Измена

    Я всегда с натяжкой воспринимал научное утверждение, будто высшие животные не имеют сознания. Пусть и не такого уж сложного, как у людей. Пусть упрощенного, даже примитивного, однако же, всё-таки сознания. Но если верить академику Павлову, то у животных, якобы, сознания нет и быть не может, а есть одни лишь инстинкты. Мол, сознание – это привилегия лишь развитых людей.
    Но я Ивану Павлову не верю! И не потому, как кто-то поспешно решит, будто я только по причине своего невежества подвергаю сомнению научные выводы самых великих ученых. Вовсе нет! Не из-за невежества! Просто мне часто приходилось наблюдать самых различных животных, и об их поведении я составил своё мнение, достаточно обоснованное, хотя оно и отличается от общепринятого в учёной среде, судящей обо всём безапелляционно и якобы абсолютно правильно.
    И что с того, что моё мнение отличается? И как я могу думать иначе, если при мне многие собаки в очень сложных ситуациях проявляли куда больше разума, нежели делали это иные люди! Так у кого оказалось больше сознания? Или и у кого сознание никак не проявлялось?
    Может, себе мне не следует верить лишь потому, что кто-то и когда-то из научных авторитетов закрывал свои глаза на вполне очевидные факты? И закрывал он их, как думаю я теперь, ради некоторой собственной выгоды. Потому чёрное называл белым.
    Я авторитета таких людей не признаю, поскольку они без веских на то оснований пытаются перевернуть верх дном наши представления о мире и действительности.
    Но стоит ли теперь об этом? Судите сами. С высоты седьмого этажа моего дома мне хорошо виден почти весь двор. Он образован извилистой вереницей многоэтажек и совсем не мал. Это хороший двор, поскольку он неплохо оборудован. Но мой рассказ не о нем, а о двух бездомных дворнягах, которые часто в этот двор заглядывали, выискивая своё собачье счастье или нечто съестное.
    Эти собаки абсолютно разных пород, потому никак не похожи. Одна из них, видимо, кобелёк. Он покрупнее другой, весь лохматый в силу своей породы, даже с бородкой, и украшен большими черными пятнами по коричневой шерсти на боках. Как водится у самцов, он не слишком ухожен. А вот его подруга не столь крупна. К тому же она тощая, изящная и имеет гладкую шерсть песчаного цвета, всегда вылизанную до блеска.
    Эти собаки, сведенные в пару волей неизвестной мне случайности, никогда не расстаются, хотя никто их к этому не побуждает. Подобная дружба меня несколько удивляет, тем не менее, я всегда вижу их рядышком. Они в любой момент бегут, прижимаясь один к другому боками. И так происходит, конечно, не случайно, а по взаимному желанию и согласию. Они очень дружны, и со стороны мне видно, что они дорожат своей дружбой. В их взглядах, в поворотах головы друг к другу, в нежелании расставаться даже на миг всё время проявляется нежность! Настоящая нежность.
    Из людей никто в нашем дворе и не подумывает их опасаться. Всем очевидно, что эти собаки не только миролюбивы, но и увлечены лишь собой. Они никого не замечают и никого не тронут.
    Иной раз эта парочка, не обращая внимания на окружение, беззаботно играет, веселится, переполненная счастьем. При этом обе собаки, опираясь на передние лапы, резко отпрыгивают, прижимаются к земле, потом стремительно бросаются навстречу, наскакивают, обнимаются, повизгивают от восторга, а устав, укладываются рядышком и по очереди вылизывают друг дружку. Прямо-таки идиллия!
    Однажды я заметил как Кучерявый, отойдя на поиски пищи в сторонку, вернулся с косточкой, но не оприходовал ее сам, ведь жизнь у бездомных всегда голодная, а галантно предложил находку своей подруге. Она лежала в сторонке, отдыхая после их игры, и приняла подарок как-то по-особому. Было в поворотах ее головы и в подергивании хвоста нечто такое, что я посчитал выражением признательности своему кавалеру за его чуткость и заботу.
    Ну, как же ещё я мог истолковать такое поведение? Я часто наблюдал и других бездомных собак. Обычно они собирались в большие стаи, в которых угадывались чисто иерархические звериные отношения. И только попробовал бы кто-то из стаи нарушить субординацию, так ему бы сразу не поздоровилось. В стае могли бы и насмерть загрызть. А тут всё выходило иначе. Тут собаками руководила либо дружба, либо любовь.
    Много-много раз я наблюдал эту парочку в своём дворе, и всякий раз собаки умилительно соприкасались боками на бегу, нежно переглядывались, ласкались. Постепенно они стали не только интересны мне, но и чем-то дороги, по крайней мере, как хорошие знакомые. Я всякий раз встречал их с удовольствием. И при этом у меня всегда возникала радость. Радость за двух бездомных и всё же явно счастливых существ.
    Это же надо – разные породы или, куда там, вообще полное беспородье, а такая привязанность! Такая верность! Такие молодцы!

