Путь в никуда

Пролог
        Я вышел на дорогу. Передо мной лежит путь, ведущий неведомо куда. Куда идти? Не знаю, ибо все дороги ведут туда, откуда нет возврата.

Глава первая. Просто
        Ещё в детстве, помню, как выводил близких и не совсем тем, что отвечал, как правило, на вопрос о том, почему я не сделал это или то, что наказали, односложно: "просто не успел". Так они цеплялись к наречию "просто" и возмущались, что я повторяю это слово, как попугай.
        - Почему просто? Это никак не просто. Не отделаешься словами.
        Все просто: теперь жизненный путь, как лесная тропа в траве, теряется,  и ты не знаешь, куда идти. Может путь то уже закончился и это последняя остановка? Но что значит последняя? Пути нет. Остановка имеет смысл в пути, чтобы передохнуть и продолжить путь. Пути же нет. Следовательно, и остановки нет. Это уже не остановка, а конец. Стоп, машина. Нет, не то.
        Надо подумать. Когда пути нет? Когда находишься в тупике. Но нет того, на что наткнулся. Неужели можно упереться в то, чего нет? Его же нет! Странно. Никак не могу понять, как это нет? Что-то же есть! Но тебя уже нет. Как это нет! Ещё есть, как знающий что будет. Когда будет не вытекает из того, что есть. То, что есть, и то, что будет не связаны друг с другом, как причина и следствие.
        Эта проблема связи состояний сознания в сечении времени на моменты настоящего, конечно, интересна, но меня занимает на данный момент времени проблема каузальной зависимости сознания от материи, от мозга, от тела, которое стареет и рано или поздно умрёт. И что в таком будущем случае я буду ощущать и тем более осознавать, знать, как самого себя, в качестве Я?
        Если мозг перестанет функционировать, работать, поставляя мне в качестве источника познания материал в виде впечатлений, то как я буду существовать в мысли, в полном сознании самого себя. Если я отрицаю существование сознания в качестве субстанции, которая, как причина самой себя, порождает собственные состояния, а не только отстраняется от них, выделяясь в  отдельно взятую или, лучше сказать, проницающую все и вся в сознании категорию самопознания, изнутри выходя или, напротив, овнутряясь в себя, что составляет уже внутреннее противоречие, амбивалентность, совмещение двух взглядов - от первого лица и от третьего, - то мне остаётся признать себя только свидетелем того, что происходит во мне и со мной в мире. Так кто я свидетель, наблюдатель потока впечатлений - вестников мира, в котором не только я наблюдаю и составляю самоописания мира в себе, но и творец, создатель внутреннего мира, и через него деятель влияния на мир вне меня? Влияния прежде всего на тех, кто тоже действует, строит, осмысляет и задумывается о последствиях своего участия в жизни мира, в жизни, в первую очередь, этих самых деятелей, со-творцов.
        И что же актом смерти тела и мозга, естественно, в придачу я навсегда буду выключен из этой совместной жизни-игры творческих сил? Неужели? Какая нелепость. Так стоило лес городить из мудреных мыслей? В чем в таком случае заключается смысл моих попыток понять самого себя и определить моё место в мире сознания и место моего сознания в мире?
        Не менее интересен мне вопрос о приоритете, о выборе того  что мне ближе, важнее, ценнее то, что я сознаю и мысли, что именно сознаю и мыслю или как я сознаю и мыслю. Можно ли локализовать тот мир, в котором я живу и посредством которого сообщаюсь с внешним миром. Причём мой внутренний мир не ограничивается тем, что мне дано и задано мною. В нем есть и другие деятели сознания, мысли, чувства. Непосредственны ли мне они? Это мои герои или субличности, на которые разделяется моё Я? Я могу представлять себя кем угодно, кем хочу. Могут ли они существовать сами по себе, независимо от меня, если я отождествляю себя с Я? Видимо, нет.
        Взять тот же тезис, который можно снять с уст Сократа у Платона в известных диалогах, - "я знаю, что ничего не знаю". Как сделать это бестолковое утверждение понятным, толковым, осмысленным, то есть, имеющим смысл. Сначала следует исключить слово (наречие) "ничего", означающий логический функтив отрицания всего сущего, чтобы высказывание приобрело смысл знания того, что я не знаю. Например, я не знаю, что значит быть марсианином.
