Плоды безвременной кончины. Глава 43

Плоды безвременной кончины. Глава 43

Андрей Меньщиков


XLIII.

В то самое время, когда в застенках и монастырях вершились судьбы, в богатом, златоверхом тереме именитого и родовитого князя Василия Васильевича Шуйского гремел небывалый, грандиозный пир. Еще с раннего зимнего вечера к широким воротам княжеского подворья со всей Москвы начали шумно съезжаться почетные, знатные, званые и даже незваные гости — цвет столичного боярства и думных дьяков.

Был в числе приглашенных и только что низвергнутый, пребывающий под домашним арестом боярин Иван Юрьевич Шигона. Тонкий политик князь Шуйский, совершенно невзирая на свежую государеву опалу, демонстративно причислил понурого старика к своим самым почетным и близким гостям, усадив на виду у всех. Тут же, сверкая золотым шитьем и перстнями, вальяжно восседал и сам великий конюший великокняжеский — всесильный князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский, а кругом толпились десятки других приближенных к правительнице Елене Глинской чиновных мужей.

В огромной, жарко натопленной пиршественной горнице был накрыт исполинский дубовый стол, который положительно ломился и трещал под невероятной тяжестью чеканных золотых и серебряных кубков, заздравных братин и прочей драгоценной посуды. Все эти сосуды до краев были наполнены лучшими заморскими винами, густым янтарным медом и крепкой, бьющей в голову хмельной брагой. Яств и изысканных блюд на столах было выставлено в таком небывалом изобилии, что у гостей разбегались глаза.

Однако собравшиеся вельможи были искренне поражены столь внезапным блеском и размахом пира. Бояре вполголоса недоумевали и терялись в догадках: по какому такому таинственному случаю скрытный князь Василий Шуйский устроил столь пышную, разорительную вечерю посреди тревожных дней? На все нетерпеливые, хитрые и любопытные расспросы ближних слуг хозяин терема лишь загадочно отмалчивался, хитро ухмыляясь в бороду, отчего гости продолжали томиться в полном неведении.

Старый Шигона тоже пребывал в числе самых нетерпеливых любопытствующих. В конце концов старик просто не выдержал томительного ожидания, поднялся со своего места, вальяжно подошел к сияющему хозяину дома и в упор спросил:

— Дозволь мне, князь Василий Васильевич, без обиняков спросить прямо в глаза: по какой такой великой радости и государеву случаю устроил ты нынче этот царский пир? Какое чудо празднуем?

— А тебе, Иван Юрьевич, никак, больно сильно знать хочется? — прищурился Шуйский, покачивая кубком.

— Да скажи ты ради Бога, княже, ведь не я один того ответа вожделею! — воскликнул старик, озираясь на палату. — Почитай, все твои именитые гости сидят ровно дураки, ровным счетом ничего не знают и теряются в догадках.

— Ну полно, потерпи еще самую малость, боярин, скоро всё сам воочию узнаешь, — примирительно похлопал его по плечу хозяин. — Вот сядем мы сейчас все дружно за стол — я самолично и разрешу все ваши боярские недоумения.

Настало долгожданное время садиться за трапезу. Вся горница пришла в движение: вельможи уселись по предписанному порядку, строго согласно древнему местническому чину. При этом на самом почетном, красном месте, по правую руку от самого хозяина Шуйского, демонстративно оставлены были совершенно незанятыми два роскошных стула с высокими резными спинками, пышно обитые золотой парчой.

— Верно, наш князь Василий ждет к ужину еще двух самых почетных, царских гостей... Не иначе сама Елена Глинская с сыном пожалует, — шептались между собой притихшие бояре, косясь на пустующие места.

Вдруг князь Василий Васильевич величественно встал со своего места, обвел притихшую залу зорким взглядом и, обращаясь к притихшим гостям, громко, на всю палату провозгласил:

— Все вы, честные бояре да думные мужи, очень сильно знать хотите, по какой такой тайной причине я эту вечерю созвал. Так вот, слушайте меня внимательно и не перебивайте: эта пышная вечеря есть не что иное, как законный брачный пир!

