Формула танца Часть 1

Часть 1
Танец Феи Драже   
  В светлую просторную комнату вошла девочка-подросток в больших наушниках. В руках она держала поднос со сладостями: хрустальную вазочку с карамельками, несколько шоколадных конфет в пестрых фантиках и блюдце с ванильным печеньем. Поставив поднос на письменный стол, Кирюша устроилась на любимом месте, привычно поджав под себя ногу.
   На столе, рядом с раскрытой тетрадью в клетку, горела настольная лампа с зелёным абажуром. В стакане стояли карандаши и две ручки, у самой стены лежала школьная линейка с четкими, ещё не стертыми делениями. В воздухе пахло шоколадом, ванилью и свежевыстиранными занавесками.
  Ручка скользила по бумаге, оставляя за собой аккуратные цепочки формул. Кирюша погрузилась в мир чисел и знаков — строгий, понятный, подчинённый ясной логике. Время текло незаметно. Конфета медленно таяла во рту, а тишину нарушал только ровный шорох пишущего стержня.
  Внезапный порыв ветра распахнул форточку, впустив в комнату утреннюю прохладу. На окне дрогнула лёгкая занавеска, солнечный прямоугольник на паркете сместился к ножке стола. Кирюша подняла голову.
  На пороге появилась стройная женщина с аккуратной причёской.
— Кирюш, ну когда ты научишься сидеть как человек? — прозвучал мягкий, но строгий голос.
  Девочка вздрогнула и увидела маму.
— Угу, — пробормотала она и снова уткнулась в тетрадь.
— Вышла бы хоть на балкон… Погода чудесная.
   Кирюша послушно кивнула. Пряди пепельных волн качнулись у плеч. Поймав взгляд матери, она виновато улыбнулась. Нина Петровна задержалась в дверях, будто хотела сказать что-то ещё, но только вздохнула и вышла.
  Через некоторое время Кирюша почувствовала усталость. Она медленно поднялась со стула, потерла онемевшую ногу и, чуть прихрамывая, сделала несколько шагов к зеркалу. Паркет тихо скрипнул под босой пяткой.
  И вдруг ей показалось, что она стоит уже не в своей комнате, а в балетном классе — в ослепительно белом трико, у высокого зеркала, под мягким светом. В голове зазвучал нежный мотив Чайковского.
  Кирюша приподнялась на носочки, вообразив упругие пуанты, и закружилась в своём «Танце Феи Драже». Она легко скользила по паркету, следуя ритму, который слышала только сама. На несколько мгновений комната исчезла, а вместе с ней — тетради, формулы, мамины замечания, письменный стол, свежие занавески и весь обыденный мир.
  Но музыка оборвалась так же внезапно, как и началась. Вращение замедлилось, шаги стали тяжёлыми и неловкими. Волшебство рассеялось.
  Кирюша остановилась, запыхавшись. Её взгляд упал на поднос. Еще недавно он был полон сладостей, а теперь в хрустальной вазочке остались только смятые фантики.
— Когда же я успела всё съесть? — удивилась она.
Потом она подмигнула своему отражению и весело прошептала:
— Чао-какао, Фея Драже.

 Из-за двери донеслись приглушенные голоса. Мамин — взволнованный, почти растерянный:
— Андрей, но как же мы ей?..
И ответ отчима — тихий, напряженный:
— Потом, Нина. Не сейчас…
  Кирюша нахмурилась. О чём это они?
  Но мысль тут же улетела, вытесненная сладким послевкусием и предвкушением новой задачи. Она снова повернулась к тетради — к понятным знакам, ровным строчкам и уравнениям, в которых всегда можно было найти ответ.
  Кирюша ещё не знала, что через несколько часов в её собственной жизни появится неизвестное, которое не получится просто вынести за скобки.


Тишина перед бурей
   Нина Петровна вошла в спальню и тихо прикрыла за собой дверь.
  Андрей Викторович, отчим Кирюши, статный мужчина с военной выправкой, поднял на жену глаза. В его взгляде сразу мелькнула тревога, но губы всё же тронула нежная улыбка.
— Как там наша целеустремлённая дочка?
— Занимается и занимается, — вздохнула Нина Петровна, присаживаясь на край кровати.
  Андрей Викторович погладил усы, потом крепко обнял жену за плечи.
— Не переживай, дорогая, — сказал он тише. — Всё будет хорошо. Она у нас умница. Через три года обязательно поступит в МГУ.
    Нина Петровна взглянула на него с благодарностью, но тревога из глаз не ушла.
— Андрюш, давай ты ей скажешь? Вы ведь друг друга с полуслова понимаете.
  Андрей Викторович нахмурился. Предстоящий разговор давил тяжестью, к которой он не привык. На службе он умел отдавать приказы, принимать решения, держать лицо. Но сейчас нужно было солгать ребёнку, который верил ему безоговорочно.
— Ладно, — наконец кивнул он. — Легенда такая: мы уезжаем во Вьетнам. Контракт на год. Нас обоих берут  в госпиталь. И мать свою предупреди, чтобы не проговорилась. Ни слова про настоящую командировку.
  Нина Петровна облегченно выдохнула, но тут же виновато опустила глаза.
— А если она поймёт?
  Андрей Викторович помолчал.
— Не должна.
  Он сказал это твердо, почти по-военному. Но самому себе не поверил.
 
