того, что было, есть и будет во веки веков. Аминь. Дело идёт к выражению, а потом и к гибели человечества. Оно исчерпал не природный ресурс, а свой человеческий. Очевидны признаки деградации и даже дегенерации самого человечества. Наука и техника, не искусство, чувство, мысль, становятся все более сложными, не по силам современному массовому человеку. Да, и они замедляют темпы своего развития и развиваются только в силу инерции былого ускорения. И чем хуже становится, тем лучше становится на слуху и на бумаге. Большинство людей, мягко говоря  и прежде не блистало интеллектом, а теперь и подавно. Поэтому люди верят всякой ерунде. Есть квантовые компьютеры, искусственный интеллект, а на самом деле симулятор человеческого, культурного интеллекта. Они способны решить человеческие проблемы? Конечно, нет. Они есть маркеры собственно человеческой несостоятельности, зависимости уже не от природы, от силы мира, а от собственной слабости.
        Пётр Петрович. Неужели уже ничего нельзя сделать ради вящей славы, силы человека?
        Иван Иванович. Конечно, можно. Другим людям, не этим. Но где их взять? Таких кот или крокодил наплакал. Эти, мастеровые, что держат на своём горбу, - от тупой работы у них горб вырос в голове, - чинуш, которых назначили на олигархов, - что ещё заслуживают? Ничего, кроме того, как содержать своих нахлебников.
        По-настоящему, что следует делать? Привить коммунистическое отношение к труду. Что это такое? Это не то, что болтали яйцеголовые рептилоиды, оставив трудящихся "со своим носом", всякую ерунду при советской власти. Это то,  что другого пути любви к труду не может быть, помимо любви к интеллекту, к мысли. Человечество, к сожалению, в целом не страдает такого рода любовью. Люди вынуждены силой обстоятельств из-под палки, нет, не мыслить, только думать. Любят развивать интеллект немногие из них. Теперь и у них такую охоту отбили бездумным потреблением. Мыслят единицы, как исключение из правил оболванивания. Посмотри, кто наверху? Они молятся на кого? На Сталина, который был "гениальной посредственностью", как призналась другая уже не гениальная посредственность, у коей он украл бедные, жалкие мысли.
        И что с такими людьми можно построить? Добрый и умный коммунизм? Нет, лишь загнивающий капитализм.
        Да, и коммунизм построить нельзя, ибо он есть средство борьбы с эгоизмом, принципом которого является частная собственность, прежде всего, на средства производства человека,  как капитала. Цель не коммунизм, а гуманизм. И средство построения гуманизма является опять не коммунизм, а социализм, то есть, масштабирование человека в размерах общества. При социализме человек ещё не конкретен, а лишь абстрактен. И только при гуманизме каждый человек будет конкретно человек. При капитализме же он конкурент человеку, его враг, симуляция на человека, больше его пародия.
        Пётр Петрович. Но как его построить?
        Иван Иванович. Социализм?
        Пётр Петрович. Да.
        Иван Иванович. Молча. Это не моё дело, я теоретик. Как теоретик могу не слишком, но лишь сказать, что не многие способны возлюби мудрость, через нее стать умными. Поэтому, если они хотят жить, их следует заставить руководствоваться умом в страстях жизни. Учить придётся палкой. Она помогает ускорить процесс усвоения знания через опыт страдания. В жизни на это требуется миллион лет, как показал опыт очеловечивания животных приматов, пока не появились культурные приматы. Ускорить процесс окончательного очеловечивания примитивов, как показывает нынешнее состояние элиты и народа можно, но он продолжится при благоприятных условиях тысячи лет, если приложить максимум физических сил к примитивно наверху и внизу. Но за это время они многократно испортится и станут хуже, если, вообще не выводятся. Как известно, данному легче научиться, чем хорошему. Не тот народ, не та элита.
        Пётр Петрович. Где есть лучше?
        Иван Иванович. На Земле - нигде. Так что ничем в этом деле не могу помочь. Много званных и мало избранных. Не все спасутся. Большинство сгорит, как солома.
        Пётр Петрович. Но я не понял. Выходит, не те люди?
        Иван Иванович. Ты сам знаешь ответ. Других не водится.  Человек не идеал. Но он стремится к нему. В этом он уподобляется идеалу. К сожалению, не у всех людей есть идеал в собственном смысле слова. Идеальное - это разумное, доброе, короче, духовное. Желание быть духовным есть примерно у половины людей. О второй половине не стоит говорить, потому что черт с ними. Но для того, чтобы утвердиться, стать духовным одного желания мало. Требуется умение, а его нет. И тут для меня в мысли возникает проблема. Умение производит знание добра или, наоборот, знание даёт умение быть духовным, добрым?
        Другими словами, умные добрые или добрые умные. Здесь нет подмены понятия: "добрые" вместо "знающие". Знание есть сила, воля жизни. Сделаешь добро и поймёшь его. Эта воля есть сила духа. Необходимо не только желание, но и сила добра, возможность делать его. Но и этого не достаточно. Достаточным условием является знание. Следствием этого становится умение, разум. Поэтому человек сначала делает ошибки в добродетели. Он бывает неразумен, неумерен в добре. Ему не хватает не только силы, я уже не говорю о желании, - больше половины людей не хотят делать добро и меньше половины хотят делать зло из обиды, - но и знания. С опытом жизни его добро становится умелым, добрым. Человек учится делать добро. Но здесь я остаюсь трезвомыслящим. Умение в добре не эквивалентно учению. Научиться быть добрым нельзя. И тем более выработать навык быть добрым. Навык в добре является симуляцией.
