Плоды безвременной кончины. Глава 44

Плоды безвременной кончины. Глава 44

Андрей Меньщиков


XLIV.

Великая княгиня и правительница Руси Елена Васильевна Глинская с некоторых пор стала необычайно задумчива, угрюма и раздражительна. В эти темные дни на неё практически невозможно было угодить даже самому близкому человеку — всесильному фавориту, князю Ивану Федоровичу Овчине-Телепневу-Оболенскому. Елена откровенно скучала посреди роскоши кремлевских палат и совершенно не знала, чем разогнать подступившую к сердцу удушающую тоску. Редкие прежде пышные поездки по подмосковным городам и монастырям больше не приносили ей никакого развлечения и покоя. Правительница попросту пресытилась своей безграничной властью; ей до смерти надоело непрестанно повелевать, судить и карать. В её гордой душе произошел какой-то странный, никому вокруг не понятный, глубокий перелом.

Именно в это смутное время кто-то из верных слуг осторожно шепнул Елене, что далеко за Москвой-рекой, у самого края густого, векового леса, в уединении живет старая ворожея, которая удивительно хорошо и верно открывает прошедшую и будущую жизнь всякого человека. У истомившейся правительницы мгновенно явилось страстное, непреодолимое желание тайно побывать у этой загадочной женщины. Желая сохранить полную тайну, Елена Васильевна нарядилась в самое простое, неприметное крестьянское платье, набросила на голову темный платок и, взяв с собою лишь одну приближенную, преданную боярыню, поздним вечером под покровом темноты отправилась к ведунье.

В округе эту старую ворожею испуганно прозывали Сычихой. То была дряхлая, исхудавшая, костлявая старушонка со страшными седыми, низко нависшими над глазами бровями. От глубокой старости и хвори её седая голова беспрестанно и ритмично покачивалась. Одинокая бревенчатая избенка, в которой коротала свои дни ведьма, была точно такой же ветхой, черной и полуразвалившейся, как и сама Сычиха.

— Зачем пожаловала в мой дом, царица? — неожиданно сурово, без всякого поклона спросила старуха у вошедшей Елены, пристально и насквозь всматриваясь в неё своими потускневшими, неживыми глазами.

— О судьбе своей... О будущем своем хочу узнать, — тихо, со внезапным смущением ответила гордая правительница, озираясь в нищей избушке.

— Поздно... Ох, слишком поздно ты хватилась о своей судьбине гадать, девка! — зловеще зашамкала беззубым ртом старуха, качая головой.

— Почему же поздно, старуха? — вздрогнула Елена, и сердце её сжалось от дурного предчувствия. — Говори, что видишь!

— Что знаю, то тебе открыто и говорю, скрывать не стану. О совсем другом тебе ныне надо думать, великая княгиня... О со-о-всем другом!

— Да о чём же другом?! Не крути мне вожжи! — воскликнула Глинская, начиная раздражаться.

— А вот сейчас ты сама всё своими глазами увидишь!

Сычиха, кряхтя, подошла к кадушке и налила в глубокую деревянную миску чистой, свежей колодезной воды. Поставив миску на стол под лучину, старуха согнулась в три погибели и принялась очень долго, монотонно шептать над ней тайные заговоры, после чего стала пристально, не мигая, вглядываться в темную водную гладь.

— Ох, худо... Худо дело, голубушка! Чернота кругом! — качая трясущейся головой, испуганно промолвила колдунья.

— Ты нарочно пугаешь меня, старая ведьма! — выкрикнула Елена, бледнея, а сопровождавшая её боярыня в ужасе перекрестилась.

— Да что мне за прок тебя пугать, великая государыня? Мне твоё злато ни к чему. Коли не веришь моему слову — так сама подойди да посмотри, что на роду тебе написано!

Робко, едва переставляя онемевшие ноги, Елена Васильевна подошла к деревянной миске и затаив дыхание стала пристально смотреть в воду.

— Ничего... Ничего я там не вижу, кроме своего отражения, — чуть слышно прошептал она.

— А вот я вижу отчетливо... — зловещим шепотом протянула Сычиха, наклоняясь к самой воде. — Вижу я, девка, новый, чисто тесаный дубовый гроб... Гроб тот богато прикрыт золотым царским покровом, а в самом гробу...

Старуха внезапно осеклась и не договорила, застыв на месте.

— Кто?! Кто лежит в том гробу?! Сказывай мне немедля, старуха! — в настоящем исступлении, сорвавшись на страшный, не свой голос, закричала Елена, хватая ведьму за сухие плечи.

— Ты сама там лежишь, великая княгиня! Твой это гроб... — выдохнула Сычиха.

