Сказка про по-другому

В некотором царстве-государстве, можно сказать императорстве, за семью холмами да за семью дорогами высится многоэтажный терем великан. Стоит он, красуется, окнами яркими на весь мир глядит. На седьмом этаже, за чугунной дверью с хитрым замком — квартира доброго молодца, среднего офисного сотрудника Иванушки.
Отворишь дверь — попадёшь в сени просторные. Тут ларец зеркальный во весь рост стоит, себя в нём всякий разглядеть может. А вдоль стен — полочки резные: на них обувь да шапки по порядку расставлены, чтоб не мешались да место не занимали.
Из сеней — в горницу светлую, что гостиной зовётся. В горнице той просторной да светлой диван мягкий стоит, бархатный, словно лебяжий пух. На нём молодец после трудов праведных отдыхает, силы набирается. Поодаль — ящик волшебный с экраном гладким: в нём и сказки дивные показывают, и вести со всего света читают, будто гонцы быстрые их приносят. У стены — шкаф книжный, дубовый, с полками стеклянными; в нём свитки мудрые да романы старинные хранятся, каждый — как сокровище заветное. А напротив — окно большое, с занавесами лёгкими, что ветром едва заметно колышутся. Через то окно солнышко по утрам заглядывает, лучами тёплыми хозяина ласкает да улыбается ему приветливо.
Рядом — светлица, где молодец сном крепким спит. В ней кровать широкая стоит, с периной мягкой да одеялом тёплым, словно облаком укрывающим. По бокам от ложа — тумбочки резные: на них лампа ночника светит, как луна в ночи, тихим светом комнату озаряет. У стены напротив — шкаф огромный, с дверцами зеркальными; в нём кафтаны да порты аккуратно развешаны, каждый на своём месте лежит.
А дальше — светелка рабочая, где молодец за делами сидит. В ней стол крепкий стоит, дубовый, с ящиками потайными: на нём свитки деловые лежат да перо компьютерное, чудо техники невиданное, покоится. Перед столом — кресло мягкое, с высокой спинкой да подлокотниками; в нём удобно сидеть, думы думать да планы строить. Вдоль стен — полки с папками да коробками: в них грамоты да указы важные хранятся, чтоб под рукой всегда были.
И, конечно, светёлка особая — кухня кормилица. В ней стол дубовый стоит, круглый, за которым молодец трапезничает да гостей потчует. Рядом — ларь холодный, что зимой стужей дышит: в нём яства свежие хранятся, не портятся, ждут своего часа. Поодаль — печь волшебная, что без огня греет да варит: на ней щи да каши готовятся, ароматом по дому разносятся. Окна небольшие в той светёлке, с занавесками узорчатыми; через них видно, как во дворе дети играют да деревья шумят, листьями шелестят.
В углу — чуланчик маленький притаился, с ведром да тряпками: там молодец порядок наводит да чистоту блюдёт, чтоб в тереме его всегда светло и опрятно было. А рядом — покой омовений, где вода течёт, тёплая да холодная, и зеркало висит, в котором молодец на себя любуется, бороду приглаживает да улыбку проверяет.
Вот сидит своей светелке Иванушка, да после дня рабочего, умаявшись, расслабиться хочет. А как расслабляются у нас в державе? Правильно. Телевизор смотрят. Провалился Ивашка в кресло задом, на пульт пальцем нажал, да смотрит в экран огромный, что по акции в черную пятницу куплен был. А там новостная программа идет, так сказать новости кажут.
А в ящике том диво дивное творится — вести со всего света показывают, будто гонцы быстрые примчались да докладывают.
Ведёт передачу девица красавица, голосом звонким вещает:
— В столице граде, — говорит, — мосты новые да дороги широкие строят, чтоб людям путь скорый был. Вдоль трасс те мосты тянутся, как змеи волшебные, над реками да оврагами перекидываются.
А на экране — машины могучие, краны высоченные, рабочие в касках блестящих. Видит Ивашка, как железо да бетон в чудеса превращаются, как арки могучие к небу тянутся.
Тут картинка меняется — и вот уже поля бескрайние показывают, где комбайны самоходные, словно звери стальные, по нивам ходят да хлеб золотой собирают. Голос дикторши дальше звучит:
— Урожай в этом году богатый будет, — вещает. — Агрономы мудрые да фермеры умелые труды свои не зря положили: техника умная им помогает, спутники небесные поля озирают, где чего сеять да поливать.
Снова смена картины — в городе другом, за тридевять земель, парк новый открыли. Деревья молодые, дорожки узорные, дети малые на качелях качаются, взрослые на лавочках отдыхают.
— Места для отдыха да веселья людям дают, — поясняет дикторша, — чтоб после трудов праведных душа радостью наполнялась.
Выключил телевизор Ваня.
— Брехня это все, — махнул он рукой, показуха одна, ничего правдивого.
И включил добрый молодец вражинную сеть интернетовскую, где если судить дикторам из телевизора, одну кривду показывают. Что б люд разуверился в царе-батюшке-ампираторе и его приближенных. В последних особливо.
Ивашка, чаю отхлебнув да печеньем сладким закусив, взял в руки зеркальце волшебное — не простое, а с экраном тоненьким, что в ладони умещается. Пальцем по стеклу провёл — и открылся перед ним мир дивный, интернет царство, где люди со всего света вести друг другу шлют да мысли свои высказывают.
