Люткин и паровоз

       В городе Всплюйске, что славен своим прошлым, или, дополняя  информацию, скажем — революционным прошлым, жил-был Женя Люткин.
       Особыми талантами Женя не обладал, в школе учился посредственно, перебиваясь  с «троек» на редкие «четверки», — потому, как результат, пошел работать на завод. Проработал он там недолго: мама Люткина, глядя на изрезанные руки сына, твердо решила устроить его, пусть и на плохо оплачиваемую, но непыльную работу, где он бы мог спокойно проводить время — без контроля со стороны начальства, которое, проще говоря, отсутствовало бы. С кем родительница договаривалась, Люткин не знал. Но уже через две недели, после того, как он оставил станок, на котором набирался опыта, Женя работал директором в Музее железнодорожного транспорта. Начальство в лице главы комитета города по культуре, как и желала мама, находилось где-то за линией видимости — все-таки не совсем отсутствовало. Кого, освобождая место для него, выперли с ничтожной должности, история умалчивает. Скорее всего попросили на выход какого-нибудь пустившего корни в стул пенсионера.
       Собственно, в музее, бывшем складском помещении, где когда-то хранили цемент и прочий строительный материал, ничего особенного не было. В нем были развешаны по стенам информационные листки, рассказывающие о жизни самой железной дороги — от далеких революционных дней до сегодняшних. Один, правда, угол обжил непоседливый манекен, все норовящий свалиться наземь, изображающий старорежимного контролера. В другом — с кронштейна  сиротливо свисал закопченный котелок, в котором в те грозные дни, когда громыхала гражданская война, как можно было понять из сопроводительной пометки, кипятили воду для чая. Глаз требовал для вящей убедительности предоставить и воду тех времен, но по понятным причинам ее из прошлого налить было невозможно. В третьем скромно примостился опиравшийся на длинную рукоять молотка пластиковый обходчик в рабочей одежде. А в столах-витринах, под стеклом, трепетно хранились ржавые подшипники и болты с гайками, пережившие не одно поколение посетителей и выставленные с явным для них намеком: история если и оставляет что для потомков, то, как наглядный пример, не бренную плоть, а железо. Чуть в стороне от здания, прочно освоив демонстрационные рельсы длиной в тридцать метров, стоял надраенный паровоз, на котором, согласно городской легенде, сам глава местного пролетариата Анисимов, агитировавший рабочих железнодорожных мастерских за власть большевиков, въехал в революцию прямиком из Питера.
       День-деньской сидел Люткин в этом продуваемом со всех сторон помещении, в одном лице сам себе и начальник, и билетер, и экскурсовод. Зимой промерзал с головы до пяток, летом обливался потом. Редкий гость сюда заглядывал, пробегал глазами мельком листки на стендах и быстро ретировался. Паровоз же со всматривающейся из будки машиниста в революционную даль плоской фанерной фигурой Анисимова, что основательно от изменчивой погоды поистерхалась, мало кого интересовал вообще. Облюбовавшему боковое окошко вождю, из которого он наполовину высунулся, чтобы лучше видеть светлое будущее, Женя остро завидовал: тому было ни жарко ни холодно, и фанерный желудок фокусы не выкидывал.
       В какой-то момент, впрочем, повадилась приходить в музей парочка влюбленных. Заплатив за билеты, они прямиком шли к паровозу, забирались наверх, что ничуть не возбранялось, а, напротив, для расширения эрудиции экскурсантов, приветствовалось, и, нагло отодвинув в сторону вожака городского пролетариата, а то и положив его лицом вниз на пол, занимались почти открыто любовью среди всяких манометров, труб и задвижек — возбуждающего страсть оборудования. Что однажды заставило-таки Евгения выразить им протест и прочитать заученный текст о преимуществах посещения музея с познавательной целью перед прочими, не дающими и крупицы информации.
       Был еще один горячий эпизод, заставивший Люткина поволноваться и невольно действовать. В летний жаркий день, когда и рот, для сохранения энергии, открывать не хочется, заявилась старушка и, снизу оглядев Анисимова, выдала, что она дочь фанерного пролетария, а посему требует, так как не испросили ее согласия — фигуру убрать. Ошалевший от неожиданного напора посетительницы и непонятности возникшей проблемы, едва размыкая потные зубы, Женя просипел, чего она хочет. Старуха желала денег, во-первых, за незаконный показ батьки, а во-вторых, за безобразное и безответственное к нему отношение. Люткин понял недовольство гостьи по-своему, сообщив ей с гордостью, что Анисимова выпиливают и разрисовывают сразу же как только он приходит в негодность.