   Спустя полчаса Кирюша, довольная решенными задачами, вышла на кухню. На столе ждали ее любимые блинчики — тонкие, румяные, с хрустящими краешками. Рядом стояла пиала со сметаной и розетка с вареньем.
— Обожаю! — весело сказала она, усаживаясь за стол.
  Кирюша положила себе целую гору блинчиков, намазала верхний вареньем и уже потянулась за вилкой, когда тишину нарушил легкий мамин кашель.
— Кирюш… Тут такое дело, — начала Нина Петровна и бросила взгляд на мужа.
  Андрей Викторович сидел напротив. Он кивнул, будто разрешая ей не продолжать, и сказал сам — твёрдо, но почему-то глядя не на Кирюшу, а чуть мимо:
— Мы с мамой уезжаем. Во Вьетнам.
  Вилка в руке Кирюши замерла на полпути. Она сразу посмотрела на отчима, пытаясь найти в его глазах подвох, шутку, хоть что-нибудь, что отменило бы сказанное.
  Но в его лице была только напряженная решимость.
— Надолго? — выдохнула она.
Ком подступил к горлу так быстро, что голос прозвучал чужим.
— На год, — ответил Андрей Викторович.
  Тишина заполнила кухню. Казалось, даже часы на стене стали тикать медленнее.
— Но… почему? — наконец выдавила Кирюша.
  Она смотрела только на него.
  Андрей Викторович вздохнул и начал говорить про уникальный опыт, зарубежный госпиталь, важную работу и большие возможности. Слова были правильные, гладкие, почти красивые. Но чем дольше он говорил, тем больнее становилось Кирюше.
  Он никогда её не обманывал.
  До сегодняшнего дня.
— А я? — вырвалось у неё.
  В этом коротком вопросе было всё: страх, обида и упрёк, попавший прямо в сердце.
  Андрей Викторович наконец посмотрел на неё. В его взгляде было тепло, но за ним Кирюша вдруг почувствовала что-то другое — спрятанное, непроговоренное.
— Я не могу отказаться, — отчеканил он. — Ты поедешь к бабушке. Мы будем звонить, писать…
  Кирюша молчала. Предательство разливалось внутри ледяной волной. Блинчики, ещё минуту назад самые любимые, стали безвкусными. Уютная кухня вдруг показалась чужой и враждебной.
  Рухнул не просто день — рухнул главный ориентир.
— Не хочу в Подольск! — вдруг крикнула она и швырнула вилку на стол.
  Звон заставил всех вздрогнуть.
  Андрей Викторович глубоко вздохнул.
— Есть второй вариант. Школа-интернат в Москве.
  Кирюша смотрела на него так, будто он сказал что-то совершенно невозможное.
— Интернат? — переспросила она.
— Хороший интернат, — поспешно добавила мама. — Сильная математика, хорошие педагоги…
— Сами ананасы будете лопать, — проговорила Кирюша сквозь слёзы, глядя прямо на отчима. — А я… как сирота.
  Нина Петровна побледнела.
— Кирюшенька…
— Вы меня бросаете, — сказала Кирюша.
  Андрей Викторович пристально смотрел на падчерицу, и сердце у него сжималось.
— Котёнок, мы должны ехать. Такой шанс. И деньги… — Он запнулся.
  Кирюша сразу уловила эту заминку.
— А мне почему нельзя?
— Это госпиталь на военно-морской базе, — ответил он после короткой паузы. — Туда не берут детей.
— Почему?
— Другая страна, другой климат. Во Вьетнаме много опасных насекомых.
— Насекомых? — Кирюша с опаской посмотрела на отчима.
— Есть риск заболеть малярией. Детям нельзя.
   Он говорил спокойно, убедительно, почти безупречно. Но в глазах его стояла непреклонность, и именно она пугала сильнее всего.
  Настоящая командировка была не во Вьетнам. Она была опаснее, тяжелее, и говорить о ней вслух нельзя было даже дома. Работа в Афганистане обещала хороший доход, но за этим словом — «доход» — пряталось слишком многое.
— Кирюш, — начал Андрей Викторович мягче, стараясь подбирать слова, — это всего лишь на время. Мы вернёмся.
— Калькулятор привезём, — пообещала Нина Петровна ласково и немного заискивающе. — Настоящий, импортный.
— Калькулятор? — повторила Кирюша.
  Боль внутри нее постепенно превращалась в злость. Почему они всё уже решили? Почему её никто не спросил? Почему взрослые всегда говорят «надо», когда на самом деле имеют в виду: «ты ничего не можешь изменить»?
  Нина Петровна подошла ближе и осторожно коснулась плеча дочери.
— Прости нас, солнышко. Мы постараемся сделать так, чтобы ты ни в чём не нуждалась. А весной Ромка вернётся из армии, и тогда…
— И тогда что? — перебила Кирюша, уже не сдерживая слёз.
  Андрей Викторович посмотрел на жену, будто надеялся найти у неё ответ. Но ответа не было.
— Мы обязательно вернёмся, — повторил он. — Ты справишься. Я знаю, ты сильная.
  Кирюша достала из кармана отглаженный носовой платок, вытерла слезы, высморкалась и топнула ногой:
— Никуда я не поеду.
  Внутри у неё всё кипело и бурлило. Кирюша не хотела быть сильной. Не хотела быть разумной, взрослой и понимающей.
Ей хотелось только одного — чтобы никто никуда не уезжал.