— Врёшь! Врёшь ты всё, старая карга, безбожно врёшь! — в безумном ужасе отпрянула от стола Глинская, тяжело дыша. — Да я за такие речи тебя на костре сжечь, проклятая, велю! Пепел по ветру пущу! Пойдём... Пойдём скорее отсюда, боярыня, прочь из этого проклятого, бесовского места! Мне страшно... Мне до смерти страшно здесь!.. — без связности проговорила Елена, дрожа всем своим телом, точно в лихорадке.

Мрачной, чернее самой грозовой тучи, и глубоко печальной вернулась в ту ночь правительница Руси в свой роскошный великокняжеский терем в Кремле.

С этого самого злополучного дня страшная перемена с Еленой Васильевной сделалась еще более резкой и пугающей для окружающих. Ближние бояре, слуги и мамки буквально ломали себе головы, тщетно пытаясь разузнать истинную причину такой внезапной сухости и тоски государыни, но никто во дворце так и не мог добиться от неё правды. А между тем невидимый враг уже готовил чашу с отравой.

Настало роковое, вошедшее в историю 3 апреля 1538 года.

Великая княгиня Елена Глинская проснулась в этот весенний день гораздо раньше своего обыкновенного часа. С самой первой минуты она почувствовала себя очень плохо — ей сильно нездоровилось, тело ломило, а к горлу подступала тошнота. Словно предчувствуя скорый исход, Елена слабым голосом приказала немедленно привести в свои покои маленьких сыновей — восьмилетнего Иоанна, будущего первого Грозного царя Руси, и совсем маленького Юрия.

Очень долго, со слезами на глазах несчастная мать ласкала, обнимала и целовала своих ни в чём не повинных детей, словно прощаясь с ними навеки. Затем она перекрестила мальчиков и, обращаясь к надзирательнице старшего сына Иоанна — верной боярыне Аграфене Челядиновой, тихо, но твердо сказала:

— Гляди у меня, Аграфена... Береги его пуще собственного глаза, денно и нощно береги, не отходи ни на шаг! Ванюша мой — отныне надежда и опора всей великой Руси...

— Будь совершенно спокойна и не кручинься, матушка великая княгиня! — почтительно поклонилась Челядинова, прижимая руку к груди. — Сберегу царевича.

— Тебе недужится, мама? Что с тобой? — маленькими ручонками обнимая мать за шею, с детской нежностью и тревогой спросил чуткий Иоанн.

— Нет, Ванюша, нет, что ты, мой хороший... Я... я совсем здорова, не бойся.

— Какая же ты здорова, мама! Посмотри на себя — ты ведь бледная ровно полотно в сундуке!

— Это просто... Просто голова у меня с утра немножко болит, сынок... Ничего, пройдёт... Ступайте скорее к себе в палаты и играйте спокойно, милые мои детки.

Боярыня Челядинова бережно взяла царевичей за руки и увела детей прочь из опочивальни.

«Да, да, правы будут потом летописцы... Только они двое, мои чистые детки, искренне и любят меня на этом свете, — оставшись в полном одиночестве, горько раздумывала угасающая Елена, глядя на закрывшуюся дверь. — А для всех остальных в этой холодной Москве я была, есть и навеки останусь чужой... Чужестранкой пришлой! Суровый русский народ так и не смог полюбить меня, как пришлую литовку. Ни в ком из бояр я за эти пять лет чистой любви и преданности не повидала, кругом лишь волки алчные да лесть фальшивая... Сегодня ночью еще эти страшные сны снились: покойный муж мой, великий князь Василий Иванович, и дядя мой родной Михаил Глинский, в крови весь... Они оба мне руками из темноты манили, к себе в могилу звали, крест показывали. Неужто и впрямь умирать мне пришла пора в самом расцвете сил?! Ох, как же тяжело мне... Как грудь давит, дышать нечем, душит что-то изнутри!.. Видно, лютая смерть уж стоит у моего изголовья и ждет своего часа. Ну что ж? Смерть сама по себе мне не страшна, я перед ней не дрогну! Я успела кое-что великое сделать на своем веку за эти короткие пять лет моего бурного правления. Сам гордый король польский Сигизмунд склонил передо мною свою кичливую голову и теперь слезно просит Москву о мире! Вечные враги ливонцы и воинственные шведы полностью смирились перед нашей силой и больше нам войной не угрожают. Даже могущественный германский император просит у меня помощи против турок! Всё это — великое дело моих рук, моей воли! Да, меня на площадях упрекают в излишней жестокости против родных братьев покойного мужа, кричат об их смертях в застенках... Но ведь мне просто необходимо, надобно было быть жестокой и твердой, чтобы удержать эту шаткую власть и укрепить престол за моим маленьким сыном Иоанном! Иначе бы волки-бояре разорвали страну на части! Народ мне — вовсе не судья... Судить мою душу будет один лишь Грозный Господь на небесах! Ему одному я без страха дам ответ во всех моих земных грехах...»

