I глава

03 ноября 2025 г.
Пётр Сергеевич сделал последнюю затяжку как раз перед тем, как зайти в квартиру. Наверное, он мог бы докурить и в ней, но так привычнее. Несмотря на всю усталость и одиночество, курить в доме он себе не позволял. Пусть это и не его дом, а просто очередное место происшествия. Шаг, и под правым ботинком что-то тревожно хрустнуло. Пётр Сергеевич привык, что в таких местах (а у себя в голове «такими местами» он называл и наркопритоны, и позабытые сквоты, и вышедшие из моды вписки, и воровские «малины») на полу может валяться что угодно. Потому ещё с конца «благословлённых девяностых» на места происшествия он носил усиленную стальным стаканом рабочую обувь с толстой прочной подошвой и высоким берцем. Ещё шаг, и половая доска, покрытая крошащимся линолеумом, протяжно и разочаровано скрипнула, намекая на лишний вес. Ни цвета линолеума, ни цвета доски было не разобрать. Они были настолько грязными, что об их изначальном окрасе нельзя было даже догадаться. Третий шаг, и свежий, хоть и заполненный табачным дымом, воздух лестничной клетки остался позади. Его, как воздушным барьером, отрезал спёртый, не тяжелый, но какой-то липкий и вязкий, словно осязаемый, воздух квартиры. Он пах застарелым папиросным дымом. И Пётр Сергеевич почувствовал болезненный укол ностальгии по отцу и ещё больше по папиросам «Казбек», которые отец привозил из рейсов и которые восьмилетний Петрушка поштучно вытаскивал из бело-голубой пачки с всадником-джигитом, подкладывая на их место более дешёвые «Фестивальные» и думая, что отец не заметит. Ещё воздух был наполнен пылью, запахами немытого тела, гниющего мусора и пока ещё слабым, но уже уловимым запахом мёртвого человека.
Не сбавляя шага, Пётр Сергеевич дошёл до кухни, на которой копошились следователь следственного комитета Волков Антон Валентинович, местный участковый Серёжа (Пётр Сергеевич не помнил его фамилию, а отчества и вовсе не знал) и эксперт экспертно-криминалистического центра МВД Катюша – уже не молодая, но всё ещё привлекательная женщина, полгода назад похоронившая четвёртого мужа. И это в свои 43. Волков, заполняя и так дурно пахнущее помещение тяжёлым перегаром, мрачно смотрел на труп с дыркой в груди.
– Не задался понедельник. Да и рабочий месяц так себе начался, – Волков сказал два коротких предложения, растягивая их чуть ли не на полминуты, с трудом ворочая колючим языком в сухом похмельном рту.
– Да ладно тебе, Антоша, ты словно раньше в понедельник на убийство не выезжал. У нас что понедельник, то убийство, то износ, то износ с убийством, то убийство с износом, – Катюша звонко засмеялась, громко хрюкнув в конце и моментально покраснев до ушей, тихонько извинилась и отвернулась, начав зачем-то фотографировать грязную посуду в раковине и мусор, высыпавшийся из порвавшегося пакета.

Антон Валентинович не ответил. Всё ещё мрачно осматриваясь и недобро косясь на судебно-медицинского эксперта, несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул, потёр отёкшее лицо, кончиками пальцев массируя набрякшие веки, и потом негромко, практически в ладонь, сказал:
– Пётр Сергеевич, давайте опишем это, – потом убрав руку от лица, продолжил. – Остальной осмотр я сам напишу, привезу его вам вместе с трупом, там почитаете и подпишите свою часть. У вас же копию с него снимем и к постановлению приложим, чтобы не ходатайством, как в прошлый раз.
– Антон, не обижайся. Но за разгильдяйство надо наказывать. Я вашему брату, каждому новому приплоду, говорю: прикладывайте протокол осмотра места происшествия к постановлению, прописывайте его в третьей части. А вы что? «Забыл», «Сергеич давай в следующий раз», «надо было позвонить» и далее любая другая отговорка. А я не могу каждому из вас звонить, вы меняетесь, как ухажёры у... Прости, Катюша. Часто, в общем. Я даже номера телефона записать не успеваю, а следователь уже не работает. Если уж вы не выполняете требования закона, то что тогда от других требовать? Меня за затянутые сроки вы по головке тоже не гладите.
