Голос земли

               
                Голос   земли
 

     Моя бабушка, Анастасия Тищенко родилась в 1900 году. Ровесница, как сказал поэт, «века необычайного», она перенесла все перипетии и этого «века печального». Несколько лет ранее ее родители переселились из бедных земель северной России в благоденствующие предгорья Тянь-Шаня. Здесь большая семья на богатых пашнях и лугах завела немалое хозяйство и в каждодневных трудах жила зажиточно.

      В 1917 году Анастасия вышла замуж  за своего сверстника Алексея Тищенко.    Его отец, мой прадед Кузьма Тищенко командовал казацким войском, охранявшем границу Российской империи в Туркестане. Он не дожил до большевистского переворота 1917 года, чем был избавлен от участия в братоубийственной войне, начавшейся после этого в России. Во время советской власти семья прятала его золотые часы с гравировкой на крышке: «Полковнику Тищенко за храбрость в Русско-Турецкой компании» и фотографию 1913 года, где он был снят среди таких, как и он, гвардейских кавалеров. Часы где-то затерялись у моих двоюродных братьев, а фотография хранится у меня и поныне.
 
    В 20-е годы родителей Анастасии и ее брата с семьей раскулачили и сослали в Сибирь с младшими детьми. Отец там умер, а мать с детьми вернулись. Молодая семья Анастасии, скрываясь от подобной участи, поселилась в годах в православном поселке, куда согласно аграрной реформе, проводимой в начале века председателем Совета Министров Российской империи Петром Столыпиным, были переселены крестьяне из Украины и Белорусии. Дед мой Алексей Тищенко был ветеринаром, а это в скотоводческой стороне была очень востребованная профессия. В семье родилось 8 детей, но выжило только двое – моя мама Юлия и ее брат Александр.

       Хотя дед мой воевал с басмачами за установление Советской власти, а местные жители – киргизы, пасшие отары овец в горных лугах, относились к нему с почтением, но по доносу, как сын царского полковника, он был арестован, более года провел в тюрьме и вышел от туда больной. Чтобы вылечить, киргизы вывезли его в горы, но там он скончался. Моей маме было тогда 14. Через год с фронта вернулся ее брат Александр, помеченный чужим металлом и без ноги, потерянной на немецкой мине.

       Уже через много лет я спрашивал у бабушки, как они выжили. «Земля-кормилица помогла»,-- просто ответила она. Смысл этих слов я начал понимать, когда мне было лет десять. Меня с моим старшим братом отправили на каникулы к дяде Саше. Он в то время работал бухгалтером в совхозе с казавшимся мне сказочным названием «Сад Победа». Летом бабушка жила в его семье, а зиму проводила у нас в благоустроенной квартире. Совхоз занимался выращиванием различных фруктов и овощей, был здесь огромный виноградник и даже маленький винодельческий заводик. В семье дяди было трое детей: дочь и сыновья-двойнята. Они были одногодки моего брата и на четыре года старше меня.

       Летом старшие братья уже работали по-взрослому. Вскапывали огород, заготавливали дрова, спиливая сухие ветки в саду. Но основным занятием была заготовка сена корове на зиму. Косили его в том же саду, потом складывали на арбу, с впряженным в нее бодрым осликом, который весело попукивал, когда поднимался с возом на горку. Сено скирдовалось в большой стог, на котором мы вчетвером укладывались по вечерам и вглядывались в белое от звезд южное небо.   
       Будил нас обычно стрекот сепаратора, на котором после утренней дойки бабушка из молока отделяла сливки. Образ бабушки и запомнился мне утренним звуком сепаратора и вечерним неутомимым стрекотом старой швейной машинки “Зингер”, который доносился из бабушкиной комнаты. Машинка большая, на чугунной основе, с ножным приводом, черная, изящная, с золотыми витиеватыми немецкими буквами на талии. И потом, уже взрослым, я дополнил этот образ. Моя бабушка была одной из тех редких женщин, которые умеют быть полезными молча, которые не нуждаются в признании как стимуле, не надевают на себя после каждого усилия маску мученицы и всегда выглядят довольными.

       Пока мои братья трудились в саду, я оставался с бабушкой. Носил воду из горной речушки, наводил порядок во дворе. Особым занятием была заготовка кизяка, которым зимой отапливался дом. Каждое утро дорога, по которой совхозное стадо уходило на пастбище, было усеяно коровьими лепешками. Через несколько часов в пыли на знойном солнце они превращались в тонкие легкие блины. Вот я и ходил, собирал их в мешок.
 
      Но особенно мне нравилось ходить на огород. Бабушка занималась прополкой, а в мои обязанности входила поливка. Заключалась она в том, чтобы легкой тяпкой от протекавшего рядом арыка провести ручеек на каждую грядку. Меня это очень забавляло, когда тонкую живительную влагу жадно впитывала умаявшаяся от солнцепека земля. Я видел, что буквально за несколько дней меняется огород, начинает зеленеть, цвести, и, кажется, начинал понимать бабушкино: «Земля-кормилица помогла».


       В конце августа в последний день пребывания в «Саду Победе» я не пошел с бабушкой на огород. Утром должны были приехать за нами с братом родители, и мы собирались к поездке. Но ближе к вечеру я все же решил сбегать на огород, проститься с ним до следующего года. Там я сразу увидел бабушку. Она ничком лежала на земле, руки широко раскинуты, как будто обнимают рыхлую серо-черную грядку. Только вчера мы вместе вскопали ее под озимый чеснок. Сначала я испугался, хотел звать на помощь, но в вечерней тиши расслышал бабушкин шепот.     Я стоял, не зная, что делать, но все же подошел и присел возле нее.
 
      – Ложись-ка рядом, -- вдруг прошептала бабушка.

       Мне не хотелось, но я подчинился, лег так же, как бабушка, раскинув руки и щекой прижавшись к земле.
 
      – Слышишь? – спросила бабушка.       Сначала я ничего не слышал, мне было не по себе, даже немного страшно, но вдруг земля… нет, она не говорила. Она пела! Откуда-то из глубины до моего слуха поднялись мелодия и голос, тихий и заунывный мотив, который время от времени прерывался. В одну из таких пауз я открыл глаза и увидел, что бабушка отвечает земле. Мы лежали лицом к лицу, но и ее слов я разобрать не мог, доносились только влажные цокающие звуки, когда ее язык касался нёба. Но стоило сомкнуться бабушкиным губам, как песня возобновлялась. Я уже не пытался вслушиваться в мотив, а просто наблюдал за тем, как бабушка разговаривает с землей.
 
     Кончилось все довольно быстро и даже обыденно. Бабушка слегка улыбнулась, как в конце приятного разговора, и поднялась на ноги. Я тоже. Бабушка оглядела меня и стала отряхивать от налипших комьев земли. Как ни странно, на ней не было ни крупинки почвы, поднялась она совершенно чистой.
 
     – Что это? – спросил я ошарашенно.

       – С землей говорить нужно, – ответила бабушка. – Не все умеют. Вот ты услышал, а другой – нет. Говори. А еще лучше – слушай! Тогда земля тебе помогать станет. Только это секрет большой. Просто так не болтай, а то осерчает.

       Больше я с землей не разговаривал, но узнать ее лучше хотел, даже поступал на геологический факультет, но «завалил» непонятную мне до сих пор математику. Но, став журналистом, много раз писал о тех людях, которые слышали голос земли. Агрономы голос -- лугов и пашни, геологи – голос загадочных недр.