Елена Васильевна мысленно, в последний раз окинула взором всю свою яркую, бурную и короткую жизнь. Чувствуя теперь стремительное, леденящее приближение неминуемой смерти от разливающегося по венам боярского яда, она до последнего вздоха отчаянно оправдывала свои поступки в собственных глазах и перед своей измученной совестью.

— Матушка-государыня, ты бы хоть прилегла на подушки... Совсем нездоровится тебе, лица на тебе нет? — тихо, на цыпочках вступая в тихую горницу, участливо и со страхом сказала любимая, ближняя её боярыня.

— Да, да... Ты права, девка, недужится мне сильно, — едва ворочая посиневшими губами, прошептала Елена. — Голова кружится без конца... И грудь... Грудь страшно давит, вздохнуть не могу...

— Немца-лекаря из Немецкой слободы приказала бы сейчас же позвать, государыня?! Он мигом капли принесет!

— Не надо... Никого не зови... И так всё скоро пройдёт, я просто прилягу сама...

— Приляг, матушка, приляг, отдохни, — заботливо зашептала боярыня.

Она помогла правительнице Руси опустить голову на шелковые подушки; затем укрыла её тяжелым бархатным одеялом, богато обложенным пушистым горностаевым мехом, и тихо, стараясь не шуметь полами платья, вышла из спального покоя наружу.

Спустя всего часа два, ведомая недобрым предчувствием, боярыня снова осторожно вошла в опочивальню правительницы. Приблизившись к постели, она вгляделась в застывшее лицо Глинской и в ту же секунду с диким криком отшатнулась назад в страшном, леденящем испуге. Великая княгиня Елена Васильевна была совершенно мертва. Её тело успело остыть.

Так внезапно, в самом цветущих лет и девичьей красоты, окончила свои дни тридцатилетняя правительница огромного государства. Знаменитый современник тех страшных событий, имперский барон Сигизмунд Герберштейн, в своих исторических записках о Московии впоследствии совершенно утвердительно и прямо писал, что молодую Елену Глинскую подло отравили медленно действующим ядом её политические противники — бояре Шуйские.

Впрочем, даже до настоящего времени в исторической науке так окончательно и не выяснено до конца, какой именно смертью окончила свои дни Елена: отравили ли её враги, или она в отчаянии сама наложила на себя руки, приняв отраву, или же, наконец, её измученный организм просто скоропостижно скончался от внезапной хвори. В официальных летописях тех лет не сохранилось вообще ни одного упоминания о какой бы то ни было предварительной болезни правительницы. Скончалась она стремительно 3 апреля 1538 года, во втором часу дня. И, что более всего странно, подозрительно и пугающе, испуганные бояре похоронили её тело в тот же самый день, к вечеру, в подвалах Вознесенского девичьего монастыря в Кремле, словно пытаясь поскорее скрыть следы страшного преступления.

Это внезапное известие о смерти грозной правительницы было встречено в столице удивительно холодно и равнодушно. По свидетельству историков, «бояре и простой народ не изъявили на площадях, кажется, даже притворной горести» — слишком свежа была память о казненных князьях. Только её маленькие, осиротевшие сыновья Иоанн и Юрий горько, безутешно оплакивали свою любимую мать. Да еще всесильный князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский, потеряв единственную опору, пребывал в самом настоящем, безумном отчаянии, катаясь по полу от горя.

С этой внезапной кончиной Елены Васильевны навсегда кончились и все его счастливые, могущественные дни при дворе. Прошло всего лишь несколько дней после спешных похорон Глинской, как его злейший и непримиримый враг — всесильный теперь князь Василий Васильевич Шуйский, взяв в свои руки бразды правления думой, отдал суровый приказ. Стража ворвалась в хоромы, Овчина был жестоко схвачен, закован в тяжелые железные цепи и брошен в подвал на голодную смерть вместе со своей сестрой, боярыней Аграфеной Челядиновой.

Кремлевский маховик расправы, запущенный князьями Шуйскими, не обращал никакого внимания ни на детские горькие слезы, ни на отчаянные вопли державного, но совершенно беззащитного в те дни отрока — малолетнего великого князя Иоанна. Ребенок всей душой горячо любил Ивана Оболенского и его сестру Аграфену, был к ним безгранично привязан и до последнего умолял бояр о пощаде.