Ветка
  В  Подольске, за мутноватым окном парикмахерской на первом этаже старой пятиэтажки, начинался совсем другой день — с запахом  лака для волос, дешевого шампуня, влажной пыли и усталого щелканья ножниц. В креслах, дожидаясь своей очереди, сидели клиентки; мастера хлопотали над прическами.   Юная шатенка лет двадцати, с волосами, собранными в небрежный хвост, ловко управлялась с ножницами.
 У стены темноволосая девочка лет четырнадцати сосредоточенно мыла пол. Короткая стрижка, длинная челка, чужой синий халат — слишком большой в плечах и засаленный у рукавов. Лицо у девочки было серьёзное, почти взрослое, и от этого казалось еще более детским. Только в глазах время от времени вспыхивало упрямое, живое выражение — будто она давно решила не сдаваться, что бы ни случилось.
— Вет! Мать-то когда на работу выйдет? — окликнула её парикмахерша.
  Ветка подняла глаза и встретилась взглядом с шатенкой. На секунду в её лице мелькнула усталость, но девочка тут же спрятала её за привычной маской равнодушия.
— Тань, спроси что полегче, — тихо сказала она и снова уставилась в пол.
  Но Таня не отступила. Закончив стрижку, она стряхнула с накидки срезанные пряди, отпустила клиентку и подошла к Ветке. Мягко взяла ее за руку.
— Как она?
  В простом вопросе было столько тепла, что Ветка не выдержала. Слёзы сами выступили на глазах. Она зажмурилась, стараясь удержаться, собраться, не распасться прямо здесь — среди чужих голосов, зеркал, флаконов с лаком и посторонних взглядов.
— Всё так же… — прошептала она.
— Пьёт? — спросила Таня почти неслышно.
  Слово оказалось хуже пощечины.
  Ветка вздрогнула. Пальцы сжались на мокрой тряпке. Потом она резко бросила её в ведро, и мутная вода плеснула на плитку.
— Не твоё дело.
  Не оглядываясь, девочка пошла к туалету.
  Там она открыла кран, сполоснула ведро, тщательно вымыла руки с мылом и нервно вытерла их о халат. Движения были резкими, торопливыми, будто она пыталась стереть с кожи что-то грязное, липкое, чужое — то, что давно пристало и никак не смывалось.
  Таня появилась в дверях не сразу. Постояла молча, потом достала из кармана пачку сигарет и протянула Ветке.
— Покурим?
  Ветка посмотрела на пачку. Потом на Таню.
— Давай.
  Огоньки вспыхнули один за другим. Терпкий дым смешался с запахом сырости и хлорки. Ветка затянулась слишком глубоко, закашлялась, отвернулась и зло вытерла глаза рукавом.
  Таня сделала вид, что не заметила.
  Ветка покосилась на часы, выпустила дым и тихо сказала:
— Всё равно ничего не изменится.
  Таня ничего не ответила. Только кивнула. Она понимала: иногда слова бессильны. Иногда рядом можно просто стоять — и этого всё равно слишком мало.

     Шепот гаражей
   Подмосковный городок утопал в тенистых садах. За окном мелькали дома, деревья, редкие прохожие.
  «Стыдоба. Как дура себя вела, — думала Кирюша, грустно глядя в окно и прислонившись щекой к прохладному стеклу. — Он же врач, без него там никак… Значит, надо. Значит, я должна понимать».
  Но понимать не получалось.
  Целый год казался невозможным. За год можно вырасти из пальто, забыть чей-то голос, отвыкнуть от маминых рук и от Андреевой привычки говорить: «Ну-ка, герой, показывай, где болит». А вдруг они тоже от нее отвыкнут?
  «Ладно, поживу у бабушки. Ничего. Кто ж от поездки во Вьетнам откажется? Интересно, калькулятор привезут или нет?»
  Она ухватилась за мысль о калькуляторе, как за поручень в автобусе. Про подарки думать было легче, чем про то, что мама и Андрей уедут далеко-далеко. На год. Почти навсегда.
   Машина замедлила ход у перекрёстка, и Кирюша увидела их: у входа в парк двое парней танцевали брейк-данс под музыку из магнитофона. Их движения были ловкими и плавными, но главное — дерзкими, свободными. В них была такая уверенная сила, какой Кирюше сейчас отчаянно не хватало.
  Отчим молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, но Кирюша заметила, как он украдкой посмотрел на нее в зеркало заднего вида.
— Андрей, смотри… — тихо вырвалось у неё.
  Но сама она уже не могла смотреть на танцоров. Она смотрела на его отражение. Ждала, что он отзовётся. Что между ними снова возникнет что-то прежнее, тёплое, надёжное.
— Ромка тоже так умел, а я… я никогда не смогу.
— Кирюш, — голос Андрея снова стал мягким, таким, каким она его любила. От этого к горлу подступил ком. — И не после такого танцуют... Не сразу. Не легко. Но танцуют. И ты сможешь. Я в тебе уверен.
  Он сказал это просто, без нажима, но с той самой непоколебимой верой, с какой всегда говорил ей о важном. И Кирюша, как прежде, поверила. Она доверяла ему.
— Правда?
— Правда.
  Машина тронулась, увозя её от парка, от танцующих мальчишек, от внезапного всплеска чужой, свободной жизни. Кирюша прижалась лбом к стеклу и ещё долго смотрела назад, хотя уже почти ничего не видела.
  Внутри смешались жгучая обида и цепкая, как лиана, надежда. Надежда на его слова. Они снова стали ей опорой. Даже сейчас. Даже после всего.