– Ну зачем ходатайство-то? Меня и так и в хвост и гриву. А тут чуть дисциплинарку не вменили. А у меня времени нет ни на что. Сказал, что уволюсь, потому просто пожурили. Я сплю по 4 часа. Один остался на весь район! Никто работать не хочет за эти гроши.
– Не мои проблемы это. И не твои. Но работу свою делать надо нормально. Представь, что я также начну. Не напишу, что увидел. Не найду инсульт или найду, но не опишу. И будет у тебя ещё один молодой труп с неустановленной дрянью в крови. И опять об эпидемии наркомании заговорят.
– Тебя, Сергеич, по головке за это не погладят, ты сам сказал. В министерстве тоже эпидемия не нужна.
– Конечно, не нужна. Проще глаза закрывать или отворачиваться, чем признавать проблему и пытаться её решить. Только вот что, Антон. Мне 69, я глубокий пенсионер. И я устал смотреть, как молодёжь умирает от наркотиков. Я на это уже больше 45 лет смотрю. Я помню героиновый бум, все эти «винты» и «крокодилы», помню, как к нам пришёл афганский гашиш, который я застал ещё во время службы за речкой, а потом увидел здесь, дома, почувствовал знакомый запах, сидя на своей кухне! А ещё мне кажется, что у наших соседей за Амуром до сих пор опиумные войны не закончились. Так вот, я не покрываю во благо министерства отравление наркотой этой!
– Кхе-кхе, – подал голос участковый, – дядя Петя, Антон Валентинович, вы каждый понедельник об этом говорите. Давайте закончим, да я на поквартирку пойду. А потом, вечером, придёте ко мне, я баньку истоплю, плов в казане приготовлю, у меня как раз вторая перегонка под утро завершилась, опробуем натуральный продукт, чистый, аки слеза младенца, а вы потом сызнова на темы свои нехристианские поспорите. Ну давайте, а?
– Да, Сергей прав. И предложение он дельное внёс. Хотя самогон тут бы нужнее был, чем в бане, – Волков снова тяжело вздохнул.
– Серёжа, ты меня своей речью удивляешь. Сызнова? Аки слеза младенца? Не замечал в тебе раньше, – судебно-медицинский эксперт удивлённо посмотрел на участкового поверх толстых стёкол очков.
– Дядя Петя, я так-то филолог по образованию. Только в нашей... глуши филологи не нужны, – тихо ответил Сергей и ещё тише, очень угрюмо и со злостью, добавил, – никто не нужен. На этой фразе разговор сошёл на нет. Все трое, а Катя и так не принимала участия в беседе, замолчали, и в помещении снова повисла вязкая липкая тишина, прерываемая срабатываемой диафрагмой фотоаппарата и иногда вспышкой. Пётр Сергеевич отметил про себя, что правильно фотографировать Катю так никто и не научил.

Пётр Сергеевич снял потасканную куртку. Засаленные манжеты рукавов и карманы уже совершенно не отстирывались. Он и не помнил, когда её купил. Кажется, ещё перед разводом. Значит, куртке было никак не меньше тридцати лет. Снова волна воспоминаний. Они были женаты недолго, хотя по нынешним меркам целую вечность – почти пять лет. Поженились уже после его возвращения из Афганистана и дополнительной интернатуры по судебной медицине. Мысли от бывшей жены быстро вернулись к выбору пути. От судебки его отговаривали все: и бывший командир, и сослуживцы, и ещё живая мать. Во-первых, работать с трупами – не для него, краснодипломника, самого юного и самого лучшего выпускника военно-медицинского института своего года. Во-вторых, зачем, если уж так хочется резать трупы, тратить ещё год, когда можно просто пройти переподготовку без отрыва от производства. В-третьих, в предперестроечный и перестроечный периоды СССР все хлебные места уже были заняты нужными людьми, а влиятельных знакомых Пётр Сергеевич завести не успел да и не стремился, если честно. Потому после окончания интернатуры его ждало распределение куда-то на границу всё ещё великой страны. Но он, как всегда, принял самостоятельное и единственно правильное, по его мнению, решение, уволившись из армии и поступив в гражданский вуз. Ему было тяжело и, кажется, невозможно объяснить близким людям, что два года его сломали. Он попал в Афган с первыми частями ограниченного контингента советских войск. И видел весь творящийся там бардак своими глазами. Те два года, что он служил военным врачом, мотаясь с медбатом по всей демократической республике, стали одновременно и переломным