Зелёная тетрадь N6. 1

 Часть шестая
 Чужие правила

Серёжа забежал в комнату и крикнул: «Папа дурак!»
— Серёжа, так нельзя говорить на папу! — Воздух после фразы Регины звенел, как натянутая струна, готовая лопнуть от любого неверного движения.
— Дурак, — повторил Серёжа, — дурак.
Она опустилась на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и взяла его руки в свои. Её голос был тихим, но в нём не осталось и намёка на обычную мягкость — только ровная, непреложная ясность.
— Так делать нельзя. Никогда. — Она посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда, пока не убедилась, что слова достигли цели. — Если ты не перестанешь обзывать папу, получишь по лбу. Серёжа вырвался из её рук. Не успело с губ Серёжи сорваться очередное «дурак», как получил щелбан по лбу. Он ещё два раза обозвал отца и получал болючие щелбаны. На глазах выступили слёзы, губы дрожали.
— Регина, разве можно бить ребёнка? — голос Марии Петровны дрожал не от гнева, а от щемящей, удушающей жалости. В её голосе слышался неподдельный ужас, будто она стала свидетельницей жестокого преступления. Она обхватила Серёжу двумя руками, прижала к своей мягкой груди и медленно гладила по головке, будто заглаживая невидимые трещины на фарфоровой кукле.
— Бабушка всё знает, всё понимает. Он же не со зла, он же просто маленький ещё, — она шептала эти слова прямо в его волосы. Её ладони, пахнущие валерьянкой  и ванильным печеньем, были одновременно щитом и тюрьмой. Для неё не существовало «дураков» и плохого поведения — существовал только её внук, которого обидели.
— Он «заслужил». Зато теперь не обзывается.
— Хочу мороженое, — хныкал Серёжа.
Жара 30°. Воздух стоит плотной стеной, ни малейшего дуновения  ветерка.
— Хорошо, я куплю тебе мороженое. Только ты будешь есть дома ложечкой. Договорились?
Серёжа кивнул головой.
— Дай мороженое, хочу мороженое, — канючил Серёжа и выхватил брикет из рук Регины.
— Надо держать своё слово! Ты же обещал, что будешь мороженое есть дома.
— Дай, дай, дай! — заревел Серёжа.
— Ах, так! — Регина выкинула мороженое в урну.
— А, а, а — ныл Серёжа. Он плёлся сзади Регины и затихал, заглядывая в каждую встречающуюся на его пути урну.

В коммунальной квартире произошли изменения. Не громкие, а тихие, как отлив. Сперва ушла Елена Николаевна, её забрала к себе родная сестра после гипертонического кризиса. Её комната зияла пустотой, из которой струился едкий, намертво въевшийся в штукатурку дух махорки — не запах, а призрак. Затем освободилась комната Чичи, и следом испарился, унесённый  сквозняками, пряный, назойливый дух аджики, превратившийся из раздражителя в предмет тихой, почти ностальгической грусти.