Глава 27. Рави-таная, дочь Солнца

 

Как сейчас она передо мной, Рави-Таная.

***

Рави-таная прищурилась, улыбнулась и оттолкнулась ногами от земли. Старая советская качель скрипнула и взмыла ввысь.
— Мое имя — Рави-таная!  —  звонко рассмеялась она.
Моя темноволосая диди улыбалась  раскосыми черными глазами,   а солнечный  луч  вдруг выхватил ее лицо  из вечерней тени и позолотил широкие монгольские скулы. Тонкие кисти рук сжимали железные прутья. Тугая коса змеилась на плече. 

 — Как красиво, — удивилась я, — а что значит твое имя?

 —  Я — дочь Солнца, — не прекращая улыбаться, ответила она. — Только не танАя, а танаЯ!  —  произнесла она с ударением на последнем слоге, — а то знаешь, я как-то представилась одному индусу, что я Рави-ТанАя, так он залился хохотом, потому что Рави-танАя  в переводе с санскрита это не дочь, а сын Солнца.  А сын Солнца это Ямарадж, царь мира мертвых. А вот танаЯ это дочь Солнца, река Ямуна или Калинди…
—«Калинди» тоже значит «дочь солнца»? Значит, ты — это я?  — пошутила я.
— А я  —  это ты, — обрадовалась Рави-таная, — Гурудев дал нам вайшнавские имена с одинаковым значением,  потому что мы обе связаны с Ямуной деви».
— У меня была еще одна дочка, Йога-майа, сестра Рави-танаи, но она умерла, — вступила в разговор Радха-севика, седая грузная мама Рави-танаи, и лицо ее стало состаренной копией лица дочери, —  Ох, какая резвая она была, она и заботилась о нас обеих. Не по годам взрослая и очень ответственная. Наша звездочка...
— Мы тогда с сестрой часто ругались, — вставила Рави-таная, — она говорила «я дочка Гурудева», а я говорила «Нет, я»! Гурудев заметил это, позвал нас обеих к себе и сказал: «Только одна из вас может быть моей дочерью. Вы между собой решите, которая.» И тогда сестра смутилась и сказала мне «ну ладно, так  и быть, ты будь его дочкой», а я ответила «нет, лучше ты»…И Гурудев засмеялся: «Всегда любите и поддерживайте друг друга».
— У нее обнаружили опухоль мозга, — пояснила Радха-севика, — Перед этим Йога-майа была на даршане Гурудева, и он произнес странную фразу: «Я вижу тебя во Вриндаване». Прошло совсем немного времени, и она умерла. В момент смерти у нее на лице застыла улыбка. Врачи потом говорили, что никогда еще не видели  покойников, улыбающихся такой благостной улыбкой.
Радха-севика ушла. Рави-таная все раскачивалась на качелях, а я смотрела, как за ее спиной садится огненное солнце. На станции метро «Свиблово» давно наступила осень и желтые листья тополей, кружась, опадали с деревьев. Мы гуляли во дворе московской панельки, наблюдая, как природа прощается с жизнью, и ядовитым соком наливаются  осенние цветы и травы.
— Тебе ведь тоже нравятся лекции Према-прайоджана? Ты же любишь раса-катху, Калинди? —  спросила Рави-таная.
Я закивала. Он в те времена был одиозной фигурой,  «павший саньяси», Аранья махарадж, обаятельный рыжий ирландец, женившийся на одесситке Сварналате. Почти весь наш гаудиа-матх ополчился на него за эту женитьбу, жестоко его ненавидя и проклиная за то, что он не выдержал бремени целибата, отказался от возложенных на себя обязательств и предал Гурудева. Одно лишь осталось в нем неизменным: он давал прекрасную, гипнотическую раса-катху, из-за которой в него влюблялись  женщины и девчонки, а то и бабушки. Да и мужчины влюблялись, чего уж. Никого не оставляла равнодушным история  любви Радхи и Кришны, и Прем каждый раз оживлял ее волшебной катхой для своих слушателей.
— Он украл мое сердце. Он мой духовный муж, —  серьезно посмотрев  мне в глаза, сообщила Рави-таная и,  оттолкнувшись носками от земли, снова взмыла в воздух.
Качель жалостливо заскрипела, а я осталась стоять в недоумении, наблюдая, как Рави-таная болтается вправо-влево на старом советском железе.
— Нет ничего важнее бхакти, запомни, Калинди. Только бхакти имеет в этом мире истинную ценность. Поэтому все остальное не важно. Когда я поняла это, я бросила свою учебу на математическом факультете.
— Зачем?
— Я поняла, что мне это больше не нужно.
— И чем ты сейчас занимаешься? Ведь нужно как-то поддерживать свое существование…
— Мы с мамой каждый день печем пирожки и продаем их на базаре.
Я смотрела на нее, не двигаясь. Во мне как будто что-то упало на дно. Рави-таная рассмеялась, взяла меня за руку и сказала:
—Ты хорошая, Калинди, ты как моя сестренка.
 