***
    Гаражный переулок казался пустынным. По одну его сторону тянулись одноэтажные деревянные дома с облупившейся краской, по другую — ряды кирпичных гаражей. В зарослях лопухов пряталась старая голубятня.
  На асфальтированной площадке перед одним из гаражей стоял видавший виды «Запорожец». Из-под днища торчали ноги в застиранных трениках и стоптанных башмаках.
  К машине подбежал взлохмаченный парнишка и, запыхавшись, заглянул под днище.
— Явился — не запылился, — раздался сердитый голос из-под автомобиля.
— Я на автобусе ехал, задремал, остановку проехал, потом в другую сторону укатил, — Валерка попытался изобразить раскаяние, но улыбка предательски поползла по лицу. — А потом он ещё и сломался.
— Вот оболтус! Врёт и не краснеет. Отвёртку дай!
  «Оболтус» молча подошёл к ящику с инструментами, порылся в нем, достал отвертку и протянул отцу.
— Небось опять с лоботрясами балду гонял? — буркнул тот, не вылезая из-под машины.
— Бать, да ты что? — Валерка лукаво улыбнулся. — Нет, конечно.
  Отец только покачал головой и снова взялся за работу. Валерка остался рядом, переминаясь с ноги на ногу и наблюдая, как тот возится со старым мотором.
  Время тянулось медленно. Пахло горячим железом, пылью и машинным маслом. Где-то за гаражами лениво ворковали голуби, а Валерке казалось, что день застрял вместе с этим упрямым «Запорожцем».

  Тем временем «лоботрясы» коротали время неподалёку. Под высокими окнами пятнадцатиэтажки скрипели старые ржавые качели. Здесь, в душной тени разросшейся сирени, два приятеля изнывали от скуки.
  Высокий красивый брюнет по кличке Длинный сидел на перекладине и смотрел в одну точку. Рядом устроился Малой — светловолосый, низкорослый, с лицом, усыпанным веснушками. Друзья лениво щелкали семечки, сплевывая шелуху под ноги.
 
   Вдруг тишину разорвал ровный гул мотора. Чёрная «Волга», сверкая лаком и хромом, плавно затормозила у подъезда.
  Водитель лихо выскочил из машины и распахнул переднюю дверь. На асфальт ступил мужчина в строгом костюме. Следом с заднего сиденья, прихрамывая и растирая затекшую ногу, выбралась девочка-подросток.
   Вскоре к дому подкатил грузовик. Шофёр снял фуражку и вытер со лба пот. Шум заставил парней поднять головы.
— А мебель кто носить-то будет? — возмутился мужчина в костюме.
— Командир, напарник не приехал, а у меня спину прихватило, — виновато развёл руками шофёр.
  Мужчина окинул взглядом двор и заметил парней.
— Подзаработать не хотите?
    Длинный толкнул приятеля локтем в бок. Малой мгновенно оценил выгоду и вскочил на ноги.
— Минутку! Щас кореша позовём.

  На площадке у гаража, где пахло маслом и пылью, Валерка сидел на корточках и прислушивался к ровному урчанию мотора. Наконец-то!
  Поблизости раздались быстрые шаги. Запыхавшиеся друзья с азартными лицами влетели в переулок. Малой, заметив Валерку, свистнул. Тот мгновенно поднял голову, глаза загорелись, но тут же потухли: он вспомнил об обещании, данном отцу.
  Длинный изобразил двумя пальцами знак: «Идём с нами».
  Валерка поднес палец к губам и сердито махнул рукой: мол, не могу.
Ребята стали отступать, то и дело оглядываясь в надежде, что он всё-таки передумает.
  В этот момент из-под машины высунулась голова отца.
— Что там? — спросил он, вытирая руки ветошью.
  Валерка присел рядом на корточки.

— Да ничего… В школу надо, — пробурчал он, стараясь скрыть разочарование.
  Отец посмотрел на сына, потом на послушно урчащий мотор.
— Летом. В школу, — устало произнёс он. — Ври, да не завирайся.
— У меня… новый классный.
— И чё?
— Сбор.
Отец помолчал, потом тяжело вздохнул.
— Ладно. Иди. Только завтра — без отговорок. Понял?
Валерка замер, не веря своим ушам. Улыбка сама расползлась по лицу.
— Правда?
— Ага, — буркнул отец и снова скрылся под капотом.
Валерка вскочил и помчался к друзьям.

