Как перестать быть евреем

Начинается это так: ты стоишь на стуле, и мама, взнуздав тебя розовым лифчиком с пуговицами на спине, ловко захватывает жуткий коричневый чулок, уже одетый на твою ногу, застёжкой, свисающей на широкой резинке с этого самого лифчика.  Ты поднимаешь ногу для того, чтобы вдеть её во второй, чистый, но не менее уродливый чулок, и вдруг слышишь, брошенное в разговоре не с тобой – «конечно, если бы мы не были евреями…».
- Кто евреи? – спрашиваешь ты.
- Мы, - отвечает отец, как-то странно глядя мимо.
- И я?
- Да, и ты.
- Но я не хочу быть евреем! – говоришь ты, и чувствуешь, как в глазах наворачиваются слёзы. – Я не еврей! – (это уже крик!)
- Ты, видишь, - обречённо говорит отец маме, - ребёнку 4 года, а он уже знает, что евреем быть плохо.

Ты не знаешь почему плохо быть евреем. Но само знание своей отторженности присутствует в подсознании, поднимаясь наверх время от времени. Конечно, не всё время, не каждый день. Пока ты мал и окружён только гадкими жирными воспитательницами и нянечками в садике, это идёт не от детей, а от них. Тебя, за твою курчавую головку и длинные, ятаганами загнутые вверх ресницы явно не любят. В лучшем случае - не обращают внимания, а в худшем – орут и эксплуатируют. Это ещё и потому, что ты ростом выдался выше всех детей в группе. И ещё, за то, что ты никогда днём не спишь, и твоё шевеление в кровати вызывает дикую полицейскую агрессию со стороны воспитательниц. Одна из них регулярно бьёт тебя по голове древком свёрнутого в трубочку красного флажка в наказание за проявления жизни (историческая и, даже, истерическая семиотика!). Ведь всё послушное, а значит, хорошее в этой действительности, сейчас вкусно сопит, пуская слюнку из полуоткрытого рта на чистенькую наволочку.

- Эй ты, здоровый, иди сюда. Давай, помогай. – Это нянечки меняют постели в кроватях для дневного сна и им нужен кто-то, кто будет разнимать изнутри слипшиеся от крахмала половинки наволочек и пододеяльники. Это достаточно трудно. Крахмал, как клей прочно схватывает слои материи. Руки и плечи начинают болеть. Ты опускаешь их, а эти твари продолжают тебя эксплуатировать и начинают, как-то особенно улыбаясь, подшучивать:
- Не любишь работать…

Ты, конечно, пока не понимаешь всего смысла этой гадости. Но тон, и выражение лиц не оставляют сомнений: тебя с удовольствием и безнаказанно обижают. Именно от кого-то из них ты, наверное, впервые и слышишь, определение «маленький еврей».
Постепенно ты взрослеешь, учишься в школе, начинаешь глубже понимать: если с тобой дружат, то это - несмотря на твою национальность. Тебе сочувствуют по поводу твоего еврейства, и вступаясь за тебя, произносят немыслимую для нормального мира (если таковой вообще существует для еврея) фразу: «Он что, виноват, что родился евреем?». О, счастливцы, рождённые в смешанном браке и записанные не по папе – Лойфенфельду -, а по маме – Денисенко. Да ещё, если не слишком похож на еврея – вообще в рубашке родился.
В обиходе само слово «еврей» произносится не очень громко. Со спотыканием перед артикуляцией. Словно сначала нужно сглотнуть слюну, подготовить голосовые связки к этому испытанию, и лишь затем с извинением за неуместность выговорить само слово. Зато оскорбление «жид» из уст простого школьного или базарного люда звучит всегда громко, с восклицанием, со смачным плевком, с ожиданием публичного эффекта.

«Жид пархатый, говном напхатый, гвоздём пробитый, чтоб не был сердитый»…

Однажды на перемене в школе к тебе подходит старшеклассник, смотрит несколько долгих секунд в глаза и бьёт кулаком в челюсть. Никто не убегает от него в страхе. Все молчат и делают вид, что ничего не произошло. Ведь они понимают, почему тебя ударили, и это их не касается.

