Эхо прошедшего времени

Выходные в этот раз у Полины были в начале недели. Она шла по набережной; часы показывали половину четвёртого. Она опаздывала почти на полчаса. Просто нужно взять себя в руки и выходить во время, повторяла она каждый раз. Было тепло, даже жарко, но из-за ветра Полина не решилась снять ветровку.
Вчера в магазин завезли новые книги, и она полдня с этим промаялась. Её молодая коллега, лет двадцати трёх, что-то сверяла в списке и жаловалась ещё одной, чуть постарше:
— Он мне так и не перезвонил.
— А я говорила тебе не тратить на него время, — сказала вторая.
— Два года впустую.
— Хорошо, что не десять... — Маленькая пауза. — Слушай, а где ты такую сумку купила?
Сумка страшная, подумала Полина, зато дорогая. И вздохнула. Ей казалось, что окружающее её пустозвонное мещанство дурно на неё влияет и хочет заставить мимикрировать под этих беспомощных, словно невидящих прекрасного гризеток. Разговор продолжался.
— А ты как думаешь, мне стоит написать ему самой? Всё-таки два года работы над отношениями, а с другим всё с нуля начинать... — повернулась вдруг первая к Полине.
Полина не могла привыкнуть к фамильярному «ты», хотя у них принято было такое общение. Да, тридцать семь — не семьдесят. Но почему-то от этого панибратства становилось стыдно.
— Не знаю. Тебе решать.
Какая мне разница, хотела сказать Полина, мне вообще всё равно.
— У тебя же вроде как больше опыта? Что ты делала в таких ситуациях?
— Я не была в таких ситуациях, — сказала Полина. — Любишь — напиши. Не любишь — не пиши.
— Но я потратила время!
— Ты не тратила время, — Полина внимательно посмотрела на неё. — Ты просто жила. И просто любила. А иначе для чего это всё?
— У меня есть определённые цели, которые...
— Которые он не разделял, но ты надеялась это исправить.
— Почему ты такая злая?
Полина молча развернулась и направилась в другой конец зала.
Теперь она шла по набережной и думала, что эта работа, эти коллеги отвлекают её от чего-то по-настоящему важного и значительного, занимают её мысли, заставляют раздражаться и обращать внимание на всякую ерунду.
Дверь ей открыл Адриен.
— Я думал, вы уже не придёте сегодня, — сказал он.
Полина повесила ветровку на вешалку, вымыла руки. Александр Михайлович уже сидел в гостиной и что-то записывал мелким почерком. Бывший наставник Адриена по университету, несколько старше, он часто приходил.
Слушали Верди и Моцарта. Адриен зарисовывал акварелью какие-то странные силуэты. По образованию художник, он работал куратором проектов, но в последнее время проектов у него было мало, и кураторствовать получалось плохо.
Полина рассматривала альбом с репродукциями Сомова. Такая знакомая и любимая Венеция из её снов; Венеция, в которой она никогда не была, чарующая и трагическая, нежная, полная чувственности, но одновременно и смерти... Любимые образы: «Две маски», Арлекины, Пьеро и дамы, влюблённые и не очень, заигрывающие друг с другом. Кукольность, театральность, ненастоящность, комедия эротизма, прелесть насмешки над человеческой марионеточностью. И всё это казалось Полине полной странной тоски и ощущения ненужности никому, как «эхо прошедшего времени», словно мир переставал быть вместилищем прекрасного.
Она отложила альбом на стол, поднялась и прошла в соседнюю комнату. Форточка там была приоткрыта; окно старое, деревянное, с облупившейся белой краской, само стекло в небольших разводах. Полина улыбнулась. Она не любила бытовую работу, как и Адриен. Солнечный луч проходил сквозь старые занавески, и окна казались подсвеченным, чуть пыльным хрусталём из старинного шкафа. Адриен тихо подошёл и обнял её со спины. Полина обернулась.
Обликом он как будто оставался юношей: светлые волосы чуть ниже подбородка завивались на концах, лицо бледное и тонкое, без следа щетины; высокий и стройный. В нём был жив ещё двадцатилетний восторженный художник, не успевший окончательно разочароваться.
Полина подумала, что редкие их сношения, случающиеся всё реже у него на квартире, а потому иногда кажущиеся странной грёзой, были по своей сути таким же балаганчиком, маскарадом, исполнением роли, как и его несколько принуждённое веселье, когда приходили гости, маской преувеличенно весёлого Пьеро; попыткой доказать себе, что чувственное ему не чуждо. Иногда у неё всё-таки было ощущение, что это правда, но она понимала, что не знает его. Сколько бы он ни говорил об искусстве, о любимых течениях и любимой музыке, это едва ли приближало её к полному познанию его существа.
Они вернулись в комнату. Александр Михайлович завёл разговор о молодом поэте, который заходил раз в неделю к Адриену; Полина нашла его стихи в каком-то журнале и написала своего рода приглашение. Она считала, что открыла кого-то важного, но Адриен не воспринимал его всерьёз.