— В Юлькин дом какие-то новые заселились. На “Волге”, — объяснил на бегу Малой.
— Надо водиле помочь грузовик разгрузить, — подхватил Длинный.
— Давай! — глаза Валерки загорелись азартом.
  Он уже прикидывал, сколько удастся заработать. Каждый рубль был на счету — особенно летом, когда время тянулось медленно, а карманы были пусты.

    
Тени прошлого
   Через пару минут друзья добежали до грузовика у подъезда. Чёрная «Волга» стояла рядом, у борта курил мужчина в строгом костюме.
— Ну что, парни, готовы потрудиться? — спросил он, оценивающе оглядев их.
  «Работа есть работа, — мелькнуло у Валерки в голове. — Деньги сами себя не заработают».
  Друзья переглянулись и в один голос бодро ответили:
— Готовы! 
  Андрей Викторович показал на открытый борт грузовика, доверху забитый вещами.
— Вован, ты выгружаешь, а Саня принимать будет, — скомандовал Валерка, мгновенно взяв на себя роль бригадира.
  Длинный молча взобрался в кузов. Его сильные руки легко справлялись с тяжелыми ящиками. Малой внизу ловко принимал вещи и складывал их на асфальте. Валерка схватил массивный чемодан, закинул на плечо здоровенную сумку и, насвистывая что-то бодрое, первым рванул в подъезд.

  Кирюша стояла посреди бабушкиной гостиной. Комната была залита солнцем; в его лучах медленно танцевали пылинки. Взгляд девочки скользнул по стенам, увешанным фотографиями.
  Вот дедушка Петя, которого она почти не помнила. Вот бабушка — совсем молодая, улыбается в кругу семьи. А вот…
Сердце Кирюши сжалось. На снимке они с Веткой — совсем маленькие, загорелые, счастливые — стоят на берегу моря, держатся за руки и смеются. Тогда они были не просто двоюродными сёстрами, а лучшими подружками. Тогда их мамы ещё дружили.
Теперь всё было иначе.
Теперь Ветка её ненавидела.
— Ромка… — прошептала Кирюша, обращаясь к тому, кого здесь не было.
  Она достала из рюкзака потрепанный блокнот, где хранилась её самая большая ценность — фотография сводного брата.
— Мне без тебя тут так грустно…
  Внезапно за спиной, на лестничной площадке, раздались тяжёлые шаги. Дверь в квартиру была распахнута настежь. Кирюша вздрогнула, быстро смахнула навернувшиеся слёзы и сунула блокнот обратно — в самый низ рюкзака.
  В дверном проеме, загородив собой свет, возник темноволосый парень. Он с трудом удерживал огромное плетеное кресло-качалку, которое явно не желало проходить в дверь.
— Э-э-э… Здрасьте! — прокричал он, запыхавшись, и наконец впихнул кресло в коридор.
  Парень выпрямился, отряхнул руки и поднял на неё глаза, чтобы сориентироваться. Их взгляды встретились.
  И что-то дрогнуло в его памяти.
  Словно эхо из далёкого детства.
  Он прищурился.
— Слушай… — начал он, и в голосе его прозвучала легкая неуверенность. — А мы… Кажется… Нет?
  Он тряхнул головой, сбитый с толку этим мимолетным ощущением знакомости, которому не мог подобрать названия.
— Э… Куда это? — спросил он уже более деловым тоном и снова ухватился за кресло.
  Кирюша тоже на мгновение застыла. В этом взгляде, в этом голосе было что-то щемяще знакомое. Что-то очень старое, из той жизни, что осталась далеко за порогом. Но мысль была слишком призрачной, а сердце — слишком переполненным свежей обидой и тоской.
— В… в ту комнату, — сдавленно сказала она и махнула рукой в сторону гостиной.
— Ага, ясно! — крикнул он уже на ходу.
  Подхватив кресло, парень скрылся в глубине квартиры.
  Кирюша осталась одна посреди комнаты, пытаясь понять, что это было. Грусть и недоумение смешались внутри в странный, необъяснимый клубок.


Держи хвост пистолетом
     Андрей Викторович вышел во двор, расплатился с парнями и медленно поднялся обратно в квартиру. Мысль о предстоящем прощании давила на плечи сильнее любого груза.
  На кухне его ждала Екатерина Алексеевна.
— А Ниночка-то почему не приехала? Как-никак на год уезжаете.
— Не любит она прощаться. Вы же знаете её характер, — коротко ответил Андрей Викторович.
   Он молча положил на стол несколько ярких пакетов с надписью «Берёзка» и конверт. Екатерина Алексеевна посмотрела на него с тихим укором.
— Андрей, ну зачем? У меня пенсия есть. Да и работа… в физиотерапии.
— Я знаю. Но Кирюша привыкла к хорошему. А нас всё-таки долго не будет. Постарайтесь ей ни в чём не отказывать.
— Избаловали вы девчонку, — нахмурилась женщина.
Между ними повисла неловкая пауза.
— Надеюсь, Кирюша быстро привыкнет к новой школе, — задумчиво произнёс Андрей Викторович, глядя в окно.
— Андрей, давай скорее за стол, — мягко позвала Екатерина Алексеевна.
  Он отрицательно мотнул головой.
— Спасибо, водитель ждёт. Мне ещё нужно успеть кое-что доделать перед отъездом.
  Бабушка понимающе вздохнула, но вдруг оживилась, словно её осенила неожиданная мысль:
— А что, если отправить Киру в лагерь труда и отдыха? Всего на недельку… С будущими одноклассниками.