***
 

Перед моей поездкой в Индию мы вместе жили на квартире Тапта=канчаны в Москве и ночевали на полу, расстелив рядом свои спальные мешки. Дома у Тапта=канчаны тоже была осень. Пронзительная осень звенела в синем небе, золотыми листьями осыпалась за окнами и скользила по советским узорчатым обоям солнечными зайчиками. Старый хрусталь поблескивал за стеклом шифоньера. Меж бокалами и вазами  Тапта-канчаны соседствовали православные иконы и изображения Кришны. В трехлитровой банке на подоконнике в янтарной жидкости прел и настаивался целительный гриб. Запах индийских благовоний и специй горько пропитывал все вокруг.
Тапта-канчана была радушной пенсионеркой в старых очках  на сухощавом маленьком лице и седеющей гулькой на затылке. Эти очки в толстой оправе делали ее глаза огромными, а взгляд проникновенным. На кришнаитские посиделки она носила белые блузы  из девяностых, с кружевными воротниками,  и длинную плиссированную юбку, чем  напоминала мне не то учительницу музыки в провинциальной школе, не то постоянную прихожанку РПЦ. Была в ней какая-то нерастраченная грустная нежность, которую она изливала то на взрослого сына, то на Кришну с Гурудевом. Она часто пускала кришнаитов перекантоваться у себя дома. Кто оставался у нее на постоянку, платил ей небольшую плату. Например, на полу у нее также жила Ананга-манжари. Каждую ночь двадцатипятилетняя Ананга аккуратно расстилала свой спальник на старом бордовом ковре зала, а каждое утро красила ресницы, закалывала светло=русые волосы в «улитку» на затылке, цепляла позолоченные кольца в уши и отправлялась на работу в банк. За стеной жил Леша, сын Таптата-канчаны, добродушный долговязый дылда со всклоченными немытыми волосами. Он почти всегда  носил  клетчатую рубашку и  очки с такими же толстыми линзами, как мать. Комната его напоминала пещеру, неровные своды которой были возведены из стопок старых газет и книг, транзисторов и каркасов от допотопных советских телевизоров.
Недавно вьехала к Тапта-канчане давняя подруга, Дамаянти, бабушка-божий одуванчик  седыми кудрями короткой стрижки. Не одна, а с урной, в которой она хранила прах своего покойного сына. Дамаянти везла прах в Индию, развеять над рекой Ямуной.
Мы часто все вместе сидели за кухонным столом, заставленным банками с вареньем, солениями, сахарницей, солонкой, салфетками, допотопной пластмассовой хлебницей, и Дамаянти звенела колокольчиком, предлагая Кришне прасад. Радха-севика разливала вишневый компот из трехлитровой банки по стаканам.
— Ей очень нужна сестра, — Радха-севика кивнула в сторону Рави-танаи, — ой как нужна сестренка… А знаешь, что? После Карттикка-враты приезжай жить к нам в Стерлитамак! Будешь ей вместо сестры! У нас городок спокойный, чистый, тебе там понравится…
Упс.
Я с глазами рожающего ежика промямлила что-то вежливое и продолжила пить  рубиновый, сияющий на солнце компот.
 
