Ты - русский

Бруг приехал в Тель-Авив и вышел с парковки в удивительный час, имеющий странное и гипнотическое название на иврите – «димдумИм». После недели проливных дождей с градом, вдруг задымленная вата туч прорядилась, и настал серо-голубой сумрак заканчивающегося зимнего дня. В уютном кафе тель-авивского центра искусств, помаргивающем огоньками свеч из пузатых стеклянных бочонков, у него была назначена деловая встреча, но она вдруг отменилась. А он уже приехал в Тель-Авив и даже, случайно, раньше времени - не попал в привычные для этого часа пробки. Нежданно у него образовался свободный вечер и даже заказанный в кафе столик.
Бруг с удовольствием отправился побродить по местам, так много значившим в связи с их экзистенциальной, для него, первичностью. Первичность эта определялась тем, что на близко проходящей улице имени средневекового испано-еврейского поэта раби Шломо ибн Гвироля располагался и по сей день стоит дом, в котором он с семьёй прожил первые 10 дней после приезда в Израиль в 1990 году. Это место, где в то время были лишь художественный музей и центральная городская библиотека, входило в их радиальные вылазки на разведку нового мира. Так, наверное, астронавты будущего будут вытаптывать первый круг познания Марса и постепенно расширять его пятно вокруг космической станции.
 
В то время центр искусств только строился. Уже просматривалась лежащая на боку буква «П» из четырёх зданий с переходами и арками. Четвёртая стена отсутствовала, как не было её на площади Сан Марко в Венеции до прихода Наполеона.  Это пространство открыто в сторону музея и библиотеки. В самом комплексе объединены: оперный театр, Камерный театр, центр танцевальных искусств и выставочный зал. Кучность названых очагов «старой» культуры определила это место, как «наше всё» для тель-авивской творческой и научной интеллигенции, а также для новых израильтян «имени советских оперы и балета». Оно же, как понятно, стало и одним из знаковых площадей протестов этой интеллигенции, теснимой бесцеремонностью правительств и хамством «демократического большинства».

Бруг старался, как всегда – такая игра - не наступать на щели в стыках бетонных плит, устилающих площадь внутри каре. Камерный театр радовал глаз изгибом виолончельного бока. Новое здание тель-авивского музея, похожее на гигантского серого кита, из тела которого настрогали, кому не лень, гигантских ломтей, ещё не слишком вписывалось в привычный и так любимый Бругом окаймлённый городом горизонт. Он прошёл сквозь всё это архитектурно-культурное пиршество в небольшой парк, расположенный «за».

Медленно Бруг бродил по затейливым дорожкам этого парка, наблюдал за расшалившимися молодыми собаками и их чинными хозяевами и вдыхал влажный воздух тель-авивских сумерек. Оба – и воздух, и Бруг, - были наполнены ароматом «хлопковых деревьев». Нет, то не были «белые коробочки - низкие кустики – молодые узбечки в тюбетейках», ассоциирующиеся со словом «хлопковое». Диковинные с выкрученными ветками эти тропические дерева стояли голые на мокром ветру. Бутоны цветов величиной и цветом походили на шоколадные пирожные – шары, а те из них, которые распустились, напоминали взорвавшийся оранжевый плод хурмы с вывернутыми наружу в полном бесстыдстве тёмно-бордовыми органами пестика и тычинок. Запах эти цветы, как и весь родной им органический Индо-Китай, издавали резко-сладкий с едва уловимыми благоуханиями тления. Так пахнут похоронные ритуалы на реке Ганг, буддистские храмы и дорогие французские духи у русских женщин с крупными кольцами и бордовыми длинными ногтями на пальцах.
 
Мысли и рассеянный взгляд его всё время сбивались на какую-то ерунду, а от неё, без всякой логики, - в прошлое. Вон, два молодых кобеля от избытка либидо занимаются однополой иерархической имитацией любови; однако, как трава вымокла – сочится водой, как губка, как мало всё изменилось за эти десятки лет.

Опять закапало. Бруг застегнул под горло свою серую куртку, но ускорять шаг не хотелось. Он и так всегда куда-то бежит. Или едет. Сейчас в дожди и туман ездить опасно, но приятно. Сиденье отодвинуто до конца назад, так что можно даже распрямить до конца левую ногу. А если правую руку закинуть на спинку сиденья рядом, получается положение и состояние абсолютного комфорта. Наслаждение дождём-по-крыше и одиночеством глубже под звуки какого-нибудь холодного, под стать погоде, музыкального ряда, типа скрипичного концерта Сибелиуса или "каменных" симфоний Брукнера.

Но вот уже и снова площадь в обрамлении театров. Бруг неспешно вошёл в кафе, отряхивая капельки дождя. Меню? Заказ? Где удобно сесть? Вон там в углу. Играет музыка. Мысли бродят вслед за глазами. У официанток (вновь, как в конце 60-х) расклёшенные шире ботинка брюки. Но что за мода дурацкая – носить джинсы на ладонь ниже пупа. Это уродует женскую фигуру, удлиняя талию и выказывая наружу те части бёдер, что должны плавно стекать под нормальными брюками или платьем. Ретроград. Консерватор. Лысеющий буржуа.
 