        Но как можно знать то, что я ничего не знаю? Ведь таким образом я не знаю и  то, что ничего не знаю. Между тем, я утверждаю, что знаю. Тем самым, я противоречие самому себе.
        Можно понять Сократа, который хотел отличить себя от софистов, которые, претендую на то, что они мудрецы, говорили, что все знают. Так вот Сократ, как разумное существо, понимая, что все знать невозможно, в пику им говорил обратно, что ничего не знает. Но то, что он ничего не знает, парадоксально предполагает в качестве условия своего существования знание, но не знание знания, а, напротив, знание незнания. Как это?
        Дело в том, что тогда правильнее, то есть понятнее, было бы сказать не то, что я знаю, что ничего не знаю, но то, что я знаю, что не все знаю.
        Однако Сократ, вероятно так говоря, хотел сказать, что знать можно не только благодаря знанию, но и не-знанию тоже в том смысле, что знание появляется не только из другого знания, следуя из него или за ним, но и из не-знания, подобно свету, который светит во тьме, освещая и рассевая её. Так знание объясняет незнание и превращает его в само себя, в знание.
        Сократ знает знание не как предмет, не как сущее, а как способ, то есть, не как "что", а как  "как", в качестве метода, того, каким образом можно узнать и знать. Такое знание или знание самого знания уже не просто, а сложно. Оно предполагает углубление познающего в сам процесс познания, где знание становится не только целью, но и средством и, главное, самим источником познания.
 
Глава вторая. Реальность и ирреальность
        Тема простоты, соответствия знания реальности или истинности знания оказывается не так проста, как может показаться, представиться познающему разуму. Всё усложняет для познающего, как только он начинает терять почву под ногами, опираясь уже не на саму реальность, которая даётся ему в опыте чувств, а, например, на сон, в котором чувства начинают подводить его.
        Я заметил за собой такую логическую последовательность или ментальную закономерность, что чем выше поднимаешься по ступенькам разума, переходя через самомознание от сознания к сверхсознанию, тем бессознательная жизнь становится все более сознательной и сны приобретают вменяемый, разумный характер.
        Да, часто в ночное время, сознание спит. Но когда меня посещают видения, и я вижу сны, то они являются теперь не столько тем средством, с помощью которого я "снимаю" напряжение дневного желания и не только эротического (тут не лишне вспомнить фривольные сказки тысячи и одной ночи Шахерезады, которые она рассказывала калифу Шахрияру, когда тому было положено спать), сколько орудием познания, осмысления уже во сне того, что там происходит.
        Но когда я, проснувшись, отхожу от сна, то мне с трудом, не как прежде мигом, получается отличить реальность от сна и полностью вернуться в нее. Все потому что и во сне я веду себя, не скажу, рациональным, рассудочным, но вполне разумным образом, а посему и в сне я нахожу много реального.
        С другой стороны, и в самой реальности я начинаю видеть то, что можно назвать, если не реальным, ирреальным, то во всяком случае не обычным, а сверхреальным, прямо сюрреалистичным.
 
Глава третья. Время и вечность
        Отражается ли будущее в прошлом? Идёт ли время из будущего в прошлое? То, что формируется в будущем, мы узнаем в прошлом. Так можно ответить на эти вопросы.
        Но можно сказать и наоборот, что время течёт из прошлого в будущее, и что прошлое отражается в будущем в том смысле, что будущее следует за прошлым. Здесь средством отражения, зеркалом служит настоящее. Ведь и прошлое, и будущее являются вовремя в качестве настоящего: прошлое как проходящее настоящее, а будущее как приходящее. Они встречаются, сходятся в настоящем. Но в нем и расходятся друг с другом.
        Выходит, время течёт одновременно и вперёд, и, обратно, назад, а настоящее возвращается по кругу. Тем не менее оно сдвигается с мёртвой точки. В нем есть, как момент рискованного порыва, рывка в будущее, так и осмотрительного удержания в прошлом, сдерживания, торможения и зависания в нем. И все же противоречие между тем и другим моментами времени разрешается настоящим сдвигом. Есть стрела времени, вокруг которой скручивается время в спираль. Но скручиваясь, сжимаясь до упора, отступая в прошлое, время на мгновение застывает настоящим и следом раскручивается, расжимается, летит стрелой в будущее.