 
***

 
В последнее время я часто задумываюсь, что определяет наш жизненный выбор... Мне кажется, за формально вменяемыми и логичными причинами скрыта иногда совершенно иррациональная  мотивация. На внешнем плане все может выглядеть как стечение обстоятельств, которое формирует выбор. Но истинные причины, возможно, гораздо глубже и страннее… Как же я докатилась до жизни такой... как, например, меня угораздило стать кришнаиткой? Конечно, в моем случае это было стечение обстоятельств, попробованный в лет двенадцать прасад и спетая в двадцать два года махаматра. Но может, эта ретроспектива катится в еще более глухую даль, где мне шесть, я живу в Улан-Баторе, в Монголии. И мне снится сон. Я сижу на лавочке на горе и смотрю в даль. И там простирается залитая солнечным светом панорама, золотой город в золотых горах. А рядом со мной сидит некто, у него нет ни головы, ни ног, ни рук, ни тела, потому что это свет, и он сияет как Солнце. Я интуитивно ощущаю только, что это скорее мужчина, что ему бесконечно много лет и что он мудр, и что он добр ко мне как отец. И он мне говорит: «Твои папа и мама — не твои родители. Ты не из их мира. Вот твой настоящий мир.»
И глядя перед собой,  я вижу эти залитые солнечным светом горы,  и далекий золотой город в горах.
«Здесь твой настоящий дом. И ты умеешь летать,  ты умеешь читать мысли…"
Из того, что он говорил, я многого уже не помню. Я проснулась и задвинула эту телегу маме, я сказала ей: «Зачем ты мне врешь, ведь ты не моя мать..?» Мама в слезы...
Опущу подробности, как я пыталась в буквальном смысле вылететь из подъезда и прочесть Наташкины мысли. Короче, надо мной еще долго дома ржали. А я, насупившись, рисовала солнышко...У меня было ощущение тогда, что это не сон, что этот разговор был наяву. Я очень долго пыталась снова так заснуть, чтобы сон повторился. Но никак. И я все время ждала, что за мной придут. Я думаю, вот именно это невнятное томное ожидание заставляло меня слоняться то по православным церквям, то по сектам. И ловить мимолетное ощущение другой реальности, которое чаще всего открывалось у меня через духовную музыку.
С тех пор, как я узнала что Калинди это Рави-таная, дочь солнца, я не могла найти себе места, вспоминая  как Гуру мой, указывая на меня пальцем, почему-то засмеялся и сказал «А твое имя — Калинди». Это все, конечно, было бы крайне забавно, если бы не разрывало мне сердце. Потому что нет ничего страшнее, чем жить не свою жизнь, чем все время искать себя и никогда не находить. Потом мне снился мне город в скале. Я  иду по улице, прохожу под каменной аркой. Жители похожи на монгол или тибетцев. И словно я в этот город вернулась, потому что все мне там знакомо. Справа каменный высокий дом, я открываю дверь, захожу внутрь. И передо мной золотой дедушка, смотрит на меня и смеется: «А, ты опять пришла?» И cон оборвался. Я ненавижу себе за бессилие что-либо изменить в своей судьбе, за инерцию моей жизни, за повторяющиеся бессмысленные движения. И самое большое, чего мне хочется — выпрыгнуть из этой жизни, как тогда, в детстве, из подьезда, и полететь. Но когда я говорю об этом в ближнем кругу, мне отвечают, что глупо доверяться снам. «Ну и что, у меня тоже была мечта, я знаю, она не исполнится, но я же как-то живу. И все так живут...» А я не хочу так. А я хочу в солнечный свет. 
 