       Сообразивший назначить ей встречу на послезавтра — для выяснения денежного вопроса, Женя дома обрисовал ситуацию матери. Мама совершила быстрый бросок, не привлекая сына, для установления истины и личности старушки в соответствующие органы. Информация, которую она принесла, немного встряхнула Люткина от сонливости. Оказалось, что табличка в музее, рассказывающая о жизни Анисимова, кое-что недоговаривала. Исчезнувший в тридцатых годах в пекле перманентной революции Анисимов, за которую он так боролся, не успел жениться, детей никогда не имел, а старушка — некая Обрикос, безобидная сумасшедшая, но из числа любителей подстраиваться под исторические личности, взваливая на свои плечи нелегкую ношу потомка. В прошлый раз, обнаглев, она посягала на самого Чехова, обозначив себя внучкой писателя и тем самым подарив Антону Павловичу уникальную возможность зачислиться в бездетные отцы. Были в ее списке и Маяковский, проездом в Париж побывавший в Всплюйске, и Булганин, и матрос Железняк — круг ее интереса к своим родословным, как выяснила Люткина, с годами только ширился.
       Куда она после того исчезла, Женя не спрашивал.
       В отличие от своего сына, чье невыразительное лицо дополнял тусклый, лишенный каких-либо красок характер, мать его обладала броской внешностью и мужской хваткой. Потому Люткин был признан негодным для призыва в армию, не явившись даже на медосмотр. В личном деле появилась запись, что он страдает плоскостопием третьей степени, приобретенным в детстве вследствие тяжелой формы заикания. В перерыве между словами, трудно идущими в речь, застревавшими на губах, якобы набирая для решающего выговора воздух и тем самым соответственно вес, Евгений воздействовал на пятки, их все более расплющивая. Логично.
       Время шло.
       Надо отдать все же должное мадам Люткиной. Глядя на своего невыразительного мужа, задвинутого на задний план, и сопоставляя данные его и сына, она в критических ситуациях жестко мыслила, а действовала решительно. И всегда — в одиночку. Люткина-младшего, которому шел уже 27 год, она пыталась заинтересовать матримониальными планами. Жене требовалась супруга, что называется, в штанах, такая же, как сама мать, чтобы тянуть сынка за собой, только, во избежание потенциальных войн между ними, держащуюся на расстоянии от нее. Все было тщетно. Ни на дочь тренера Ивасюка, красавицу Оленьку, имевшую привычку, перенятую от папани-спортсмена, в пылу какой-нибудь разборки с очередным ухажером разбивать ребром ладони кирпич, всегда находившийся при ней; ни лицом и повадками пожиже на более покладистую Маргариту, певичку, отпрыск генерала Яшкенца, любившую громогласно своими руладами на рассвете отряхивать ото сна весь дом; ни на Альбину, наследницу состояния предпринимателя Горохова, нажившего первоначальный капитал на махинациях с лекарствами, девицу полнокровную, как говорят, щечки с молоком, с внешностью, хорошо подаваемой воздыхателям в качестве дополнения к косметике, малахольный Люткин не произвел впечатления. Он и сам во время встреч, организуемых когда прямо, а когда и окольно, с поглядками со стороны, вел себя, запуганный мыслью о возможном изменении в жизни, отстраненно, — что лишь усугубляло его замкнутость, делало поведение еще более жалким. Что там говорить, мать отчаялась пристроить сына и обзавестись наконец невесткой. Какой бы ни была Люткина жесткой, а порой жестокой, обладавшей стальной волей и острым умом, но понянчить внучков ей хотелось.
       И вот в один день на экскурсию заявилась целая группа  иностранцев...
       Нет, следует рассказ притормозить и поведать, что же случилось  за пять лет до этого, чтобы узор повествования выглядел последовательно и изящно сплетенным, а не абы как  свитым из подгнивших ниток фактов.
       В конце каждого года проводившаяся инвентаризация никаких изъянов не находила. Пока не выяснилось, что однажды  Жене Люткину, — по причине его непрерывной сонливости и халатности проверяющих, занятых в таком ответственном деле, — присвоили уникальный учетный номер, о чем он, естественно, сам не знал. Возможно, бездвижно освоившего стул, они приняли за экспонат, вписав в лист проверки как «смотрителя в будущее» и как неотъемлемую часть экспозиции, без которой она теряет основной смысл. А вполне вероятно, что чья-то дурная шутка внесла Женю в мир неодушевленных предметов. Но стоит признать, контролер, обходчик и фанерный большевик Анисимов вместе с Люткиным создавали картину вполне целостную и рельефную. Подшипники дополняли в содержание свою изюминку.