        Когда же, в какой момент времени переводятся часы? В тот момент, когда настоящего становится так много, что ему уже не хватает места в самом себе, оно рвётся на части, теряет свою целостность, становится бессвязным, безмерно, в нем нарушается мера как единство количества и качества. В результате появляется новое качество времени, качество будущего, ставшего настоящим.
        Борьба будущего с прошлым разрешается в настоящем победой первого над вторым. Но это "пиррова победа", ибо будущее, основываясь на прошлом, несёт его в себе, как свою внутренность, сущность, душу, которая, как шея головой, вертит будущим, тянет на себя, в прошлое. Время не стоит на месте, но не всегда бывает так, что два шага вперед ограничивается шагом назад, когда для того, чтобы прыгнуть в будущее, отступают назад, в прошлое. Бывает, что в нем задерживаются, и один шаг вперёд оборачивается двумя шагами назад. Когда такое случается? Когда люди как агенты времени действуют неосмотрительно, не готовые принять будущее. Почему же они не готовы? Потому что его не знают.
        Дело в том, что знание может предупредить будущее, его наступление, сделать его таким, каким оно узнаваемо. Но можно ли знать будущее заранее, будучи по отношению к нему в прошлом? Казалось бы, нет, при условии появления в нем нового, как того, чего еще не было в прошлом. Но не может ли это знание быть как раз искомым новым? Например, Платон полагал, что новое уже было до прошлого, до отчёта времени, вечно. И вот в беге времени, которое начинается со счета, определяется, оно доходит  до того, что забывается, вспоминает то, что уже прошло. Что же прошло? Целая вечность. Вот откуда появляется новое. Оно вечно появляется, как новое, если мы имеем дело с вечностью во времени. Таково знание, как припоминание того, что было до самого "до".
        Однако, каким образом можно получить к нему доступ? Вечность не творится, а созерцается. Она уже есть. В таком случае, что такое вечное творение? Оно и есть время? То, есть то, что уже было в вечности, во времени становится тем, что будет? Нет ничего нового под солнцем вечности. Но оно есть во времени.
        Так одно настоящее вытесняет в прошлое другое настоящее и закрепляется в человеческом сознании в качестве уже отрицания самого отрицания без отрицания настоящего, как самого себя. В итоге время движется вперёд в будущее, встречается там с самим собой, как с новым настоящим.
        Время обращается для сознания в живую вечность, полную событий, если бег в нем ускоряется до предела одного, целого настоящего. Но оно приближается к состоянию мёртвой или пустой вечности, в которой ничего не случается, не происходит, как только его бег замедляется и время останавливается.
        Интересно, если есть рай и ад, то как там течёт время? И, вообще, есть ли там оно? Вероятно, есть. В раю время течёт так быстро, что смена моментов настоящего стирается самим ходом времени, и они сливаются в одно вечно настоящее.
        В аду же, напротив, время останавливается и воцаряется неподвижное настоящее. Там уже нет никакого будущего. Есть только то, что прошло. Да и оно стирается, ибо не может удержаться в настоящем, которое сведения к нулю.
        В реальном же мире время бежит размеренно от прошлого к будущему, независимо от восприятия, вынуждая нас считаться с ним. Оно ускоряется или замедляется вплоть до остановки, например, в момент боли, лишь в нашем субъективном представлении и переживании. Вспять оно идёт от будущего к прошлому, когда человек занят творчеством, Вот тогда он преобразует сам.
 
Глава четвертая. Здесь и там
        Меня давно, насколько я помню себя, мучал вопрос о том, как быть целиком там, где я есть, и не искать себя там, где меня нет и быть не может. Я не ангел, а человек и моё место не в мире духов, но в мире людей. Но, находясь с ними вместе, трудно быть счастливым. Почему? Потому что, несмотря на то, что они видимо похожи, если их сравнивать с другими существами, между ними слишком много различий для того, чтобы жить душа в душу.
        Обязательно следует искать близкого тебе не только по крови, но и по душе. Но в таком случае нет никакой гарантии, что в итоге ты найдёшь такого человека, который удовлетворит тебя во всех отношениях. А раз так, то как быть счастливым человеком, будучи общественным существом?