моментом, и финалом карьеры военного врача, которому именитые учителя прочили славу чуть ли не Бурденко или Вишневского. Будучи по основной специальности общим хирургом, фактически Пётр Сергеевич был и акушером-гинекологом (за что его несколько раз едва не застрелили), и стоматологом, и лором, и дерматовенерологом, и педиатром и вообще любым врачом, который требовался в забытых Богом и Аллахом кишлаках, блокпостах и гарнизонах. Вернувшись на родину, Пётр Сергеевич понял, что никому нет дела до воинов-интернационалистов. Их не ждут на работе, даже опытных врачей. Полевой опыт, казалось бы, такой нужный на скорой помощи и в приёмном покое травматологии, на деле оказывался невостребованным. Заведующие отделениями и старшие врачи не были готовы мириться с тяжелыми характерами молодых ветеранов, их жёсткими взглядами, вспышками ненависти, вплоть до агрессии и запоями. А в Петре все эти черты слились в совершенно гремучий коктейль. Он и до службы в армии отличался прямотой взглядов, категоричностью суждений, переходящей в упрямство. А пить начал уже в Афгане. Он долго не мог принять тот факт, что стал алкоголиком после первой атаки на караван, с которым он ехал в расположение части. В тот раз по завершении боя мотострелки отпаивали самогоном перемазанного кровью, грязью и кишечным содержим молодого лейтенанта врача, который с первых минут начал оказывать помощь бойцам, сидевшим на броне и получившим первые попадания осколками от пристрелочных минометных залпов. Его действия были высоко оценены, командир, который учился у ветеранов Великой Отечественной, не был скуп на награды, и Пётр Сергеевич получил первую медаль «За боевые заслуги». Через полгода будет ещё одна. Но именно тогда юный врач понял, что алкоголь может спасти рассудок. И не задумывался о последствиях. Сразу после развода Пётр Сергеевич бросил пить. Умный врач понял, что так продолжаться не может. Экспертное мышление позволило сохранить критику, а природные данные дали возможность отказаться от алкоголя. Больше 30 лет он не пьёт спиртное, но до сих пор не получается это объяснить ни сотрудникам полиции и следственного комитета, которые тащат алкоголь пакетами (чему радуется его санитар, который раньше никогда не пил марочный коньяк и односолодовый виски), ни коллегам, для которого образ судебно-медицинского эксперта является чем-то демоническим, сродни Виктору Франкенштейну или Йозефу Менгеле.

Тяжело вздохнув, Пётр Сергеевич достал ртутный термометр из саквояжа, который достался ему от предшественника, а потом надел перчатки.
– Пиши, Антон. Время: 12 часов 35 минут. Температура в помещении 21 градус по Цельсию. Труп сфотографировали?
– Да, Пётр Сергеевич.
– Можно перевернуть?
– Да, конечно, – Антон стоял с закрытыми глазами, опершись поясницей на подоконник, и массировал пальцами виски.

Эксперт перевернул труп на бок, стянул спортивные трико и семейные трусы до колена. По помещению стал распространяться резкий и кислый запах кала с хорошо выраженными нотами алкоголя.
– Опять термометр от говна отмывать... – Пётр Сергеевич замерил температуру в прямой кишке, перевернул труп обратно на спину и приступил к осмотру. – Пиши: температура трупа в прямой кишке 27 с половиной градусов по Цельсию. Ровно 27 с половиной. Труп мужчины лежит на спине на полу кухни, головой ориентирован в направлении окна, ногами в сторону дверного проёма. Руки согнуты в локтевых суставах, лежат на груди. Странное какое-то положение... Это не пиши. Теперь пиши: на трупе надеты футболка из смесового трикотажа чёрного цвета, спортивные трико из синтетического трикотажа синего цвета с белыми лампасами, трусы семейные, опачканные каловыми массами. Трупное окоченение хорошо развито во всех группах мышц за исключением рук, где практически полностью отсутствует. Трупные пятна на задних и заднебоковых поверхностях тела, бледно-фиолетовые, островчатые, не сливные, при надавливании бледнеют и восстанавливают окраску примерно... – Пётр Сергеевич посмотрел на наручные часы, – примерно через одну минуту. Трупные пятна на руках на задних поверхностях... Господа хорошие, вы труп трогали? Переворачивали? Кто ему руки перекладывал?
– Уже так было, когда приехали.
