Мальчик у окна

  За окном большими белыми хлопьями падал снег, небо было, словно сплошное белое полотно, у которого не видно ни начала, ни конца – белая бесконечность.
Ветер кружил снежинки в легком зимнем танце так, словно этот бал никогда не подойдёт к концу, а мелодия никогда не утихнет.

  Через оконное стекло были видны только очертания домов и редких силуэтов людей, идущих по тротуару вдоль дороги, тех, кого не испугала непогода или заставили выйти из дома неотложные дела. Дорога, по которой шли редкие прохожие, словно уходила в никуда – лишь вдалеке виднелись очертания, недавно возведённой, многоэтажки. Справа – очертания здания школы и стадион, к которому уводила тропинка и высоких тополя, слева – тротуар, дорога и силуэты домов, стоящих вдоль неё, посередине, перед домом, небольшая территория, где жильцы дома разбили небольшие садики. И сейчас всё, что росло на них, было покрыто снегом: туи, молодые березки, кусты смородины, вишни и черешни… Белым-бело…

  Перед окном стоял кухонный стол: по обеим сторонам и посередине стояли стулья. Кухня была совсем крохотной, как в любой однокомнатной квартире, но от этого казалось ещё более уютной. В левом от окна углу стояла небольшая тумба от кухонного гарнитура, а над ней небольшой кухонный шкаф. И вот в этом промежутке между ними, посередине, находилась часть его мира – пластмассовый стаканчик, в котором были цветные карандаши, фломастеры и ручки, альбом для рисования, небольшой проигрыватель грампластинок с детскими сказками, которые он мог слушать часами, погружаясь в удивительный мир героев и их подвигов.
И этот мир, его маленький мир, оживал, когда он оставался дома один, а бабушка уходила по делам: на рынок, в поисках каких-то продуктов или на почту, оплачивать счета за квартиру – у бабушек всегда много дел!

  Вот и сейчас, любуясь падающими снежинками, он погружался в мир своих мыслей – маленький мальчик, пытающийся познать мир собственных чувств и ощущений. И он любил это время – время тишины и уединения, нарушаемые только ходом настенных часов и звуками, доносящимися из приглушённого радиоприёмника. Это не полная, звенящая тишина, в которой слышишь стук биение собственного сердца и каждый шорох, а тишина, наполненная звуками, создающими ощущение уюта. Когда маленькая кухня и окно, в котором отражается мир, будто находится посредине вселенной. Его собственной вселенной.

  Что происходило в его, ещё не окрепшей, душе? О чём он думал? Что чувствовал?   О чём мечтал?

  Взрослым почему-то кажется, что дети не способны размышлять и чувствовать, чувствовать, как они, взрослые – такие стереотипы, такая большая ошибка, страшное заблуждение! Если бы Вы знали, дорогие взрослые, родители, что происходит, порой, в душе ребёнка, может быть, и мир бы стал лучше, чище… И в нём бы не было столько боли.

  Когда он оставался один, если он не слушал пластинки и не рисовал, он думал о маме. Маме, которая была далеко – за тысячи километров от него, шестилетнего мальчика, который ждал её, ждал каждый день, хотя знал, понимал, что это случится не скоро… Понимал насколько мог, в меру своего возраста, а сердце… разве можно объяснить это маленькому сердцу, разрывающемуся от тоски: «Не скучай, мама скоро вернётся! Осталось совсем немного, всего лишь три года! Это ведь не много, правда».

  И от чего-то, в такие моменты ему казалось, что самолёт, на котором прилетит его мама сядет именно вон там, недалеко от дома, возле новостройки, которую сейчас практически невозможно было разглядеть за белой мглой и хлопьями снега. И от этой кажущейся близости приземления самолёта, его сердце понемногу успокаивалось, убаюканное этой иллюзией, необходимой для того, чтобы оно не разорвалось от боли… именно боли, которую дети, порой, не могут объяснить словами, но ведь это не значит, что её нет.