       Говорили гости между собой на тарабарском языке, так что ничего бы Люткин не понял, если бы не переводчик, объявивший о желании гостей выкупить паровоз. Осмотр был благополучно завершен и, можно было понять, что посетители остались им довольны.
       — Откуда они? — Спросил Люткин сопроводителя.
       — Из той страны, где революция не кончается, — задумчиво произнес переводчик. Но, подумав, извиняющимся тоном добавил. — Они ее просто закончить никак не могут.
       Тем бы дело и закончилось — ну, пришли туристы, ну осмотрели паровоз, полазали по нему, пощупали фанеру большевика Анисимова, оглядели со всех сторон снулого Женю, — делов-то!
       Но через день Люткина растолкали, когда он привычно спал на стуле в ожидании редкого посетителя, вызвав в городской отдел культуры.
       И тут выяснилась прелюбопытная деталь. Главкульт города Всплюйска Бимбасов, которого Женя от силы видел раз в год, объявил, что он едет в длительную командировку, без назначенной даты возвращения домой, в далекую страну вместе с революционным паровозом и документами на него, где ему предстоит передать исторический объект, что называется, из рук в руки. Посему, переплетя перед собой пальцы и для чего-то поглядывая не прямо на Люткина, а в образовавшуюся ладонную лодочку, он сказал:
       — Тем более, что и семьи у тебя нет.
       — А мама? — Жалобно пискнул Люткин.
       — А с родителями, — расширил понятие семейных отношений Бимбасов, — красиво попрощаешься. В заявке их номер не числится.
       — И вообще, мой друг, — неожиданно ласково, но взглянув при этом на него неприязненно, как смотрят на заклинивший замок в двери, молвил Бимбасов. — Пора уже от мамкиной тити оторваться. Вот тебе и повод.
       Если бы Люткин обратил внимание на сказанное Бимбасовым о номере и заявке. Если бы не чмокнул невольно губами,  словно подтверждая брошенную ему претензию, когда тот хамски предложил обойтись без «мамкиной тити», а хотя бы догадался обидеться и попытаться расшифровать смысл фразы. Если бы он проявил самостоятельность, активность и желание быть не другом отдельного эпизода, а своей, уходящей в никуда жизни, — много таких «если» можно было бы, объединив, предъявить Жене, чье отчество, кажется, кроме родителей, так никто и не знал, — итог мог бы быть другим скорее всего.
       С плоскостопием третьей степени, надуманным заиканием, что так замечательно использовалось Люткиным в музее при объяснении им исключительных свойств паровозной топки в революционный период, отправился он в далекую страну.
       А в той далекой стране, где, обращаясь друг к другу, сразу разговаривают на нескольких языках — и все друг друга понимают, некие любители пролетарского искусства, — казалось бы, ставшего уже частью подзабытой мировой истории, но не здесь, — и в частности постмодернизма, через некоторое время получив вожделенный паровоз, организовали выставку-инсталляцию под названием, с вполне понятным и без перевода, «Экзистенциализм революции»
       Как и во всякой стране, здесь полно было своих пересмешников, тех, короче, людишек, кого история и политика охотно записывают в оппозиционеры, а законопослушные граждане — во вредители. Они-то на свой лад и поспешили перелицевать название выставки в «Экзистенциализм пустоты»
       Экзистенциализм пустоты в перманентно длящейся революции, но лишенной сути в действительности, которой прошлое всегда сулит сладостный исторический разворот, всеобщее благоденствие, счастье и осмысленное существование, теперь вдали от источника можно лицезреть с 10.00 до 19.00 по местному времени, с поправкой на часовой перерыв для смотрителя, пять раз в неделю.
       В остальном для Люткина все складывается удачно. Так как он обязан, согласно замыслу художника, при посетителях сверлить взглядом стенку, а по переданной описи лишь числится объектом масштабной инсталляции, то язык ему не нужен. Он его и не учил: если требуется, объясняется в быту с нужными людьми посредством жестов и гуканья. Визитеров не так уж и много, так что почти весь  день он предоставлен сам себе, а если кто придет, то, давно вжившийся в свою роль, занимает неспешно отведенное место. Смотрит как бы в даль — выискивает в побелке приметы грядущего рая. Стулья изнашиваются, Анисимов, ставший тут Чанки-лулом, — тоже, их меняют, Женя стареет — его пока не трогают, как и паровоз, который, по слухам, любители пролетарского искусства готовы со временем перевести в металлолом, рассчитывая на солидную выручку, — когда революция все-таки закончится. Сыт, одет-обут, никакими интересами за это время, что он в чужих краях, не обзавелся, по оставленной земле, равно как и по родителям, еще цепляющимися, по сведениям, за жизнь, не скучает. А что еще ему надо?