Собравшиеся за столом гости были удивлены и ошарашены этой новостью еще больше прежнего. В палате поднялся гул.

— Брачный пир?! Да кто же это на Москве умудрился тайно жениться посреди зимы?! Уж не сам ли старый князь Шуйский себе новую молодуху в терем привез?! — наперебой недоумевали опешившие вельможи.

Шуйский, наслаждаясь произведенным эффектом, лично налил до самого верху массивный золотой кубок крепким заморским вином и громогласно провозгласил:

— А ну, наливайте и вы все в свои кубки вина до краев! Выпьемте дружно за здоровье и долгие лета наших дорогих молодых!

Вино боярской толпой было выпито в один миг, под радостный, одобрительный крик и стук посуды.

— Да где же, где же сами молодые-то прячутся, князь Василий Васильевич?! — не выдержав, громко крикнул со своего места Шигона, подаваясь вперед всем телом. — Покажи их!

— Уж больно нетерпелив и прыток ты стал на старости лет, боярин! — со зловещей усмешкою ответил князь, глядя на него в упор.

— Да не томи ты нас, княже, Христа ради, покажи наконец молодых! — поддержал Шигону остальной стол. — Мы вон уже за их здоровье заздравную чашу до дна осушили, а до сих пор даже имен их не ведаем, ровно слепые сидим!

— Сейчас, сейчас всё своими глазами увидишь, Иван Юрьевич, — вкрадчиво, с явной издевкой проговорил Шуйский, разглаживая бороду. — Да ты их, к слову сказать, и без моих подсказок очень хорошо знаешь: и молодого ты ведаешь не один год, а молодая невеста — так та и вовсе приходится тебе самой ближней, кровной сродни!

Старый Шигона от этих загадочных слов буквально сгорал от жгучего, мучительного любопытства, сердце его предчувствовало недобрый подвох.

— Правду я тебе говорю, боярин, вот прямо сейчас сам убедишься! Эй, отроки, а ну-ка попросите войти наших дорогих молодых! — зычно крикнул князь прислужникам, стоявшим у дверей.

Тяжелые дубовые двери палаты широко, со скрипом растворились, и в горницу твердым, уверенным шагом вошли виновники торжества — мужчина и женщина, облаченные в роскошные, блиставшие золотом и самоцветными каменьями брачные наряды. Присутствующим в зале боярам не трудно было в то же мгновение догадаться, что перед ними стояли не кто иные, как беглый великокняжеский ловчий Борис Дятлов со своей молодой, сияющей от счастья женою Надеждой.

Это внезапное, невероятное появление Бориса и Нади в самом сердце Кремля, под покровительством Шуйского, как громом небесным среди ясного дня поразило старого Шигону.
Старик онемел, схватился за край стола и просто не верил своим собственным глазам, думая, что это зловещее видение. Овчина-Оболенский тоже мгновенно схватился за рукоять ножа, багровея от дерзости беглецов.

— А ну, поздравьте, дорогие гости, новобрачных и пожелайте им счастливой, долгой жизни в любви и согласии! — весело и громогласно проговорил князь-хозяин, обводя залу торжествующим взглядом. — А ты, боярин Иван, что же ты сидишь ровно истукан каменный, на сторону смотришь? А ну-ка встань, как подобает честному отцу, дочку родную с законным зятем обними, благослови их перед всем миром и счастья семейного пожелай! — грозно обратился он прямо к Шигоне, который сидел чернее грозовой тучи, низко опустив свою седую голову на грудь.

— Спасибо тебе, князь Василий... Удружил так удружил старику на старости лет! Знатное, великое посмешище и позор устроил ты мне перед всей боярской думой... — глухо, едва сдерживая кипевшую внутри ярость, процедил сквозь зубы Шигона. — Большое тебе за то мужское спасибо! Век не забуду!

— Да ты не серчай на меня, боярин, — хладнокровно отмахнулся Шуйский, — а лучше от всего сердца поблагодари меня за заботу.

— Да я и так тебя, князь, от души «благодарю»!