  В такие моменты он чувствовал себя одиноким, не брошенным и никому не нужным, а именно одиноким, и это одиночество ему нравилось – оно не несло чувство страха, как это бывает у взрослых людей. Оно давало ему возможность думать о том, о чём он никому не мог сказать: о том, что пряталось за его детской улыбкой и в глубине серо-зелёных глаз. Даже спустя годы, когда он станет взрослым, ему удастся сохранить именно такое ощущение одиночества – в нём не будет страха, в нём он будет самим собой.

  А сейчас он маленький мальчик, который несмотря на возраст, уже знает цену одиночеству и боли утраты, ощущение пустоты, которое ничем невозможно заполнить.
Он взял альбомный лист и пластмассовый стаканчик, в котором стояли карандаши и фломастеры, положил это сокровище на кухонный стол, сел на стул, поджав под себя ноги. За окном ветер всё сильнее кружил снежинки, по дороге мела позёмка – за окном была настоящая вьюга, белая и безжалостная, а на его листе бумаги светило жёлтое солнце, от которого отходили длинные и короткие лучи; голубой карандаш уже справился с облаками, чёрный – с птицами, парящими в них; а там, внизу альбомного листа был маленький домик, стоящий на зелёном лугу, окружённый деревьями…

  И на его душе становилось тепло, и это было для него настоящим чудом – за окном зима, метель, ветер, а на душе, от выводимых линий и, старательно и аккуратно закрашиваемых участков рисунка – тепло.

  Он аккуратно сложил карандаши в стаканчик и поставил обратно на тумбу, рядом положил свой рисунок: «Покажу бабушке, когда придёт!»

  Уже через мгновение на кухонном столе были построены друг против друга солдатики, их было немного – всего штук восемь-десять, все разные: пластмассовые и железные, разноцветные и однотонные. Две небольшие армии друг против друга. И, конечно, техника: тяжёлая железная самоходка, пушка, игрушечный БТР и железный танк с отломанным наполовину дулом. За окном понемногу стал стихать ветер, а на кухонном столе происходила настоящая битва, в которой погибал не только «враг», но и умирал солдат, геройски выполнивший свой долг перед Родиной! Дымилась вражеская техника, враги отступали…

  Он так увлёкся игрой, что не заметил, как за окном сквозь белую пелену, стал пробиваться бледно-желтый, размытый диск солнца.

  Он услышал, как за входной дверью открылись на их этаже двери лифта, и шаги, бабушкины шаги, которые он узнал бы из всех других, из миллиона шагов. В дверном замке раздались щелчки и вместе с бабушкой в прихожую вошёл поток холодного воздуха.

  На бабушкиных сапогах снег, на шерстяном платке, в волосах, на пальто, в руках – тяжёлые пакеты. Он спрыгивает со стула и ковыляет к бабушке, с радостной и счастливой улыбкой. Берет двумя руками за ручки пакета и тащит его на кухню. Пока бабушка снимает с головы платок и приглаживает волосы возле зеркала, снимает сапоги и пальто, он с любопытством ребёнка заглядывает в пакет. Кефир в стеклянной бутылке, масло, завёрнутое в бумагу, хлеб…

  Только сейчас, почувствовал его душистый аромат «кирпичика», его запечённой, почти черной корочки, он понимает, что успел проголодаться, и уже представил, как бабушка отрежет ему хрустящую горбушку и нальёт горячего борща и положит в него ложку густой, белоснежной сметаны! Вкуснотища!

- Ба, а на улице очень холодно?
- Холодно, сынок! Кушать-то хочешь?
- Хочу, очень!
- Чем ты тут занимался пока меня не было?
- Рисовал.
- Никто в дверь не звонил, не приходил без меня?
- Нет, никто. Ба…
- Что сынок?
- А мы сможем тот рисунок, что я нарисовал, выслать маме в письме?
- Если поместится, сможем. Только ты подпиши его – маме будет приятно, а сейчас иди в ванную, вымой руки с мылом, будем обедать!

  От мысли, что рисунок скоро преодолеет тысячи километров и попадёт в руки к маме, его охватило чувство неописуемой радости и теплоты. Он представил, как мама берёт в руки конверт, боле плотный чем обычно, аккуратно вскрывает его, чтобы не повредить содержимое и достаёт аккуратно сложенный альбомный лист, на котором будет написано, ещё не совсем ровными и уверенными буквами: «Моей любимой маме от сына Саши…»