… После принятия решения об отъезде в Израиль и через полтора года суеты и жизни в «как будто», получения виз, вставления зубов, сдачи на водительские права и отправки багажа, Бруг нашёл себя в конце ноября 1990 года стоящим недалеко отсюда на перекрёстке ибн-Гвироль с улицей царя Саула. Посреди дикого шума транспорта и акульих «лиц» автомобилей «Субару», нависающих над головой реклам на устрашающем иврите и толп людей, знающих, в отличие от него, куда идут, он, что называется, скис. У него начинался дикий приступ паники с нарушением дыхания. Благо все шесть живых душ, которых Бруг привёз сюда, остались дома и не видели его смятения. Они, конечно, тоже были в состоянии тревоги, но у них был он, типа «спины» или «каменной стены». А у него – никого, на кого можно было бы надеяться. Поэтому приступ паники и депрессивное желание забиться под уличную скамейку и «не быть» - как первый крик после рождения, должны были стать собственным и только его собственным усилием внедрения в эту жизнь. Потому что та жизнь закончилась навсегда.

Заканчивалась «та жизнь» в Киеве тоже достаточно неординарно. После восьми месяцев ожидания, Бруг получил от маминой тётки по закону тогда ещё необходимый вызов на переезд в Израиль. Будучи всегда не вполне адекватным в обустройстве практической и материальной стороны существования, он до получения вызова ничего не предпринимал. Когда вызов пришёл (и ни днём раньше), он начал действовать. Так, неким поздним вечером он оказался в очереди на подачу документов в районный Отдел Виз и Регистраций (ОВИР). Выражаясь точнее, это была не сама очередь, а перекличка пяти или семи сотен записанных на приём евреев. Слово «списки» здесь имело хождение на таком же уровне благоговейной святости, как «списки кумранских рукописей» для палеологов всего мира. Выяснив, что в день принимают до 10 новых человек и что каждый четверг нужно приезжать на такую перекличку, Бруг заскучал.
Однако, кураж и энергия авантюризма, свойственные многим, собирающим экспедиции в неведомые земли, вели его цепкой и сильной рукой к успеху. Сам себе Руаль Амудсен, утром следующего дня он приехал в ОВИР и стал наблюдать за входящими и выходящими просителями. Что-то в их, не понятно почему, уверенных лицах не вязалось с растерянностью и озабоченностью физиономий вчерашних сотен, перекликающихся по спискам. Как видно, сегодняшние знали что-то, тем и ему пока не ведомое. И вдруг Бруга осенило.

- Ну конечно, только ты, наивный дурак, послушно ждал вызова и ничего не предпринимал. Остальные записывались в очередь заранее. И по нескольку раз, ибо реально никто не знает, когда придёт вызов. Поэтому должны существовать лишние, уже не нужные номера.

Бруг нешумной пружинистой походкой охотника на зверя прошёл в здание ОВИРА. Никто ему не препятствовал, ибо здесь даже мышь не проскочила бы без очереди в кабинет чиновника. Рядом с каждой дверью стояли короткие очереди счастливчиков, знающих друг друга в лицо и спаянных месяцами совместного ожидания. Он стал ждать, высматривая «своего» человека.
         
Как опытный адвокат отметает сомнительных присяжных, Бруг изучал лица, одежды и повадки. Он не дёргался к хорошо одетым мужчинам и женщинам. Очень пожилые люди или явные интеллигенты его не интересовали. «Торгаши» тоже отбраковывались. Но вот, из дверей в конце коридора вышел молодой парень в очках. Из тех, кто умны, но застенчивы. Бруг обратился к нему вежливо, но просто.
- У вас уже приняли документы? Поздравляю. Извините, но может быть у Вас остался в запасе номер в списках, который Вам уже не понадобится?
- Записывайте: Ваша фамилия Островой, номер 13. Этот номер идёт на приём послезавтра. Завтра утром приходите сюда на последнюю перекличку – просто и доброжелательно сказал он.
Кто мог знать тогда, что этот скромный молодой человек определил удачу, а значит и судьбу Бруга и всей его семьи, ускорив их отъезд в Израиль на три – четыре месяца.
 
Если бы он не приехал в Израиль в ноябре 1990 года, то попал бы со своими визами на период войны в Персидском заливе за освобождение Кувейта от Саддама Хусейна, начавшуюся в январе 1991 года. Учитывая двух старух и двух маленьких детей, неизвестно уехали ли бы они вообще…
 
Если бы он не приехал в Израиль в ноябре 1990 года, он не успел бы начать работать уже в следующем учебном году с сентября 1991 года. За 10 месяцев заглотив иврит, как средней величины удав большого кролика, он кинулся в бой за существование и… выжил. Приступы паники его больше не настигали никогда.
 