  Андрей Викторович замер. Он смотрел на тещу, взвешивая все «за» и «против». Мысль о том, что Кирюше будет легче освоиться среди новых ребят, показалась ему разумной.
— Может быть… Позвоню Ниночке, посмотрим.

  Нина Петровна ответила почти сразу. В трубке ее голос звучал напряженно:
— Ну не знаю. У Кирюши сложный характер. Она необщительная.
  Но Екатерина Алексеевна мягко перехватила инициативу:
— Я директора хорошо знаю. И потом, Вета тоже поедет.
— Ветка? Ты думаешь, стоит? — с сомнением протянула Нина Петровна.
— Почему бы и нет? — неожиданно поддержал бабушку Андрей Викторович.
— Ты не знаешь мою племянницу, — раздраженно буркнула Нина. — Пацан в юбке. И потом, её мать…
— Дорогая, тебе виднее, — осторожно произнёс Андрей Викторович, стараясь сгладить конфликт. — Но я всё-таки за лагерь.
  Тонкие стены впитывали каждое слово. Кирюша, прислушиваясь к приглушенным голосам, замерла у двери. Глаза у неё наполнились слезами.
— Какой ещё лагерь? — влетела она на кухню.
  Голос дрожал от волнения и страха.
  Взрослые заговорили разом: о новых друзьях, свежем воздухе, о том, что так будет лучше для неё. Но Кирюше было не до друзей.
— Всю жизнь мечтала, — уныло пробормотала она себе под нос.
  Она уже почти смирилась с мыслью о Подольске. А теперь впереди маячило новое, еще более страшное испытание: лагерь вдали от дома, среди чужих людей. От тревоги сердце сжалось так сильно, что стало трудно дышать.
  Екатерина Алексеевна сделала вид, что не заметила слёз внучки, и ласково улыбнулась:
— Кирюш, давай отпустим Андрея Викторовича? Ему пора. А мы с тобой потом всё спокойно обсудим.
— Угу, — дрогнувшим голосом ответила Кирюша и отвернулась, чтобы скрыть предательскую дрожь в уголках губ.
  Пожелав зятю доброго пути, бабушка тактично вышла, оставив их вдвоём.

— Котёнок, — Андрей Викторович протянул Кирюше белоснежный носовой платок и погладил её по голове. — Мы же обо всём договорились.
— Мне так легче, — она шмыгнула носом и украдкой вытерла слёзы. — Поплачу, а потом успокоюсь. Мне обязательно ехать в лагерь?
— Нет, конечно. Но представь: познакомишься с ребятами в неформальной обстановке. Начнётся учёба, а ты уже своя.
— Эту теорему ещё придётся доказать, — нахмурилась Кирюша.
Но в голосе её уже прозвучали нотки интереса.
— Я в тебя верю.
  Кирюша счастливо улыбнулась и, немного помолчав, тихо попросила:
— Андрей, а мартышку сфотографируешь?
— Обязательно.
 Он крепко, почти до боли, обнял её, сунул в руку две сложенные пятирублёвки и пробормотал на прощание:
— Держи хвост пистолетом.
 Потом поцеловал её в мокрую от слёз щёку, развернулся и вышел, не оглядываясь. Словно боялся: если посмотрит назад, то уже не сможет уйти.
 Кирюша ещё немного постояла посреди кухни, сжимая в ладони деньги и влажный платок, а потом отправилась в ванную.
 На полочке выстроился ряд разноцветных флаконов. Девочка приняла душ, открыла стеклянный пузырёк с розовым кремом, понюхала и осторожно намазала лицо. Кожа сразу запахла персиком. Настроение понемногу улучшилось.
 «А может, всё не так уж и плохо?» — подумала Кирюша. Она завернулась в  мягкий халат, сунула ноги в удобные тапочки и уже более твердым шагом пошла на кухню.   

   Мелодия ужина
   Бабушкины руки заботливо раскладывали еду по тарелкам. Воздух на кухне был густым от аромата тушеной капусты и тихой, успокаивающей музыки с «Маяка» — музыки из той прежней жизни, что осталась далеко позади.
 Кирюша сидела, уставившись в тарелку. Ложка медленно погрузилась в ненавистную капусту, будто тяжёлый якорь. Девочка скривилась.
— И чем прикажешь тебя кормить? — укоризненно покачала головой бабушка. — Я старалась.
  Кирюша молчала, чувствуя непонятную вину. Взгляд её скользнул в сторону ярких пакетов с надписью «Берёзка», оставленных отчимом. Она поднялась из-за стола и заглянула внутрь.
  Сладости. Консервы. Деликатесы.
  Кирюша выложила на стол коробку зефира в шоколаде, финский сервелат, банку персиков и круглую баночку с надписью «Viola».
— Может, на праздник оставим? — осторожно предложила Екатерина Алексеевна.
— На какой? — не поняла Кирюша.
— На седьмое ноября.
— Бабушка, сейчас же август.
— Ай, делай что хочешь! — махнула рукой Екатерина Алексеевна, хотя по лицу было видно: ей всё это казалось настоящим расточительством.