— Ты вот, Иван Юрьевич, — возвысил голос Василий Васильевич, — сам по глупости своей от родной дочери прилюдно отказался, из дома выгнал, а я ей вместо родного отца, видишь, какую богатую да честную свадьбу в своем терему справил! Гордиться надо!

— И ладно! Твое то дело, князь! За то тебе и спасибо великое! — выкрикнул Шигона.

Окончательно взбешенный, в высшей степени раздраженный и униженный старик, принципиально не глядя ни на плачущую дочь, ни на сурового зятя Бориса, резко поднялся со скамьи и быстрым шагом направился прямо к выходным дверям.

— Куда же это ты так спешно направляешься, Иван Юрьевич? Пир ведь только начался! — с ледяной усмешкой остановил его Шуйский.

— Пойду прямо сейчас за земским приставом да государевыми стрельцами, чтобы немедля взять под стражу и бросить в подвал этого вора и крамольника! — Шигона яростно указал дрожащим пальцем в сторону спокойно стоявшего Бориса Дятлова.

— Ох, ошибся ты малость, боярин, сильно ошибся! — внезапно прервал его Шуйский, и в его голосе зазвенел чистый металл, а слуги у дверей перехватили бердыши. — Ты запомни раз и навсегда: у князя Василия Шуйского в гостях никаких воров и татей отродясь не бывало и не будет! И тот честный человек, на которого ты сейчас своей грязной рукой показал — вовсе не вор, а законный ловчий великокняжеский и отныне — мой дорогой, неприкосновенный гость! А кто находится в гостях под защитой рода Шуйских, того во всей Москве ни один пристав, ни один воевода и даже сам черт не посмеет пальцем тронуть! — окончательно разсердился и прикрикнул Шуйский, осаживая старика.

Шигона, однако, упрямо стоял на своем и всё еще намеревался силой прорваться к дверям, чтобы принять любые карательные меры против своего лютого, ненавистного ворога.

— Да полно тебе дурить, боярин, уйми свою гордыню! Примирись ты наконец по-хорошему и с дочерью, и с законным зятем! — продолжал настойчиво, но уже по-хорошему уговаривать Шигону князь Шуйский, делая шаг к нему.

— Никогда! Слышишь ты, князь — никогда этому не бывать! — яростно выкрикнул старик, брызгая слюной. — Нет у меня отныне никакой дочери Надежды, сгинула она для меня, а злейшего врага своего я зятем пред людьми никогда не назову!

— Батюшка... Родный ты мой батюшка, смилуйся, Христа ради! Не кляни ты мою душу, прости нас! — не выдержав отцовского крика, Надя с плачем вырвалась из рук Бориса и порывисто опустилась на колени на холодные плиты прямо перед суровым, непреклонным отцом, ловя полы его шубы.

Шуйский подошел к Шигоне вплотную, положил свою тяжелую руку ему на плечо и тихо, но так веско, что услышал весь притихший зал, произнес:

— А ну слушай меня внимательно, Иван Юрьевич: прости сейчас же и дочь свою, и зятя Бориса, если ты и дальше хочешь со мною, с родом Шуйских, в мире и великой дружбе жить! Простишь им этот грех — будешь лично мне верный приятель и соратник навеки, во всех делах думы поддержу. А вот не простишь, заупрямишься — не обессудь, с этой самой секунды злейшим недругом тебя своим сочту и сотру в порошок при дворе! Так и знай, старик. Выбирай прямо сейчас любое, третьего пути у тебя нет.

Эти веские, страшные слова Шуйского подействовали на поверженного царедворца мгновенно. Шигона, будучи опытным и хитрым лисом, отчетливо понимал, что он — ныне опальный, всеми покинутый боярин, над которым и так висит угроза полной конфискации усадеб и ссылки, просто физически не может сейчас позволить себе отказаться от спасительной дружбы с самым «первым и сильным боярином» на всей Руси. Стать открытым недругом могущественному Шуйскому в его положении означало лишь своими руками подписать себе смертный приговор и окончательно погубить остатки своей жизни.