***
 

Когда все звезды сошлись, когда Сурешик, хозяин туристической компании «Вамана» организовал нам индийские визы («Сурешик, дружочек, ты уж постарайся, помоги нам, нам очень надо в Индию на Карттику», — причитала Радха-севика), мы все вместе, Включая Радха-севику, Рави-танаю и Дамаянти с урной, оказались во Враджа-мандале.
Дамаянти как-то сразу затерялась среди паломников. А вот Рави-таная  и Радха-севика какое-то время жили со мной хоть и в разных комнатах, но в общей дхармошале Вриндавана. Дхармошала эта была трехэтажным строением с внутренним каменным двором-колодцем. Двери ее комнат выходили в лоджию, которая опоясывала ее по всему внутреннему периметру. Из этой дхармошалы мы, преследуемые обезьянами, каждое утро отправлялись на леции Гурудева и парикрамы по святым местам.
Одним солнечным днем нас позвали на даршан, который Гурудев давал русской группе паломников.
— Гурудев, дайте благословения на проповедь —  выкрикнули из толпы, и  Гурудев добродушно улыбаясь, протянул благословляющую ладонь.
— Гурудев, дайте благословление на распространение «Пищи для жизни» — и тонкая золотистая кисть руки взметнулась вновь.
—  Гурудев, тут вот некоторые говорят, что Прем-прайоджан пришел из духовного мира…
— Как они могут знать, откуда он пришел? Он пришел не из духовного мира. Я знаю, откуда он пришел, — засмеялся он, и его слова утонули в ликовании толпы.
— Гурудев, вы говорили, что истинный ученик всегда следует своему Гуру, — сквозь шум раздался тонкий голос Рави-танаи, и рядом синхронно по-английски забубнил Параджанья, — Я  очень привязана к Прему-прайоджану…
Звонкий голосок Рави-танаи утонул в мужских выкриках на русском и английском:
— Он падший!
— Гурудев, скажите ей, что она должна оставить его немедленно!
— Я могу дать тебе все, — прорвался сквозь выкрики голос Гурудева.
— Но я не могу оставить его, — снова раздался тонкий голос Рави-Танаи.
— Тогда уходи! Быстро! —  ответил он, озираясь по сторонам.
— Убирайся! — перевел Парджанья. 
Одобрительный гул и хохот заполнили комнату. Желающие получить даршан протискивались вперед. Одна женщина подарила Гурудеву золотую закладку для книг. Кто-то протянул в качестве пожертвования бумажные деньги.
Рави-таная вышла из комнаты, и я последовала за ней. В глазах у нее стояли слезы.
—Давай сходи к нему еще раз, и ты поговоришь с ним наедине, — бросилась я к ней.
— Нет, Калинди, я не хочу…
Все происходящее тогда показалось мне   жестоким… даже если она и влюблена в него, в бывшего саньяси, а теперь женатого человека.
— Он просто талантливый, но самовлюбленный мальчишка, — в раздражении отрезала Айс, когда я спросила ее про раса-катху Према. Потом она пристально посмотрела мне в глаза и сказала:
— Почему ты так привязана к нему?
Я, должно быть,  состроила недоуменную гримасску, когда ответила, что я даже лично его не знаю, разве что видела по скайпу. Но моя знакомая серьезно залипла, и меня озадачило, что раса-катха имеет такую силу.
Вся это ситуация с опальным бывшим монахом выглядела страннее некуда, если посмотреть на нее из сегодняшнего дня, но тогда  тяжелое послевкусие от даршана было в раз сметено  громогласными киртанами шафрановых брахмачари, острой местной едой и яркими сари индусок. Все искрилось, переливалось разноцветными красками, по воздуху тянулись незнакомые запахи и звучала чужая речь. Перед глазами плыли все новые башни храмов и прохладные розовые кунды, наполненные ярко-зеленой водой —  Рави-Таная потерялась в пестрой толпе паломников, исчезла из поля моего зрения. Потерялась среди новых знакомств — новые люди из разных стран, разных рас, говорящие на разных языках, чьи имена я не успевала запоминать, улыбались мне, обнимали меня…
Только через несколько дней я  встретила  Рави-танаю и Радха-севику снова.
Я  с подачи Деваки лепила чапати на кухне, которую развел Прабхуджи справа от храмового комплекса Гиридхари-матха.
— Позволите присесть, или мы недостойны сидеть радом с вами? — саркастично спросила Радха-севика.
— Конечно, садитесь, —  я   постелила свой чадр на каменную лавку. Что значит ваш тон?
Рассмотрев изумление на моем лице, Радха-севика вздохнула и сказала:
— Я подумала, ты тоже, но ты нет, ты хорошая.
— Что происходит? —  занервничала я.
— Нас здесь травят. После того даршана, когда Рави-таная задала Гурудеву свой вопрос про Према-Прайоджана, к нам стали подходить люди. Они говорили: «Убирайтесь отсюда! Вам тут не место! Разве вы не слышали? Гурудев не хочет вас больше видеть! Гурудев хочет, чтобы вы уехали.»
Я осела на камень от какой-то холодной липкой жути, прокатившейся по моей спине.
— Кто?
И она стала называть имена милых и приятных людей.
— Мне кажется, Гурудев имел в виду совсем не это. Я думаю, вам надо еще раз прийти к нему на личный даршан без свидетелей.
— Нет, Калинди, — ответила Рави-Таная, — это не имеет смысла… И мы сейчас идем на Лой-базар. Я хочу розовое шелковое сари! Давно мечтала.
Миновав  ту часть гестхауза, где располагалась комната Гурудева, мы вместе отправились на Лой-базал за сари.
Рави-таная выбрала отличное цвета клубничного мороженного сари  в мелкий цветочек. Она надела под него белое чоли и аккуратно задрапировала себя в пахнущую новизной и мануфактурой скрипящую ткань. Нежно-розовый шелк обхватил ее бедра и грудь, заструился плавными складками за спиной. В розовом сари Рави-таная была неотразима как весна.
— Мы завтра летим домой, —  сказала она, — мы не будем ждать конца парикрамы. И ты, Калинди, не оставайся здесь, нечего тебе здесь делать.
— Но я приехала расписывать храм…
— Ну, как знаешь, — сказала Рави-Таная.
И мы расстались.
С тех пор я их никогда больше не видела. Но мои знакомые, которые наладили Прему трансляцию его катхи для русской аудитории, по моему приезду в Россию, рассказали мне, что Рави-Таная сошла с ума. Она ползала на коленях по их московской квартире, где они с матерью остановились на время, и мычала что-то невнятное. Из Москвы мать и дочь отправились в Стерлитамак.
Прему Прайоджану сообщили об этой истории. «И зачем она кинулась меня защищать?» — отреагировал он. Чтобы поддержать Рави-Танаю, он позвонил по телефону в Стерлитамак. Он что-то говорил ей в трубу, но ни Рави-Таная, ни Радха-севика не знали английского и, возможно, этот звонок для них выглядел как галлюцинация или полтергейст из прошлой жизни, которая теперь вдребезги разбита. Потом, по слухам, у Рави-танаи был молодой человек, от которого она родила ребенка.  С эти ребенком она пешком сбежала в Москву и добиралась то автостопом, то лесами… Кажется, ее отправили лечиться в больницу и следы ее затерялись…
 