        Дело в душевном расположении. Душа - это явление духа в теле, которое рождается из другого тела и живёт среди иных тел. Помимо конечных телесных различий есть ещё различия в духе, который бесконечен. Вот в чем заключается тайна человеческого счастья. Человек может удовлетвориться телесно, но н когда он не сможет вполне быть душевно довольным, будучи телом среди других тел.
        В этом мире мы живём в теле. И нас, у кого развита душа, а развита она у тех, кто родился свыше, от духа, то есть, пробудился для духовной жизни, тянет отсюда туда, где нет материальной ограниченность, а есть свобода веять, где захочется. Человек не зрячий, ещё спящий, не разумный, понимает такую свободу, как личный произвол, своеволие. Оно является выражением той же самой телесной ограниченности, живого, животного эгоизма. Дух в теле, душа, будучи ограниченной, чувствует себя центром мира, вокруг которого все вертится. Осознание собственной ограниченности открывает глаза человеку на бесплодность глупых, бессмысленных попыток быть лучше других.
        Смысл жизни человека заключается не в этом, не в бесполезном и вредном эгоизме, а в сознании того, что дух раскрылся в тебе, чтобы ты открыл эту истину другим людям и сделал их счастливыми обладателями знания духа.  Высшая радость заключается не в том, чтобы брать, использовать, но создавать и давать то, на что способен сам.
        С этой точки зрения искомое "никуда" для тела становится "сюда" для духа.
 

Глава пятая. О жизни Льва Толстого
        На днях взялся за книгу Льва Толстого, озаглавленную им глубокомысленным названием "О жизни". Она написана на простом русском языке, - без всяких научных оборотов, - понятном любому русскоязычному читателю. Вместе с тем это язык классической русской художественной литературы.  Наверное, так может писать лишь настоящий писатель, вроде Льва Толстого.
        Ну, да, ладно. Впрочем, тем не менее, мне не все понятно из того, что написал Толстой о жизни. Одно дело, уметь понятно излагать на словах. И совсем другое дело понимать то, что понять трудно, если, вообще, можно понять. Вот он пишет, что пришёл к пониманию того, что жизнь не имеет смысла. Это в каком смысле? Можно ли передать суть, сущность жизни на словах? Затрудняюсь сказать.  Но человеку слова, каким является писатель, это трудно понять по определению. Ведь у него, кроме слова, нет другого средства для познания. Иначе он не писатель, а кто-то другой.
        Между тем не все можно понять с помощью слова. Взять ту же самую жизнь. Не вся она протекает на словах, находит в них свое выражение. Да, и пусть выражается на словах, но выражение есть только явление, а не сама суть, в данном случае, жизни. Правда, она есть такое явление, посредством которого проговаривается сущность жизни, но не выговаривается вполне, до конца. Не хватает слов.
        Что же выговаривается? Чувство жизни. А, как быть с её смыслом, понятием жизни? Для этого требуется уже мысль. Мысль же не есть слово. Она прячется за словом, скрывается в нем в виде, в образе смысла.
        Вспомним современника Толстого, поэта Федора Тютчева, сказанного как-то, что "мысль изреченная есть ложь". Что хотел сказать, имел ввиду поэт? Не то ли, что слова не только говорят правду, но и лгут. Не сами, конечно, по себе, но теми устами, которые их произносят. В них есть умысел говорящего человека. Или, всё же, и слова виноваты во лжи. Наверное. Они так устроены, что ими можно говорить как правду, так и ложь.
        Но не только это. Слова могут ввести в заблуждение самого говорящего, как только он доверится им окончательно. Так писатель, распеваясь соловьём, невольно поддаётся обаянию своего красноречия, очаровывается, завораживается магией  искусного языка и принимает то, что есть на словах, за то, что есть на деле, в действительности. Таково магическое действие колдуна-языка. Сказка, а не жизнь. В жизни, как в сказке. Однако, нет, на самом деле, в сказке, как в жизни, но не для всякого читателя, а только для умного. Ведь в самой сказке есть подсказка: "сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцом и красным девицам урок".
        Правда в сказке есть намёк. Все остальное в ней не правда, а кривда. Почему? Потому что по ходу рассказа правда искривляется, делает круг, возвращается к себе. Тот, кто уверяет, что говорит правду, как правило, врёт, вводит в заблуждение, или, по меньшей мере, привирает для "красного словца".