    Но однажды грянул гром! Выглянув в окно, я стал свидетелем драматической ситуации.
    Вокруг Гладкошёрстной увивался огромный властный пёс. Вдвоём они явно вели любовную собачью игру, нисколько не обращая внимания на ошарашенного происходящим Лохматого.
    А он явно страдал. Стало очевидно, что психологически Лохматый был смят и раздавлен. У меня, хорошо знакомого с собаками, его состояние не вызывало сомнений. Пёс даже не пытался приблизиться к своей подруге, видимо, безошибочно расценив ее предательское поведение. Он не пытался ни образумить, ни переманить подругу. Стало быть, вполне сознавал безнадёжность любых своих попыток.
    Мне стало невыносимо жаль Лохматого. Это так! Но я не мог повлиять на ситуацию, да и ничего бы не предпринял. Моё ли право устраивать чужие судьбы, даже собачьи? Тем не менее, Лохматого я искренне жалел. О чем думал теперь этот бедолага? Как намеревался жить дальше? Ведь всё, чем он дорожил, внезапно рухнуло. Его существование разломилось на две несовместимые половинки – счастливую до этой поры и половинку, полную тоски и одиночества в будущем.
    Я, основательно расстроенный, долго не отходил от окна, сопереживая Лохматому, а вновь образованная парочка, порезвившись во дворе, скоро удалилась с моих глаз. Лохматый остался.
    Сначала пёс с недоумением и тоской следил за удалявшимися собаками, однако, пересилив себя, не последовал за ними. Он лишь жалостливо смотрел в сторону, куда направилась его подруга! Просто стоял и смотрел, не двигаясь.
    Так продолжалось долго. Возможно, полчаса, может и дольше. Потом, видимо, устав, но так и не отвернувшись от болезненно воспринимаемого направления,    Лохматый прилёг на впервые выпавший и уже таявший снег и в таком положении застыл на много часов. Он явно ждал предавшую его подругу. Он не хотел верить тому, что случилось. Он ещё надеялся на то, что произошла нелепая ошибка. Надеялся на ошибочное понимание им этой непростой ситуации. Он был готов даже простить, лишь бы она вернулась и покаялась.