Но вот, приходит момент, когда отступать тебе некуда. И после того, как весь урок  некто гадкий тихо, но достаточно слышно для других третирует тебя трелью «жид-жид-жид-жид…», ты на перемене встаешь с парты во весь рост, подходишь к нему и глядя в его глумящееся лицо, дважды бьешь его по этому лицу, что есть силы, кулаком, словно желаешь навсегда погасить оскал ненависти к тебе со стороны целого народа. Начинается свалка. И, о чудо, никто не подписывается за него и не нападает на тебя. Наоборот, все оттаскивают эту мразь в сторону и ждут классного руководителя. Тот заходит в класс – спокойный украинский мужик, учитель литературы, с круглыми серыми глазами на выкате, в «вышиванке» под пиджаком (среди нашего брата принято называть такие рубашки «антисемитками»). Оценивает ситуацию. Выслушивает старосту класса. Забирает у обоих подравшихся дневники и.. уводит за шкирку в учительскую не тебя, а его. В конце четверти советует родителям перевести тебя в другою школу.
   
Постепенное осознание того, что не все вокруг тебя презирают и ненавидят, и есть нормальные люди, позволяет дышать, хорошо учиться, стремиться к успеху. Ты «утаптываешь» вокруг себя, как птица мягкое гнездо, круг друзей, для которых твоя национальность совсем не имеет значения. В этом сообществе другой код «я свой!»: «Гроза будет только к вечеру…», «Гул затих, я вышел на подмостки…», «Кто красавицу захочет в башмачке одном?».
Но ты не расслабляешься. Ты знаешь: чтобы стать охотником, нужно перестать быть лёгкой добычей для отрицающих тебя: любое продвижение в жизни, учёбы после школы, карьеры вне референтной группы сопряжено с борьбой за успех в неравных условиях. Он возможен только после постижения главного и непреложного постулата: для того, чтобы быть, как все, нужно быть на две – три головы выше всех. И тебе это удаётся.

Ты поступаешь в институт Ты учишься четыре года и не имеешь ни одной, даже текущей четвёрки. Заканчиваешь с красным дипломом. Вскоре после армии, тебя берут преподавать в этот институт: первого еврея за предшествующие 20 лет. Со второго захода, после антисемитского шабаша реакционных профессоров и микроинфаркта в 28 лет, ты защищаешь диссертацию в 30 и пытаешься забыть жуткую обстановку на первой защите. Не получается.

… Ярко раскрашенная старая карлица, с «яблоко-подобной» формой ожирения, встаёт со своего места за столом Учёного Совета на две короткие тонкие ножки… Профессор П., к которой за день до защиты приезжал домой по её требованию твой красавец-напарник (на каждой защите слушают двух соискателей) с бутылкой коньяка. Перед защитой она вешается ему на шею при всех и приговаривает: «Ну чего ты боишься, Вовочка, ты же такой ариец!»… Двумя пальцами она брезгливо поднимает автореферат твоей диссертации и, коверкая умышленно твоё еврейское отчество, вопрошает с пафосом, выпуская на тебя всех собак:

- Вы, вот тут, всё время упоминаете иностранных физиологов и психологов: Уолтер, Прибрам. А почему вы не ссылаетесь на работы нАших, отечественных нейрофизиологов, великих учёных Ивана Сеченова и Ивана Павлова?!

Ты стоишь («такой») и думаешь, что тебя забросили в 48 год. Без машины времени. Ты чувствуешь исторической памятью своих нервов, что огонь горящих окон погрома в глазах нескольких динозавров за столом Совета уже занялся. Но ты не можешь себе позволить сломаться и, как говорится в шутливом наставлении для соискателей, «кланяться и благодарить». Да и бесполезно это. И ты даёшь бой, как тогда, в классе ты дважды дал в морду мерзкому человечку…

А потом, через месяц-два, тебя вызывают в Москву, на заседание Экспертного Совета ВАКа по гуманитарным наукам. (ВАК – это Высшая Аттестационная Комиссия, утверждавшая в СССР научные степени и звания). Ты сражаешься и там с председателем Совета, академиком Ломовым в присутствии ещё 20 или 30 других академиков. Отвечаешь на все вопросы. Пан или пропал. На следующий день в полумраке небольшого, но уютного кабинета, освещённого золотистым светом настольного абажура, тебе тихо и доверительно сообщают, что вслед за голосованием 11: 4 в твою пользу, в ВАК пришли из Киева 14 анонимок. В части из них говорилось о том, что «жиды покупают диссертации». В другой части утверждалось, что «жиды защищаются вне очереди».