        Толстой же, заведомо зная это, как писатель, пишет просто, чтобы не вводить себя и читателя в искушение. Во всяком случае, так он начинает писать, когда становится старше, хорошо зная на собственном опыте, как врут поэты и писатели. Теперь ему стыдно и совестно так писать. Он становится минималистом не только на словах, но и в самих словах. Таким образом ему открывается простор в мыслях. Он начинается больше размышлять в словах. Зачем? Сама жизнь заставляет его делать это. Почему? Она становится непонятной. И без понятия в ней не разобраться.
        Но может ли в таком случае его понять читатель? Ведь понятие трудно для понимания обычного читателя, который не упражняется в нем каждый день, если не час, как мыслитель.
        Какую жизнь он жил прежде? Публичную, красную, всю напоказ. Он выворачивался наизнанку, чтобы показать, что и внутренняя его жизнь, которую многие люди скрывают, и потому ещё, что им не только стыдно, но они просто не умеют красиво её описать, такая хорошая, как на словах.
        Однако теперь ему стыдно и гадко так писать, как он писал целые романы, потому что жизнь его потеряла всякий смысл. Отчего же? От того, что он стал задаваться себе вопрос за вопросом? Что дальше? Дальше же ничего, кроме дальше. Не в этом же повторении без конца, которое учёные люди называют "регрессом в бесконечность обоснования" содержится, скрывается смысл? Где же основа основ? В чем Толстой находит предел вопрошания? В том, что нужно делать дело? Пахать, тачать сапоги, убирать за собой свой ночной горшок? И все? Так просто. Можно сказать, что просто на словах, но сложно на деле для графа.
        Так ли это? Конечно, нет. Это слишком лёгкое решение сложной проблемы жизни. Упрощение и опрощение.
        Лев Толстой жил, жил, пока не понял, что живёт по правилам, которые считал условиями разумения того, как он жил. Правилом для него было правило того, чем он по преимуществу занимался, - писал романы. Он научился писать их хорошо. Именно поэтому он добился популярности, как писатель. Он хорошо жил, жил так, как писал, - по писанному, как в сказке.
        Однако мо мере того, как сначала абстрактное знание, а потом и конкретное умение писать романы, стало превращаться в автоматический навык, он стал чувствовать себя машиной писания, печатания книг. На смену очарования искусством пришла неизбежна расплата - горькое разочарование. Жизнь из хорошей стала плохой. Повторение успеха и мировая слава, парадоксально, обеспечили жизнь, cделали её бессмысленной. И это понятно: ради чего жить, когда то, что получалось, получилось окончательно. Чего ещё желать?
        Потеря желания обернулась для него не нирваной, а сансарой, страданием от внезапно наступившей пустоты жизни и мыслями об избавлении от нее самовольной смертью.
        Спасением от самоубийства для Толстого стала мысль о том, что хороша не хорошая жизнь, а просто жизнь. Жить  хорошо, а не  хорошо жить хорошо.
        Эта мысль пришла на ум Толстого не в старости, как она приходит многим людям, правда, не всем, а в зрелом возрасте, когда жить и ещё жить лучше хочется.
        Казалось бы, наконец, Толстой достиг-таки счастья - счастья жить только. Зачем искать добро от добра? Надо жить ради жизни только. И вот тогда и не нужно больше задавать вопрос: "Зачем"?
        Но нет, Толстой не был бы Толстым, если бы перестал задавать вопросы. И все же он задавал их не потому что любил спрашивать. Нет, он любил не спрашивать, а отвечать. Он искал ответ для того, чтобы делать. Но что именно делать? Как это "что"? Разумеется, добро. Но что это такое - добро? Это делать ради того, чтобы делать? Быть этаким трудоголиком, машиной добра, как труда? Почему же не быть машиной любви, сексуальной машиной? Но он был ей и без сознания того, кто он есть. Об этом знали и его жена, и его работницы, рабыни и в этом, сексуальном смысле слова. Сколько добра, детей принесла ему только его жена, занимаясь с ним неустанным семейным, бытовым, животным трудом.
        Просто жить, не бороться за жизнь, а жить, не противясь злу, но стремясь к добру, творить жизнь, а не разрушать её.
        Мне понятна и близка такая идея жизни именно в той её части, вернее, аспекте, в котором  жить следует по уму, по идее так, как если бы идея находила себя, свое воплощение не там, а здесь.