– Фото точно делали?
– Да, – Катя отвлеклась от своей работы, подошла к эксперту и показала фотографии на маленьком дисплее фотоаппарата. – Вот, он лежал так, как его обнаружили.
– Ему кто-то окоченение в руках сломал, и трупные пятна на руках не там, где должны быть. – Пётр Сергеевич задумался. – Пиши: трупные пятна на руках на задних поверхностях островчатые, бледно-фиолетовые, не сливные, исчезают при надавливании и восстанавливают окраску через две минуты.
– Пётр Сергеевич, я не понял, вы сказали, что труп перемещали?
– Нет, не говорил. Я сказал, что окоченение в руках сломали и руки на груди сложили, а изначально они были отведены и, вероятно, выпрямлены.
– Может, жена?
– Это уже вам устанавливать, я вам факты сообщил, дальше сами решения принимайте. И оперативно-следственную работу проводите.
– Не в духе вы сегодня.
– Понедельник.
Эксперт ударил ребром специальной линейки по бицепсу с каждой стороны и по передней поверхности бедра.
– Пиши дальше. При ударе ребром специальной линейки по передним поверхностям плеча и бедра формируется тяж, определяется на ощупь высотой около полусантиметра.
– Вы когда труп этой штуковиной бьёте, я всегда радуюсь, что родственников рядом нет. Не хватало ещё получить жалобу за глумление над трупом. – Следователь ухмыльнулся, театрально закатив глаза.
– Формально с момента, как труп обнаружили, и до момента, пока ты не закроешь дело, – это не их родственник, это вещественное доказательство. И по твоему распоряжению я могу с ним делать всё, что угодно.
– Да знаю я, но каждый раз ловлю себя на мысли, что не по-людски как-то.
– Создаётся впечатление, что у тебя слишком много свободного времени. Надо твоему начальству об этом сообщить. Пиши дальше. Повреждения: на передней поверхности груди по левой окологрудинной линии в проекции четвёртого межреберья вертикально ориентированная рана, длиной, – эксперт приложил металлическую линейку, не касаясь кожи трупа, – около двух сантиметров. Рана с визуально ровными краями и подсохшими концами. Кожа вокруг раны на ширину двух сантиметров опачкана алой кровью, частично подсохшей и отшелушивающейся в виде чешуек неправильной формы.
– От-ше-лу-ши-ва-... – как дальше? – Антон Валентинович от напряжения высунул язык.
– От-ше-лу-ши-ва-ю-щей-ся. Пиши: кости свода черепа, лицевого скелета, грудной клетки, таза, конечностей на ощупь целы, – эксперт снова перевернул труп, согнув его колени, и вставил термометр в задний проход. – Время 13 часов 2 минуты, температура трупа в прямой кишке ровно 27 градусов по Цельсию.
Пётр Сергеевич вытащил градусник, несколько раз протёр наконечник спиртовой салфеткой, сходил в ванную комнату и вымыл его с мылом, затем снова протёр салфеткой и убрал в саквояж. Специальную линейку он тоже протёр спиртовой салфеткой дважды. Этот ритуал он повторял на каждом осмотре места происшествия. Инструментом пользовался только он, потому его чистота зависела только от него самого.
– Записывай: других повреждений при осмотре трупа не обнаружено.
Дверь в квартиру распахнулась, и густой застойный воздух покачнулся. Послышался скрип половых досок, тяжёлое дыхание, и находившихся на кухне обдал густой табачный дым, смешанный с перегаром.
– Мы за жмуром, – двое сотрудников ритуального агентства напролом пошли к покойнику.
Эксперт поднялся, вздохнул и очень тихо произнёс.
– Вы, – он сделал паузу, – сейчас выходите на улицу, тушите сигареты, проветриваетесь и заходите, когда вас позовёт следователь.
– Ты вообще кто такой?
Тишина зазвенела. Каждое движение Петра Сергеевича звучало долго и напряженно, нагнетая атмосферу, как органная фуга. Он без спешки достал старый кнопочный телефон. Нажал кнопку быстрого набора, подождал один гудок зуммера и поднёс телефон к уху.
– Риточка, доброе утро, моя хорошая. Тут два твоих новых сотрудника решили, что могут завалиться на место происшествия с сигаретами в зубах и походу дерзить следователю, – снова театральная, идеально выверенная пауза. – И мне.
Он подождал, пока собеседница ответит и продолжил.