— Я считаю, Саша, что эти стихи посредственны, — говорил он, когда Александр Михайлович пытался примирить его и Полину. — Разве не вы назвали его просто подражателем, когда он впервые прочитал их здесь?
— В подражании нет ничего плохого, если человек талантлив и умеет преобразовывать чужое, — спорила Полина.
Адриен равнодушно пожимал плечами.
Однажды они сидели вот так же, слушая, кажется, «Кончерто гроссо», и Адриен предложил прогуляться. Александр Михайлович отказался, решив, что лучше попишет в тишине и сварит кофе. В их отсутствие заходил молодой поэт со своей подругой; часто в эти часы Адриен был дома.
— Дети побежали осматривать свои владения, — со смехом сказал Александр Михайлович и потом передал это Полине.
А ей ведь и правда казалось во время совместных прогулок, что набережные, мосты, фонари и старые нереставрированные дома были придуманы для них — и существуют только в те секунды, когда они проходят мимо, как театральные декорации...
— Приходите завтра, Полина, — сказал Александр Михайлович. — Я буду читать новую пьесу. Будут все.
Под этим он подразумевал молодого поэта, его подругу, двух актрис из маленького театра-студии и пару бывших однокурсников Адриена, кажется, ещё более безработных, чем он (и более скромной внешности). Полина считала, что у Адриена когда-то была связь по крайней мере с одной из этих актрис, хотя её подозрения были беспочвенны, а обе актрисы обращались с ней наигранно вежливо, потому что их раздражал её статус официальной подруги.
Полинина молодость протекала в таком же театре-студии, в который она перешла из театральной академии, а туда, в свою очередь, бросив консерваторию после первого курса. Потом она бросила и театр — перспектив не было никаких. Единственной действительной приятностью студийного периода её жизни было знакомство с Адриеном, который согласился сделать за небольшой гонорар декорации к одному из проходных спектаклей, где она играла, и очень хорошо, вторую роль.
— Интересно, понравится ли вам пьеса, — продолжал Александр Михайлович.
Дальше говорили, как всегда, обо всём: о гравюрах Дюрера, «гофманиаде петербургской жизни» (и вообще всякой, в сущности, жизни), случайно найденном Адриеном странном фильме про инопланетян (казалось бы!), леонардесках и прерафаэлитах. О «Поэме» Шоссона, которую упоминал в одном из своих недавних рассказов Александр Михайлович, ссылаясь на «Песнь торжествующей любви» Тургенева (он рассказывал со смехом, как сначала чуть не опозорился из-за случайной описки: «Песнь умирающей любви», а редактор журнала её даже не заметил).
Потом негромко поставили «Бурю» Бетховена и читали стихи. Полина выбрала несколько любимых, Александр Михайлович прочёл подборку своего старинного приятеля, напечатанную буквально в начале месяца; Адриен с мрачным выражением продекламировал замысловатый верлибр, лишённый всякой поэтической тонкости, что встретило молчаливое неодобрение обоих его слушателей. Стихи читали почти каждую встречу, они летели легко; какие-то были случайными и быстро забывались, другие вспоминали по прошествии времени со словами тихого благоговения. «И царственно идёт на убыль лиловой музыки волна...»
— Я сегодня уйду пораньше, — сказала Полина. — Обещала маме зайти.
— А мы посидим, послушаем ещё часик, — сказал Александр Михайлович.
— Может быть, хотя бы чаю выпьете? — спросил Адриен. — А потом я провожу вас до метро.
Когда они уже стояли в прихожей, Адриен задержался у зеркала, чтобы поправить шарф — и вдруг произнёс:
— Почему вы никогда не были в браке?
— Может быть, потому, что вы не предлагали.
— Вы же знаете, что я...
— Некоторые вещи нет нужды повторять.
— А в каком возрасте вы потеряли невинность?
— Раньше вы о таком не спрашивали, — с усмешкой ответила Полина. — Разве это состояние души можно потерять одним действием? Мне было двадцать два.
— Мне было меньше, — сказал Адриен. — В юности я был развратен.
Это прозвучало забавно.
— Не думаю, что о вас можно мыслить в таких категориях, — проговорила Полина. — А прошлое — сон. Был это кошмар или прекрасная грёза... С вашей стороны некрасиво пробуждать во мне на пороге эти желания, вынуждая представить вас юным и распластанным после интима первокурсником.
Адриен легонько поцеловал её, а потом, предварительно прижав палец к губам, провёл рукой от колена выше и, совершив далее определённое движение, улыбнулся лёгкой нежной улыбкой:
— Вы же останетесь завтра допоздна?
Через пять минут они уже шли в сторону метро — и мысли Полины были далеко от случившейся сомовской сценки. Она посмотрела на идущего рядом спокойной, почти парящей походкой Адриена и подумала, что их собрания являются оплотом хронических одиночеств, маленьким островком посреди чуждающегося их мира.
«Дети опять убежали осматривать свои владения». Только у них не было ничего, кроме этого иллюзорного домика, в котором играла музыка и поддерживалось ощущение, что всё это кому-нибудь обязательно нужно.

21.05.2026