        Но раз так, то важно, значимо, имеет смысл самому принимать участие в её утверждении, реализации в том мире, в котором я живу. И как она может быть реализована, не будучи благим деянием? Никак, как только так.
         В благодеянии важно желание, воля делать добро и равным образом его последствие. Следует ли из добра только оно само или ещё нечто другое или прямо ему противоположное? Как быть с выражением "добро должно быть с кулаками" Следует ли из такого добра зло?
 
Глава шестая. Конец мысли
        Другим не менее важным вопросом для меня был и остаётся до сих пор вопрос о мысли, о её состоятельности и границах. С чего она начинается и чем заканчивается, - вот что интересовало меня, насколько я помню себя. Почему для меня это было так важно? Не скрою, потому что именно в этом образе, - образе мысли, - я существовал и существую ныне.
        Дело мысли - это философское дело. Кто им занят? Философ. Философ- это тот, кто существует, по преимуществу, мыслью. Буквально? Нет, в переносном, философском, опосредствованном, рефлексивном смысле, то есть, в смысле осмысленной или мыслимой жизни. Он живёт и думает об этом, чтобы продолжать думать. Он думает о том, как и чем живёт, что помогает ему жить дальше. Поэтому он думает не механически, как машина, автомат, но органически и в пределе гармонически. Для него естественно думать. Однако это результат не рождения, не врождённый признак, переданный по наследству, а признак приобретенный в опыте, в испытании жизни, результат привычки. Но какой? Привычки думать, мыслить, быть в мысли. Мыслит тот, кто есть в мысли. Не 
просто имеет мысль, но есть в мысли. И мысль есть в его образе. В таком случае это не только образ мысли, но и образ жизни, образ бытия. Образ в смысле олицетворения мысли.   
        Тогда мысль не только есть и есть живая. Но ещё она есть личная мысль, ибо мыслящий человек лично думает и выражает мысли, вернее, идеирует, мысленно представляется, репрезентирует себя в мысли, мысленным образом. Он есть, но что он есть, ему становится понятным только в мысли. Здесь мысль служит не столько средством познания мира, сколько средством самопознания, а значит становления самого себя. Ты знаешь, разумеешь себя в той мере, в какой мыслишь, понимаешь мысль, предметом которой являешься сам.
        Но это не означает, что ты измышляешь, выдумываешь себя. Так было бы, если бы тебя не было, и ты придумал себя. Правда, как бы ты придумал себя, ведь ты думаешь, а не сама мысль. Тебя же в этом случае нет до мысли. Следовательно, необходимо быть, чтобы иметь возможность думать и придумывать. Выдумать себя нельзя, но можно придумать ложный образ себя. Но как тогда вписать этот образ в образ мира, который уже дан тебе и естественно складывается в твоём сознании по мере развития. Так же естественно складывается и образ тебя самого по модели образа мира.
        Этот образ мира, как и образ самого себя навязываться человеку его ближним кругом, обществом близких, семьёй, родом и, если уже есть, государством. Этот круг и есть тот мир, с которым знакомится человек и который является представителем большого мира, природы, космоса, вселенной.
        Как же в нем найти себя, стать самим собой, а не тем, чем считают тебя помимо тебя, твоей воли и мысли, близкие, окружающие люди? У человека, если он живёт в таком обществе, в котором можно быть от него свободным, появляется возможность пожить по своей воле и разумению. Это возможно только в достаточно развитом обществе, в котором люди не мешают, но, напротив, помогают быть свободными, как друг от друга, так и друг для друга, не навязывая себя другим.
        Пока, к сожалению, мы, люди, не достигли такого уровня общественного развития. Поэтому можем рассчитывать в деле становления самим собой только на самих себя. Но где у нас на это свободное время и сила воли, если все армия приходится конкурировать, соревноваться друг с другом в том, кто выживет, приспособиться не к себе, а к другим? Стать самим собой, следуя в этом не своей глупой воле, а разумной, воспитанной своей мыслью, можно, но пока лишь случайным образом. Тот, кому это удалось случайным образом, а случай редко случается, может послужить в этом деянии примером для других.
        Но как другим это обнаружить, понять, если они воспитывают только на тех примерах, которые многократно повторяются и закрепляется в виде родовой, общественной привычки, нормы чувства, измерения и решения? Ведь твоё самостоятельное помышление в таком раскладе сил является случайным отклонением от должной нормы.