***
 

—… в итоге мне рассказали, Рави-таная и Радха-севика приняли буддизм. Довольно жуткая история, и главное, я не знаю, как интерпретировать ее. Почему такое страдание свалилось им на головы? —  вздохнула я.
Деваки сидела рядом и чистила картошку.
— Мы не можем знать, Калинди, какой у Кришны был план относительно них.
— Но они, однозначно, хорошие люди, даже если и допустить, что Рави-таная просто всей своей женской сутью была влюблена в Према…
— Да все мы были в него влюблены, Калиндюшка, в Араньюшку нашего, — вздохнула Деваки, — А как Гурудев его любил! Он называл Аранью «моя флейта», потому что никто в нашей санге так не умел рассказывать раса-катху…Честно говоря, я не понимаю, что люди в ней находят. Меня вот раса-катха там эта, все эти эротические игры Радха-Кришны, совсем не привлекают…
— Да суть не в этом. Я не понимаю, почему плохие вещи происходят с хорошими людьми? Если все происходит по воле Кришны, почему он так жестоко их наказывает?
— Ну, во-первых, Калинди, мы не знаем их кармы. А во-вторых, наказание ли это? А может, Кришна решил их не наказать, а прославить? Мы же не знаем, что будет дальше!
— Мне так тяжело от этих мыслей, Деваки. Меня постоянно мучают эти мысли.
— Да я заметила уже давно. Ты когда к нам переехала с Говардхана, ты постоянно плакала и разговаривала во сне. Я пошла тогда к Прабхуджи и говорю: «Калинди все время говорит, говорит, говорит, она даже во сне разговаривает!» А он мне отвечает «Слушайте ее, иначе она сойдет с ума». А я ему говорю, мол, Прабхуджи, почему Калинди так страдает? Может, она что-то натворила в прошлой жизни? … Вот честно, Калинди, ты так страдаешь, я даже думала, что ты, может, в прошлой жизни кого-то убила… А Прабхуджи мне ответил: «Хорошая девочка. Все у нее будет хорошо.»
«О, да, — подумала я, — дочь Солнца…»