    Когда стемнело, я с надеждой опять выглянул в окно. Фонари при посредстве белого снега ярче обычного освещали большой двор. Мокрый снег покрывал пустынный двор, будто рваным белым одеялом. А пёс всё не уходил, разве что теперь он лежал, смиренно положив голову на передние лапы, но смотрел в прежнем направлении. Выглядел он растерянным, размякшим и побитым. Это впечатление усиливалось мокрой растрёпанной шерстью, на которой едва таял снег. Лохматый даже не отряхивался, что в подобных случаях делают все собаки. Его волновало лишь одно: вернётся ли гладкошёрстная подруга?
    Его собачье сердце разрывалось от страдания, а вместе с ним еще сильнее расстраивался и я. До чего же мне было жаль этого беднягу. Я уже собрался, было, отнести ему хотя бы колбасу, но потом догадался, что теперь он есть всё равно не станет. Им теперь, как считал выдающийся академик Павлов, управляют одни лишь инстинкты.
    Но насколько это верно? Откуда тем инстинктам взяться, если таких переживаний пёс прежде не знал? Но у меня не возникало никаких сомнений, что он действительно страдал, и страдал вполне осмысленно. Только можно ли страдать, не имея сознания или потеряв его? У людей это невозможно однозначно! Так неужели какая-то собака всё же станет страдать, не имея сознания? Что-то в теории Павлова с практикой явно не сходится!
    Впрочем, это и не важно! Может собака в теории страдать или нет, но в действительности она же страдает! И это сразу видно, черт побери! И еще как страдает! Потому я не верю Павлову. Он явно лукавил со своими выводами, видимо, стараясь угодить кому-то влиятельному! Конечно же, лукавил! А сам-то Академик не мог не знать и не понимать того, что видел и понимал я! Ведь хотя бы у этого несчастного пса, но работа сознания проявилась в полной мере! И не только в моём представлении! Но если у одного пса сознание есть, то оно есть и у других собак, и у других животных тоже есть. Разве это не так?

    Поздно вечером, когда я укладывался спать, пёс за окном еще лежал на том же месте, не изменив ни позы, ни направления своего тоскливого взгляда. Он еще надеялся. Он продолжал страдать. Он продолжал ждать.

    Проснувшись утром, я первым делом метнулся к окну. Метнулся с надеждой, даже сердце от волнения прихватило, но Лохматого на прежнем месте не было. Его не было нигде. И тогда мне стало совершенно ясно, что он всё равно не отправился на поиски своей неверной подруги – он мог бы сделать это еще вчера. Нет, видимо, он ушёл восвояси, окончательно утратив надежду на ее возвращение. Он всё понял и нашёл в себе мужество поставить точку на этой истории. Разве такое сложное поведение возможно без сознания?

    В тот день, если не сам Лохматый, так я всё же увидел Гладкошерстную. Она-таки вернулась в наш двор. С заметной тревогой оббегала и обнюхала всё вокруг, обнаружила место, где ее долго ждал Лохматый, жалобно поскулила там, потопталась, потом улеглась и долго не уходила, напряженно вертя головой по сторонам. Её тягостное настроение выдавало и сожаление, и раскаяние. Теперь она тоже ждала. И у меня не возникало сомнений, что Гладкошерстная с неописуемой радостью метнулась бы навстречу Лохматому, если бы он появился. Но это, скорее всего, было уже невозможно.

    Много дней подряд я выглядывал в окно с одной лишь целью – опять увидеть полюбившуюся мне парочку собак, невероятно дружных, хотя и столь внешне разных. Увидеть их, показавших удивительно сложное поведение, никак невозможное без наличия того, что у людей принято называть сознанием.
    Увы! Лохматого я уже никогда не встречал. Он оказался гордым; унижаться не стал. Значит, не простил, ну а сам куда-то подевался. Я не думаю, что он повторил судьбу Анны Карениной. Впрочем, мой грубый юмор применительно к этой собачьей драме явно не уместен.
    Так что уместно здесь сказать? Только то, что мне бесконечно жаль Лохматого. Хотелось бы, чтобы в его тяжкой собачьей судьбе появился абсолютно верный друг или подруга.
    К слову сказать, жаль мне и Гладкошерстную, хотя и в меньшей степени, поскольку только из-за ее неверности случилась столь неожиданная драма. А Гладкошерстная, если судить по ее последующему поведению, и сама, в общем-то, осознала, что во всём она одна и виновата. Так неужели и в этом случае ею руководили лишь какие-то примитивные инстинкты, а не самое полноценное собачье сознание?

    Написано в ноябре 2024 года, а в мае 2026 года повторно отредактировано.