        Каким же образом появляется мыслящий человек, мыслитель, философ, как возникает сама философия. Её появление на свет окутано непроницаемой тайной. Знающие люди говорят о сказочном, мифическом появлении философии. Оно и понятно, почему они так говорят. Ведь философы на публике до сих пор спорят друг с другом о том, что она такое. И для этого есть свои резонные основания. Естественно, философия является познанием. Но каким? Не информативным, удовлетворительным данным, как наука, и не чувствительным, вроде искусства, а мыслительным, отвлеченным. С чем связана эта отвлеченность? Не с верой в потустороннее, какая формирует не миф, а религию, связанную с ритуалом, с привычкой, с традицией, с преемственностью, а с тем, что можно думать о чем угодно, обо всем и о том, что не есть ни то, ни сё, но составляет со всем одно и то же.
        Поначалу философия рядилась в чужие одежды, потому что не было своей, ибо она, как нечто внутреннее, не имеет внешности. Её лицом становится тот, кто мыслит, мыслимое принимая на свой счёт. Как тут не вспомнить поэмы о природе первых философов, которые представлялись в такого рода затеях магами, чародеями. Но вскоре они сбросили с себя эту маску, оставив её говорящим головам, болтунам, учителям, в которых публика видела мудрецов, так называемый софистов. Софисты были мастерами на слова. Они так складывали слова друг с другом, что в сознании складывалось картина мира под стать словам.
        Мыслителям же важны были не слова, а мысли. Поэтому избегая досуге славы мудрецов, они объявили себя не мудрецами, а любителями мудрости, любомудрами или философами.
        С другой стороны, природа, которая не любит пустоты и суеты, обзавелась учеными, которые в погоне за истиной перешли с языка поэзии на прозу, которая более точна в описании и, главное, в объяснении. Одно объяснение уже лишает ауры таинственности, мифичности то, что описывается. Так наука освободилась от тенет мифа. Средством освобождения для неё послужило число, которое точно и экономно, и что самое важное, буквально все, природу, может посчитать и помочь с ней управиться.
        Миссию же человеку управиться с самим собой взяла на себя философия. Она явилась мыслителю в виде логики, как умения управлять мыслями, расставляя их по очереди соответственно порядку, иерархии их содержания. Если в науке стали править бал числа, то в философии эту роль стали играть понятия. Понятия - это мысли, как явления идей, которые видимы, ясны, понятны уму, им опознаны и осознаны.
        Все бы да ничего, но вот на смену мифу пришла вера, и философию потеснила с трона и вытеснила религия. Религия, как прежде мифология, могла овладеть сознанием многих непосвященных благодаря колдовской, магической власти языка. Между тем, философия, чьим делом является понятие, не могла быть понятной многим. Она искала истину в мысли, как наука искала её в природе, а не в невежестве и заблуждении, что остаётся на долю многих, чему потворствовали равным образом и магия с миром и религия.
        И только спустя тысячи лет, после того, как непосвященные  в тайну истины люди устали быть тёмными, они вышли на свет научного знания, чему поспособствовала философия, освободившая их сумрачное сознание от религиозного дурмана. Бог есть, он не просто есть, но был, есть и будет самим собой, чего и нам желает. Для этого следует заниматься самопознанием, что и является делом философии. Если прежде философия была средством вразумления веры, являясь служанка богословия, то теперь, когда наука стала популярной она стала служить науке. Между тем она полноценно может служить только человеку, занятому собой, своими мыслями, заняться тем, как быть самим собой, то есть, человеком. С этим, с тем, что человек в массе так и не понял ещё того, в чем заключается его предназначение, - не быть слугой общества, а, напротив, общество принять в качестве полезного условия собственного развития, - и связан нынешний кризис как мышления, философии, так и самого сознания человека. Другие люди могут научить многому хорошему, например, умению соблюдать меру. Но имеет ли смысл учение, если оно лишает человека самостоятельности суждения. В этом вопросе имеет смысл не подражать другим, а учится у самого себя. Речь идёт не столько о том, чтобы учиться на собственном опыте, пробуя и ошибаюсь,  сколько следовать своему внутреннему голосу, полагая его инстанцией свыше.