Но правого суда и честного следствия несчастный фаворит так и не дождался. Князя Телепнева-Оболенского новые правители заживо, люто уморили голодом в сыром кремлевском подвале — точно так же, как в свое время сама покойная правительница Елена и он сам уморили в застенках удельных князей Андрея Старицкого, Юрия Дмитровского и собственного дядю государыни, Михаила Глинского. Но, как издавна повелось на Руси, одно страшное злодейство никогда не оправдывает другого. Все летописцы сурово осуждают эту поспешную личную месть Шуйских, внушенную грызущей завистью к бывшему первейшему любимцу Елены Глинской, который к тому же дерзко хотел стать и единственным любимцем её подрастающего сына. А между тем Телепнев действительно имел ум, проявлял великую государственную деятельность и благородное, высокое честолюбие; он никогда не боялся оставлять мягкие дворцовые покои ради тяжелой войны и, даже будучи недоволен властью, всегда искренне хотел великой славы, которую дают человеку ратные дела, а не слепая милость государей.

Его родную сестру, верную боярыню Аграфену Челядинову, Шуйские с позором сослали в суровый, затерянный на севере Каргополь и там насильно постригли в монахини, навсегда отлучив от царского двора.

Первым и безраздельным человеком в осиротевшем государстве стал честолюбивый князь Василий Васильевич Шуйский. Шуйские быстро стали могучими, самовластными правителями Руси, подмяв под себя законы. Василий Шуйский, будучи уже глубоко старым вдовцом, спешно женился на юной Анастасии — дочери Петра, крещеного царевича казанского, дабы этим родством окончательно утвердить себя и свой род на вышней, недосягаемой степени русского трона.

Однако позорное владычество старого Василия Шуйского продолжалось всего шесть коротких месяцев. Он скончался совершенно внезапно посреди пира, дав своею неожиданною и странной смертью повод к самым мрачным догадкам, слухам об отравлении и зловещим заключениям в народе. Сразу после смерти Василия полновластным, верховным правителем Руси стал его жестокий брат, князь Иван Шуйский. Этот правитель повелевал в думе, как истинный деспот, а в царском дворце распоряжался, как полноправный хозяин, и величался пред другими боярами до крайнего, наглого нахальства.

Тяжёлое, злое и полное слез время настало тогда на многострадальной Руси. Государь Иоанн Васильевич был еще слишком малолетен и слаб, а дорвавшиеся до казны бояре беззастенчиво своевольничали. Клевреты и слуги Шуйских, почуяв безнаказанность, грабили без всякого милосердия во всех областях, где давались им зажиточные места или должности государственные. Но великий князь Иван Васильевич подрос и положил предел своеволию бояр. Юный государь твердою рукою взялся за кормило правления.

Прошло 14 лет со смерти правительницы Елены. Престол московский великокняжеский занимал ее сын Иван Васильевич, самодержавный государь всея Руси. Молодой государь с многочисленным воинством был теперь под Казанью. Не выдержали татары мужества и храбрости русских воинов. Пали стены города Казани от твердых мечей и бердышей храбрецов русских. Казань покорена. Русские торжествуют: многолетняя война окончена; русский стяг развевался на высокой казанской башне.

Наш старый знакомый, Борис Дятлов, теперь уже воевода, храбро сражался со своей дружиною под стенами Казани и чуть не первым вошел в побежденный город.
Обходя поле сражения, Дятлов остановил свое внимание на одном раненом; черты его лица показались ему знакомыми; воин стонал от страшной смертельной раны, которая зияла у него на груди. Дятлов кликнул своих воинов и велел осторожно перенести раненого в русскую ставку; там обмыли ему руку и перевязали ее. Боль немного утихла, и раненый стал спокойнее. Дятлов не отходил от него.

— Спасибо, Борис Васильевич, спасибо, добрый воевода, — с чувством проговорил раненый, беря за руку Дятлова.

— Ты меня знаешь? — спросил у него Дятлов.

— Да, я, боярин, знаю тебя. Ты вот только меня забыл!

— Мне лицо твое знакомо, только никак не припомню, где я тебя видел.

— Немудрено позабыть: ведь больше десятка лет с тобой не видались. Ну, а как живет боярыня, жена твоя?

— Как, ты и жену мою знаешь? — удивился Дятлов.

— Знаю, видал...

— Но кто же ты, скажи...

— Забыл ты, боярин, Стрелу!

— Неужто это ты? — обрадовался Борис.

— Вот где, Борис Васильевич, суждено встретиться.

— Но ведь ты был...

— Атаманом разбойников... Давным-давно, боярин, оставил я это постыдное ремесло. По святым обителям ходил, замаливал свои грехи... А как услыхал, что царь-батюшка собирает воинство против татар под Казань — ну, я и пошел и своею кровью искупил свои грехи. Теперь Господь меня простит, простит.

Продолжительный разговор утомил раненого... Он опять заметался и застонал от мучительной боли; он впал в беспамятство.

За несколько минут до смерти Стрела пришел в себя, позвал священника, который и приготовил умирающего к загробной жизни. Воевода Дятлов закрыл дрожащими руками глаза умершего своего друга и, припав к его холодному трупу, тихо плакал. Старичок-священник стал служить панихиду по новопреставленном воине Михаиле.