Зашёл он на площадь виртуальную, где блогеры краснословы речи держат да правду матку режут. Видит — выступает молодец удалой, в рубахе яркой, голосом зычным вещает:
— Слушайте, люди добрые! — кричит. — В казне царской богатства несметные копятся, а мосты то в селе Заболотном всё ещё ветхие, через речку гнилые доски перекинуты! Царь батюшка да бояре его в палатах каменных живут, а в деревнях избы ветшают, крыши протекают!
Показал молодец картинки: палаты царские с колоннами мраморными да золочёными крышами — и рядом избы деревенские, покосившиеся, с окнами заколоченными. Поднялся в интернете гул: кто то в голос соглашается, кто то спорит, а кто и вовсе кличет: «Неправда всё, очерняют власть!»
Тут другая девица красавица выступила, с косой длинной да в сарафане узорном:
— А налоги то, — говорит, — всё выше да выше! Раньше десятую часть отдавали, а нынче чуть не треть у народа отнимают. На что людям жить? На хлебе да на воде? А бояре в шубах соболиных ходят, на каретах золотых разъезжают!
Показала она таблички мудреные, с циферками да столбцами — где сколько взяли да куда потратили. Народ в интернете зашумел пуще прежнего: одни кричат — «Правда!», другие — «Подлог да обман!».
А третий блогер, старец седовласый с бородой до пояса, тихо так, рассудительно молвил:
— Не в золоте счастье, добрые люди, а в правде да справедливости. Царь-батюшка-ампиратор наш, может, и не злой человек, да советники его лукавые да жадные. Надо не на царя гневаться, а требовать, чтоб слуги его народу служили верно, а не карманы свои набивали.
Встал перед экраном блогер, бороду погладил да молвил неспешно, с расстановкой:
— Слушайте, люди добрые, да внемлите слову моему. Царь наш батюшка уж тридцать лет на престоле сидит, и конца краю тому не видать. А в землях заморских, слыхали? Короли да президенты каждые четыре года сменяются — народ их выбирает, волею своею утверждает.
Показал он картинки: на одной — царь в короне тяжёлой, на троне восседает, вокруг бояре кланяются; на другой — площадь чужеземная, люди с плакатами, урны для голосов стоят, избиратели в очереди идут.
— Видите? — продолжает. — Там люди власть в руках держат, меняют правителей, как надобность велит. А у нас — один да один, и нет смены, нет выбора. Думайте, добрые люди: не пора ли и нам обычай новый завести? Чтоб не по наследству да не до скончания дней, а по воле народной, через честный подсчёт голосов?
Голос его звучал ровно, без крика, но слова будто в самое сердце западали:
— Не против царя я, нет. Но за порядок справедливый, чтоб власть не застаивалась, чтоб служила народу верно, а не привыкала к роскоши да безнаказанности. Ведь дерево старое корней новых не пускает, а молодое — и цвет даст, и плод обильный.
Ивашка сидел, слушал речь блогера да всё кивал про себя — слова те будто в лад его собственным мыслям звучали.
«И впрямь, — думал он, — тридцать лет…, да я тогда ещё в школу ходил, когда царь на престол взошёл. Сколько воды утекло, сколько дел переменилось, а власть — всё та же. И бояре кругом те же, лица знакомые…»
Вспомнил он, как в детстве дед ему сказывал: «Власть, Иванушка, как река быть должна — течь, обновляться, а не застаиваться. Где застой — там тина да гниль, а где течение — там и жизнь, и чистота». Тогда Ивашка не всё понял, а теперь вот — дошло.
«А ведь и правда, — размышлял он дальше, — заграничные короли каждые четыре года избираются. И ничего, живут люди, процветают. Не рушатся их царства, не валятся. Наоборот — каждый новый правитель старается, чтоб народ его хвалил, чтоб дела шли ладно. А наш то царь… Ну да не злой он, может, да только привык уже ко всему. Привыкли и бояре к своим местам. Кому охота меняться, когда и так хорошо?»
Он взглянул на экран, где блогер всё ещё говорил — спокойно, рассудительно, без крика. И в душе у Ивашки будто что то прояснилось.
«Да ведь это ж справедливо! — подумал он. — Пусть народ выбирает. Не раз в тридцать лет, а через срок определённый. Выбрал — поглядел, как правит. Хорошо правит — снова избрал. Плохо — другого поставил. Но чтоб больше двух раз не задерживался никогда. Так и ответственность будет, и страх перед неправдой, и желание для людей стараться».
Ивашка встал, прошёлся по горнице, заложил руки за спину, как дед его когда то ходил, раздумывая.
«А что, если и мне слово сказать? — мелькнула мысль. — Не на площади кричать, нет, а в том же интернете, спокойно, по уму. Написать, что думаю, да послушать, что другие скажут. Может, и найдём вместе путь верный. Ведь сила то не в царе одном, а в народе всём. Царь — голова, а народ — тело. Без тела голова не живёт, без народа царь — один лишь человек».
— Интересно, — подумал Иван, — а будет у нас время, когда власть для народа жить станет? Станет ли у нас лучше жить?
— По-другому станет, — прокряхтел дед, вошедший в горницу, шаркая тапочками, — лучше у нас и не было никогда, так местами, и то не подолгу, да то не правителей более заслуга, а то ресурсы дорогими становились, а вот по-другому обязательно станет.
—Когда деда?
—Когда этот царь-батюшка-ампиратор уйдет, тогда и станет, — пожал плечами Евлампий Тимофеевич, — у нас же только для профанации толкуют, что мол социализм, аль демократия, как жили при царизме, так и досель живем. А тут только от мены царей и их видов на людской уклад может что измениться, да вряд ли в лучшую сторону. Вот я и говорю, лучше вряд ли станет, только если по-другому.