- Поймите, юноша, - мудрым питоном Каа нашептывает тебе чиновник ВАКа в тёмных очках, скрывавших его разного цвета глаза и связь с Сатаной, - нам нужно было проверить, Вы ли автор этой работы. Но мы не можем утвердить вашу диссертацию, пока там у наших киевских коллег такой бардак вокруг вашей персоны… Снимите сейчас Вашу работу для внесения поправок, и, в следующий раз, я обещаю вам немедленное утверждение степени. Ведь работа-то хорошая. Да и Вы сами понравились всему Экспертному Совету…

Вскоре после второй защиты ты даже становишься старшим преподавателем и начинаешь получать 280 рублей в месяц – зарплату вдвое большую, чем средняя тогда по стране.

Но вот, волной накатывает, смывая накипь застоя, перестройка. Гласность! Воздух надежды, «Новый мир», шквал разоблачений сталинского режима! Но, несмотря на всеобщий подъём энтузиазма, почти сразу в тебе происходит какой-то сбой внутреннего камертона. Что-то не так.
Ты сидишь за своим столом на кафедре и дописываешь лекцию. Весь в снегу, как Дед Мороз, но в рабочем чёрном тулупе, в комнату вваливается твой коллега, которого ты знаешь ещё со времён общей спортивной карьеры. Пар идёт от его зимней одежды. Щёки красны, и глаза горят от возбуждения.
- ??
- Мы с митинга на пред-стадионной площади. Там Черновол говорил такое!
- Так это вы там кричали «Гхеть»! и «Гханьба!». Я отсюда слышал.
- Нужно же с чего начинать возрождение Украины.
Приехали… Ты мечтал о том, что национальность «порядочный человек» станет новой советской нормой, а получил расползание окружающего тебя социума в сторону строительства, каждый – своего, национального дома.
- А ты, кто такой? – вопрошает тебя по утрам зеркало, - где твоё место? Где твой дом?

Приходит день, и Горбачёв сталкивает вниз, в определённость принятого решения балансирующий на плоскости шарик твоих страхов, надежд и сомнений. На первом съезде народных депутатов он отключает микрофон Сахарову, который с трибуны предлагает вывести советские войска из Афганистана. В телевизоре - простёртые к людям белые костлявые ладони, мука в лице и его беззвучное шевеление губами …
Ты смотришь на жену. Она глядит в твои потухшие глаза: у этой страны нет будущего. Наши дети здесь расти не будут. Но где? В любой точке мира мы будем не более, чем иммигрантами. Кроме Израиля. Ведь мы – евреи. Это единственное место, которое в принципе, теоретически может стать домом. Хотя, вряд ли - как же мы без «берёзок» и Булгакова?

…Через несколько лет после репатриации в Израиль случай и необходимость выживания забрасывают тебя на короткую неделю обратно в Киев. Устраивая дела, ты приглашаешь партнёра на обед. Он выбирает один из новых ресторанов на Контрактной площади, что собирает вокруг себя весь исторический Подол города. В обстоятельствах места и времени появляется хозяин ресторана. Он показательно толст, голубоглаз и насмешлив. Запах быстро заработанных денег, уверенность в своём статусе и молодая вторая жена, как аура следуют за его спиной. (Жена даже живьём и с младенцем, который похож упитанностью на маленького Иисуса, но явно не знает наперёд судеб мира, ибо глаза его бессмысленны, как и должно быть). Хозяин - друг твоего партнёра и поэтому запросто подсаживается за столик. Вас представляют друг-другу. Разговор течёт о чём-то нейтральном, скорее всего, об изменениях в новом капиталистическом Киеве - столице свободной Украины.
Неожиданно хозяин ресторана закуривает Мальборо и говорит в никуда, явно рассчитывая на эффект:
- Ото ранишь, казалы б – «жыд-таргаш прыихав». А зараз – поважаемо: «негоциант з Израилю». 
И тут наступает момент истины. Ты вдруг совершенно не чувствуешь обиды. Тебе смешно и ты, веселясь, отвечаешь:
- «Ото ранишь», я бы обиделся и ушёл. А сейчас, Ваше «жид и торгаш» мне «по- …»!
-  Уважаю – после паузы и другим совсем тоном отреагировал толстяк.
Выпив бутылку коньяка, выставленную хозяином, вы расстаётесь «почти друзьями». Дело, однако, «обделать» не получилось.

Уже вечером в гостинице ты начинаешь осознавать произошедшее. Сегодня, здесь в цитадели украинского антисемитизма ты - в броне, о которую ударяется оса привычного презрения к евреям и ломает жало. Ты защищён всем Израилем. У тебя есть свой дом.
Поэтому ты можешь мед-л-е-н-н-о повернуть голову в сторону любого антисемита и спокойно сказать: «Вы ненавидите евреев? Да что Вы говорите? Fuck you!»

Реховот, 2026