        Ты можешь мне возразить, заметив, что добро делают и глупые. Да, делают. Но такое добро легко обращается без разума, умения в зло. Тем более, нельзя говорить о "злом добре". Это глупость. Такой оксюморон выходит у человека по глупости. Все же для знания требуется разум. Дурак не может извлечь пользу из добра. В таком случае что он извлекает из добра? Либо ничего, либо вред.
        Тут надо понять, что следует не учиться добру, а творить его. Но как творить его, зная, что оно может быть употреблено глупыми, а тем более хитрыми во зло? Одного знания мало. Требуется умение, ум для применения знания, чтобы знание приобрело реальность, стало действительным знанием, добротным, дельным знанием. Такое знание не получишь полностью из опыта. Не хватает ещё свободы, как силы духа, воли знать. Она и есть мысль. Это есть мысль, а не мусор в голове. Мысль упорядочивает желания, чувства, придаёт им смысл. Для её формирования необходима идея. Это форма мысли.
        Когда люди говорят, что добро должно быть "с кулаками", они имеют в виду, что необходимо бороться со злом. Не спорю. Но это зло сидит в тебе. Почему оно пускает корни в твоей душе? Потому что ты глуп и не знаешь себя. Узнай себя, узнай, на какую подлость ты способен и борись с самим собой, с тем, что лежит на дне души, таится в её закоулках, освети их светом разума - источника излучения знания, как отражения от незнания, тьмы. Знание есть сила борьбы со злом. Эта сила от ума. Ум работает мыслью со знанием. Крепость, сила духа - это ум. Он замышляет добро, его идею. Замысел и есть идея. Она является в сознании мыслящему человеку в качестве мысли. Это уже добро, но оно ещё в сознании. Как воплотить её в поступок, сделать добро в реальности, в жизни, в материальной действительности, быть добродетельным? Следует изучать исследовать эту материю, чтобы знать, как обращаться с ней для пользы, а не себе и другим людям во вред, во вред самой материи.
        Можно ли в работе добра обойтись без зла? Нельзя, ибо на каждом шагу ты будешь на него натыкаться, наступать, как на свою тень. Зло есть тень добра, как тенью света является тьма. Мир контрастен. Если бы в нем не было зла, то не было бы и добра. Творение добра в мире порождает не только добро, но и зло, как реакцию мира. Как мир, действует и человек. Поэтому не жди от людей благодарности. В душе они будут злиться на тебя за добро, потому что нечем ответить, да и нет желания делать добро. Это не легко, а трудно. Добро есть труд души.
        Тем более творение добра опасно, если ты творить его, не зная причин добра и его следствие, того, к чему оно может привести. Добро вызывает добро, если оно умное. Глупое добро может вызвать зло. Добро оно вызывает случайно. В глупости нет внутреннего порядка. Если он есть, то носит внешний характер, навязан извне хитрым, коварным существом ради того, чтобы извлечь пользу, добро из работы глупца для себя.
        Так устроено общество, в котором мы имеем несчастье жить, и устроено оно капитально. Здесь добро превращено в капитал, который служит хитрым и злым существам. Здесь добро служит злу, высшее низшему. Почему? Потому что легче опошлить сотворение, чем облагородить низменное. Для последнего требуется сделать чудо. Такое чудо и есть настоящее добро.
        Как сделать его? Как превратить зло в добро? Следует поменять минус на плюс, направить энергию зла в противоположную сторону. Для этого необходим, во-первых, импульс ума, мысль, следующая из замысла, идеи. Добро из добра. Во-вторых, отражение добра не от добра, а от зла возвращение из чужбины в "родную гавань" добра для его преумножения, чтобы, в-третьих, преобразовать энергию, работу зла в энергию, работу добра, чего без знания мира, как среды, который лежит во зле, сделать нельзя.
        Конечно, без зла в такой работе, обойтись в следствиях нельзя, ибо ты знаешь, что "когда лес рубят, щепки летят". Что делать? Это не тот случай, когда делай хорошо, или вовсе не делай. Хорошо в начале, в истоке, в идее, в мысли, потом будет плохо, чтобы стало снова хорошо, а снова хорошо, уже лучше, чем было плохо.
        Пётр Петрович. Так зачем же дело стало. Лучше, вообще, не делать, ибо от него станет хорошо, не как было, а как стало, а стало плохо. Исправляю то, что наделал. Где смысл?
        Иван Иванович. Смысл заключается в том, что плохо сидеть и ждать с моря погоды, пока зло разозлился на себя. Оно уничтожит себя в последнюю очередь, а в первую очередь уничтожит добро, обратит в себя.  Суета суёт. Она то сует, но ты не будь всуе.
        Повторю, доброе дело - обмениваться трудом, а не обмениваться продуктом труда - капиталом. Он общий, бесплатный. Труд твой. Сколько можешь, столько и трудись. Но мочь не значит бездельничать. При таком устройстве общества, в котором отношение человека к человеку доброе, а не злое, обязательно те, кто работает больше других, будут получать столько же, сколько другие, а не меньше, ибо стимулом трудиться будет труд, а не капитал. Поэтому такое общество будет не капиталистическое, как наше, а трудовое. Это будет так, если труд станет не рабским, рутинным, для этого необходимы будут машины, "искусственный интеллект", а творческим, духовным. Говорю, как на духу.