– Мне нет никакого дела, что они работают второй день. И что раньше у них так было принято. Все наши договоренности о выдаче и подготовке тел мы пересмотрим. Я тебе выдам тех, кто у меня есть, после вскрытия. Как положено по закону. Причесывать, красить, одевать будешь сама. Я в 90-е такого не прощал, а сейчас тем более не потерплю.
За весь разговор он не повысил голос, и казалось, что говорит даже тише, чем во время работы на месте происшествия. Пётр Сергеевич сбросил звонок, не попрощавшись. И ещё тише сказал.
– Пошли вон отсюда.
У одного из вновь прибывших зазвонил телефон. Сигареты они уже потушили и спиной пятились к выходу. Когда вызов был принят, то даже с расстояния в несколько метров было слышно, как высокий женский голос, не стесняясь в выражениях, на них орёт.
– Пётр Сергеевич, я слышал про ваш суровый нрав. Но мне всегда казалось, что это просто страшилка для новых сотрудников, – следователь продолжал удивлённо смотреть на эксперта. Участковый и фотограф так же откровенно пялились на «дядю Петю».
– Антон, ты работаешь нормально. Не идеально, но нормально. Ты не дурак, не мздоимец, насколько мне известно, не трус – а это очень и очень важно. Твои предшественники были разными, и я жаловался далеко не на всех. Но я не люблю тупых. И не хочу работать с тупыми. И всем даю шанс. Иногда резковато, как сейчас, но и они даже не поздоровались. Иногда спокойно в частной беседе, иногда звонком руководству. Иногда ходатайством, как было с тобой. Но я сегодня вам говорил: я работаю давно, больше 40 лет. И хочу, чтобы вы поняли. Если вы таким, как эти двое, уступите, они и будут править на месте происшествия. Вы будете приезжать после них и работать, когда они разрешат. В нашей области 90-е не закончились, а только слегка спрятались. Их хозяйка, Рита, начинала работать у своего отца, который руководил муниципальной похоронкой. Плела венки, делала искусственные цветы и там же продавала. Потом продолжила дело отца в 90-е, когда наступил хаос. Но она умеет подстраиваться под время и обстоятельства, в этом плане с ней можно договориться. Хорошо, что других ритуальных агентств в городе нет, иначе была бы грызня, как в Архаре.
– Дядя Петя, а почему вы не стали заниматься ритуалкой? – участковый Сергей нарушил молчание. – У вас же были все шансы стать монополистом. Единственный морг в городе и районе, единственный патологоанатом, ездили бы уже на майбахе.
– Серёжа, мне не надо. И я не только единственный в городе патанатом, но и единственный судебно-медицинский эксперт. Когда вы уже начнёте видеть разницу... Я люблю свою работу и не люблю, когда на людях наживаются. Внутренний идеализм. Я рос на книгах Стругацких и Крапивина. Своих детей у меня нет, передать нажитое мне некуда. В гробу карманов тоже нет.
Все помолчали. Эксперт посмотрел на «командирские», закрыл саквояж, предварительно убрав в него использованные перчатки, надел куртку и направился к выходу.
– Я поехал в морг, буду ждать труп часов до 14. Если привезут позже, то вскрывать буду уже завтра.

Сотрудники нестройно попрощались и продолжили работу.
Пётр Сергеевич спустился вниз, достал сигарету, механически помяв гильзу в пальцах, чтобы наполнить табак воздухом и облегчить курение. Подкурил и, закрывая тлеющий конец сложенной домиком ладонью, глубоко затянулся. Пить он бросил после развода. Понял, что нужно что-то менять в жизни. Не чтобы вернуть жену, а чтобы просто остаться человеком. Но отказаться от курения так и не получилось. Нравился процесс, нравился результат, а ритуал, один из многих, был якорем, позволявшим бороться с внутренними демонами.
Как только эксперт докурил и затушил сигарету, к нему подошли представители ритуального агентства.
– Пётр Сергеевич, простите, пожалуйста. Маргарита Михайловна всё объяснила.
Судмедэксперт махнул рукой, как бы принимая извинения, и не спеша пошёл к своему старому лэнд крузеру 80. Отъезжая, он увидел, как участковый Серёжа выходит из подъезда, разворачивается, чтобы сфотографировать адресную табличку и дверь, и крайне неодобрительно смотрит на сотрудников похоронного агентства.