Если бы он не приехал в Израиль в ноябре 1990 года и задержался бы на полгода, его не взяли бы, как «доктора», работать лектором в колледж, ибо с 1991 года кандидатам наук из СССР перестали присваивать третью академическую степень Ph.D.. Какие-то чиновники в министерстве образования решили, что больно жирно будет этим «русским». Это перечеркнуло бы всю его не просто, но поступательно сложившуюся здесь научную карьеру, включая получение профессуры, как завершающего аккорда.

Но в ноябре 1990 года этого всего плохого не случилось. Началась просто жизнь: изучение языка, мелкие подработки на уборке, чистке крыш и палисадников, поиски профессиональных связей. Прошла первая здесь война в противогазах.
 
Постепенно, вживаясь, Бруг начал понимать ужасно любопытную для стороннего наблюдателя вещь: этническое определение «еврей» (иври) здесь существовало только между «русскими» репатриантами. Оно, шлейфом за ними приползло из совка, несмотря, на то, что виз ему не давали и в самолёт не приглашали. Все эти сантименты о скорби вековых скитаний в глазах еврейского народа молодым, рождённым здесь израильтянам не были понятны совершенно. Когда его жену на заре их жизни в Израиле спросили, как она знала, что её будущий муж – еврей, если в синагогу никто не ходил, она, удивившись, ответила:
 -У нас там в паспортах было написано, кто есть кто.
- Ты что, сразу в паспорт его смотрела? – логично резанули её.
- Нет, но по лицу, по глазам…
- У вас, русских, ничего не понятно, и всё, не как у людей! – завершил разговор израильтянин.

С тем Бруг и прожил здесь 35 лет: для большинства израильтян ты – просто русский. Особенно в первые годы, когда об этом громко говорит всё: твой ужасный акцент, который подростки и стендаписты так любят пародировать, носки на ногах, одетых в летнюю обувь, галстук на шее на свадьбах, садистски истовое отношение к воспитанию детей и их учёбе в школе. Хождение с детьми на кружки по музыке и в спортивные секции, как в бой за дипломы на конкурсах и медали на соревнованиях. Даже, спустя десятилетия, ты – не свой. Ты не сидел ни с кем из окружающих на горшках в детском саду, не ходил в раздолбанных сандалиях по «Тропе Израиля» с рюкзаком, не целовался, забросив мешающий тяжёлый автомат за спину, не воевал в одном танке. Ты не знаком с поведенческим кодом израильтян и, тоже, в первые годы, с совковой бесцеремонностью пытаешься навязывать им свой код и свои правила приличий…

… В кафе становилось людно. Тем более, что дождь усилился. Громкий говор всех одновременно уже не мешал, как раньше. Бруг ковырял десертной вилкой горячий шоколадный «брауни», пил кофе и вспоминал, как в 90-е годы трудно, почти невозможно было уживаться с этим новым для тебя кодом.
В автобусах тогда можно было курить у окна и ставить ноги в грязной обуви на сидение напротив. Женщины светились косметикой разных оттенков, как в католических придорожный часовнях лики христианских святых из папье маше. Они курили какую-то жуть, говорили горловым хриплым баритоном, ходили в брюках, как «товарищ в бою», были непонятно независимы, пели в голос в общественном транспорте, но не знали, что такое педикюр. У мужчин разница между домашней и уличной одеждой была только в типе обуви, и то не всегда. Разговаривая в обычном для себя тоне, все вокруг орали. Но запах пота в транспорте здесь был уже тогда немыслим.

Несмотря на вопиющие различия в ментальности и поведении, культурные образованные израильтяне понимали, “кто is who”. Многие из них считали своим гражданским долгом помочь таким, как Бруг, осуществить свои права и найти работу по специальности. Их сосед Леон, знавший русский язык с войны и депортации поляков в Казахстан, осуществлял над ними близкую, почти семейную опеку. Когда закончилась война, пришли вместе буйная весна с апельсиновым запахом у дрог и время «собирать камни», он привёз Бруга к директору школы в соседнем городе.
- Исраэль, знакомься – это наш четвёртый сын. Нам нужна для него работа.
Но в низах: в быту улиц, базаров, автобусных станций, в бюрократических присутствиях, в приёмных покоях больниц, он был русский, чужой и притягивал к себе малоприятные взгляды: «Приехал на всё готовое, гребёшь льготы и пособия, которых были лишены мои родители, приехавшие в эту молодую нищую страну в 50-е годы».

…Расплатившись, Бруг вышел в затихший после дождя тёмный вечер. Видное из космоса электрическое зарево Тель-Авива золотило эту темноту по краям неба. Он выехал из подземной стоянки и, по дороге домой, остановился на красный свет н том самом – «ибн Гвироль – Царь Саул» – перекрёстке, где столько десятилетий назад его парализовал приступ паники. По привычке, выработанной уже очень давно, когда он впервые на собственной новой красной «Мазде» проезжал этот перекрёсток, Бруг поднял вверх сжатую в кулак правую руку и активно согнул её в локте левой рукой. Полученный символ сексуального доминирования был вполне в духе отношений Эдички Лимонова с покорённым им Нью-Йорком.

 Реховот, 2026