Ведь князь Василий Васильевич был невероятно силен, за ним стояла половина думы, и он крепко, непоколебимо стоял у самого трона правительницы. Он по праву считался первым боярином в государстве, и Елена Глинская во многих делах беспрекословно слушалась умного князя. Да что там говорить — даже сам нынешний фаворит и любимец правительницы, грозный князь Иван Овчина-Оболенский, сидевший тут же за столом и бледневший от злости, и тот втайне побаивался и уважал силу Шуйского.

— Твоим недругом, князь Василий Васильевич... я быть ни за что не хочу, — тяжело дыша и едва выдавливая из себя слова, наконец глухо произнес Шигона. Он медленно опустил руку и посмотрел на дочь. — И ради твоей великой дружбы... так и быть, дочь свою Надежду я пред всеми прощаю... И Дятлова Бориску... своим законным зятем признаю отныне.

Волей-неволей, под страшным политическим нажимом принужден был согласиться гордый старик, ломая собственную спесь.

— Ну вот! И давно бы так, а то устроил тут драму! — весело расхохотался Шуйский, шумно захлопав в ладоши, и вся зала облегченно зашумела. — Спасибо тебе, Иван Юрьевич, что послушал ты наконец моих мудрых слов и не стал дурить. За это доброе дело я лично завтра же перед великой княгиней Еленой твоим первым заступником буду, — громко пообещал Шуйский, крепко, по-медвежьи обнимая притихшего Шигону, а затем, наклонившись к его уху, тихо, конфиденциально прибавил: — И с князем Иваном Оболенским я тебя прямо здесь сейчас помирю, союз заключим. До времени, поверь моему слову, нам обоим это еще очень сильно пригодится против литовцев...

Итак, невероятное свершилось: грозный боярин Шигона официально и прилюдно примирился со своей беглой дочерью и со своим ненавистным зятем. Великому счастью и слезам радости Наденьки в те минуты не было конца — она без конца обнимала то мужа, то сурового отца. Борис Дятлов тоже был несказанно, безумно рад такому чудесному спасению из безвыходного положения и от всего сердца горячо благодарил мудрого князя Шуйского за его великую помощь.

Веселый, шумный и теперь уже по-настоящему праздничный пир с заздравными песнями продолжался в терему до самого раннего утра, пока свечи окончательно не догорели. Князь Шуйский, как истинный хозяин своего слова, полностью сдержал данное обещание: прямо за столом, подлив крепкого вина, он заставил Шигону ударить по рукам и окончательно помирил его со всесильным князем Овчиной-Оболенским, погасив давнюю вражду ради общих интересов.

На другой же день князь Василий Васильевич лично поехал во дворец к Елене Глинской и так искусно, красноречиво «выгородил» и оправдал Шигону перед правительницею, что Елена сменила гнев на милость. Боярина Шигону полностью простили, страшная государева опала была с него официально снята, и старый интриган со спокойной душой по-прежнему занял свое почетное, высокое место при великокняжеском дворе. Справедливость и любовь восторжествовали наперекор всем кремлевским бурям.

Борис Дятлов со своей красавицей женою Надеждой прямо с этого шумного, судьбоносного пира поехали к себе домой — в свой собственный, давно пустовавший московский терем. Обрадованная, истосковавшаяся по хозяину дворня высыпала на крыльцо и встретила вернувшихся господ самыми искренними, сердечными и теплыми пожеланиями долгих лет счастливой жизни.

Для Бориса отныне настала совершенно новая, светлая жизнь. Всё некогда пережитое им горькое горе, все прежние смертельные беды, погони и затяжные несчастия окончательно ушли на задний план и очень скоро были полностью позабыты, словно дурной ночной сон. Надежно покровительствуемый могущественным князем Василием Шуйским и всесильным князем Иваном Овчиной-Оболенским, молодой ловчий наконец-то чувствовал себя бесконечно счастливым, находился в полной, абсолютной безопасности от любых интриг и с радостью мечтал о долгой, безмятежной жизни вдвоем со своей дорогой и горячо любимой Наденькой.