 Кирюша подошла к радиоприёмнику, покрутила ручку, сделав музыку громче.
— Бабушка, а давай сегодня праздник устроим? — В её глазах вспыхнул озорной вызов.
  Она взяла со стола нож и уверенно потянулась к сервелату.
— Икру хотя бы не будем? — почти умоляюще сказала Екатерина Алексеевна.
— Ладно, икру оставим, — великодушно согласилась Кирюша, уже отрезая толстый ломоть колбасы. — А персики — обязательно.
Бабушка вздохнула и кивнула.
— Бабулечка, а яичницу можно? Пожалуйста.
— Можно. А может, лучше омлет?
   Кирюша мгновенно оживилась.
— Омлет? Давай!
 И вот бабушкины руки уже ловко взбивали яйца с молоком. На плите тихо шипела сковородка. Кирюша стояла рядом, прислонившись плечом к косяку, и следила за каждым движением с таким вниманием, будто бабушка совершала маленькое кухонное чудо.
 Наконец омлет был готов. Екатерина Алексеевна аккуратно выложила его на тарелку. Кирюша ела медленно, смакуя каждый воздушный кусочек. Доев последний ломтик, она улыбнулась:
— Вкуснятина.
  Екатерина Алексеевна ласково кивнула, стараясь скрыть радость: всё-таки накормила.
  Покончив с ужином, Кирюша открыла банку с персиками и вдохнула сладкий густой аромат. Потом поставила банку перед бабушкой и протянула ложку:
— Попробуй. Тебе понравится.
  Бабушка подняла глаза, и лицо ее озарила мягкая улыбка. Она взяла ложку, попробовала.
— Вкусно, — признала она. — Спасибо, моя хорошая.
  Они ели персики под негромкую музыку. За окном темнело, на небе проступали первые звёзды. И тонкие кухонные стены будто стали крепче: за ними оставалось всё чужое и тревожное, а здесь было тепло, тихо и пахло персиками со свежим омлетом.
      
Танец мечты
   Кирюша сидела, уютно устроившись на стуле. Одну ногу она небрежно поджала под себя, и от этого вся поза становилась чуть асимметричной — домашней, расслабленной. Бабушка, стоявшая рядом, заметила эту мелочь мгновенно.
— Кира, ты как сидишь? Ну-ка сядь ровно! — воскликнула Екатерина Алексеевна.
  Кирюша вздохнула. Щёки у неё сразу потеплели: она терпеть не могла, когда ее одергивали. Она старалась казаться взрослой и независимой, а сейчас вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, пойманной на месте преступления. Уступать, однако, не хотелось.
— А что такого? Я всегда так сижу, — ответила она, и голос предательски дрогнул.
— Скособочилась вся, — нахмурилась бабушка. — А потом будешь жаловаться, что нога болит. Я всё-таки физиотерапевт с большим опытом работы. Знаю, что говорю.
 Слова задели Кирюшу. Несколько дней назад она и вправду жаловалась маме на боль в ноге. Тогда решила, что просто устала после трудного дня, но теперь невольно задумалась: а вдруг бабушка права?
— Я не жалуюсь, — пробормотала она, пытаясь скрыть смущение.
Бабушка поджала губы.
— Ты поела?
Кирюша кивнула и, чтобы уйти от неприятного разговора, схватила со стола газету. Развернула её с таким видом, будто была занята чем-то чрезвычайно важным. Но взгляд сам остановился на заметке, набранной крупным шрифтом:
«29 октября, в день рождения ВЛКСМ, состоится отборочный хореографический конкурс среди школьников старших классов. Победителя ждет путевка на финал в Москву. Приглашаем принять участие всех желающих. О месте проведения конкурса будет объявлено дополнительно».

  От одной мысли о конкурсе у Кирюши перехватило дыхание. Танцы были её давней мечтой. Она прикрыла глаза — и тут же увидела себя на сцене: свет, музыка, зрительный зал, улыбки, аплодисменты. А на ней — настоящее бальное платье,  роскошное, шуршащее, с широкой юбкой.
— А где-нибудь поблизости есть танцевальный кружок? — спросила она, стараясь произнести это как можно равнодушнее.
Бабушка подняла брови.
— А тебе зачем?
— Просто так.
— Просто так и ворона не каркает.
— А что такого? Разве плохо мечтать о чём-то красивом? — Кирюша подняла голову и посмотрела на бабушку, надеясь увидеть хоть тень одобрения.
Но Екатерина Алексеевна только вздохнула и покачала головой.
— Плясать она собралась. Лучше бы здоровьем занялась. Ты когда к врачу ходила?
Кирюша замялась.
— Э-э… — протянула она, опуская глаза.
— Встань ровно, — велела бабушка и шагнула ближе.
Кирюша послушно вытянулась во весь рост, чувствуя, как бабушкин взгляд придирчиво изучает ее с головы до ног.
— Кира, ровно!
— Бабушка, я ровно!
— Пойдем к зеркалу. Полюбуешься на себя со стороны.
Через минуту Кирюша стояла перед трюмо и разглядывала своё отражение. От этого внимательного, почти медицинского осмотра ей становилось всё неприятнее.
— Ты что, не видишь? — бабушка указала рукой. — Одно плечо выше другого.
— Ну… так.
— Никто никогда не замечал?
— Фотограф говорил: «Опусти плечо». И мамина портниха тоже.
Бабушка достала из шкафа плед, расстелила его на полу и скомандовала:
— Ложись.
Кирюша послушно улеглась.
— Ноги вытяни, — требовательно сказала Екатерина Алексеевна.
Она осмотрела внучку, нахмурилась и велела:
— Теперь вставай.
Кирюша поднялась неохотно.
— Легкая косолапость, плоскостопие, сколиоз, — пробормотала бабушка себе под нос.
  Её лицо стало строгим и сосредоточенным. Она обходила внучку со всех сторон, продолжая вполголоса произносить какие-то непонятные медицинские слова. Кирюше вдруг показалось, что уютная комната исчезла, а вместо неё появился кабинет физиотерапевта: жёсткий стул, холодный пол, чужие руки и обязательное «дыши ровно».
— Хромаешь часто? — спросила бабушка, пристально глядя на неё.
— Бывает, — Кирюша широко зевнула.
— А после физкультуры?
— У меня… освобождение.
— Из-за ноги?
— Не знаю. Мне это неинтересно.
— А если долго сидишь нога на ногу?
— Ну… наверное.
— Ортопедические стельки у тебя есть?
— Нет.
— А к хирургу когда в последний раз ходила? Невропатолог тебя хоть раз осматривал?
— В школе была… диспансеризация.
— И что? — оживилась бабушка.
— Там врачиха такая противная… Не помню, что она сказала.
— Здоровье — прежде всего. Я знаю, что говорю. Плоскостопие — это не шутки.
  В бабушкиных глазах было беспокойство, но вместе с ним — та самая твёрдая решимость, с какой Екатерина Алексеевна привыкла справляться с любыми трудностями.
   Кирюше захотелось сбежать домой, туда, где никто не будет читать ей нотаций. Но взгляд вдруг упал на старую фотографию на полке. На ней маленькая светловолосая девочка с косичками смеялась рядом с бабушкой.
— А сделаешь завтра сырники? — спросила Кирюша, лишь бы прекратить этот разговор.
Бабушка улыбнулась, и лицо ее сразу смягчилось.
— Конечно, сделаю, — ответила она. — Только пообещай, что будешь слушаться. Ладно?
  Кирюша кивнула. Напряжение внутри постепенно стихло.
  Зайдя в свою комнату, она плотно прикрыла дверь, вытащила из-под подушки фотографию сводного брата и тихо вздохнула:
— Ромка-Ромка…
  Потом убрала фотографию в верхний ящик тумбочки, достала календарик, зачеркнула прошедший день и погасила свет.


Роковой удар
  На следующее утро бабушка ловко переворачивала на сковороде золотистые лепёшки. В воздухе стоял сладковатый запах ванили и жареного творога. Через несколько минут Екатерина Алексеевна позвала внучку к столу.
  После завтрака она вытерла руки о полотенце и кивнула на пустой бидон, стоявший на подоконнике.
— Сходишь в молочный?
— Ага, — лениво потянулась Кирюша.
— Яйца, творог, молоко, сметану. Запомнишь? — спросила Екатерина Алексеевна, глядя на внучку поверх очков.
— Запомню.
— Ай, что будет, то и возьмёшь, — махнула рукой бабушка.
  Она передала Кирюше деньги, старый бидон и хозяйственную сумку. В сумке лежали пустая пол-литровая банка и сетка для яиц.
  Кирюша покосилась на клетчатую сумку, потом взяла пакет с надписью «Берёзка», собираясь уместить туда всё необходимое. Бабушка заметила манёвр и укоризненно покачала головой.
— Возьми сумку.
— Да ну её.
— Порвется ведь.
— Ну ладно, — вздохнула Кирюша, сдаваясь, и засунула сумку в пакет.
  Дверь хлопнула.
— Сдачу не забудь! — крикнула ей вслед бабушка.
  На улице уже светило солнце. Оно ложилось на крыши домов, на пыльные стёкла подъезда, на редкие лужицы у тротуара. Кирюша шла не спеша, напевала себе под нос, размахивала пустым бидоном и наслаждалась утренней тишиной.

***
  В это время в квартире одного из домов высокий нескладный подросток в рубашке, застегнутой на все пуговицы, играл на пианино. Его худое лицо с грустными серыми глазами было склонено над клавишами. Длинные тонкие пальцы извлекали звуки, полные тоски.
  Учителя всегда замечали Диму Бобрышева — не потому, что он был шумным или дерзким, а потому, что обычно сидел за партой один. Одноклассники над ним подшучивали. Несмотря на высокий рост, Димка по кличке Бобрик казался младше и слабее сверстников.
  Пианино и гитара были его единственными друзьями в мире, где его никто толком не понимал. Только играя, Бобрик чувствовал себя свободным.
  В соседней комнате мама складывала вещи в спортивную сумку. Димка знал: завтра ему предстоит отправиться в трудовой лагерь. Эта мысль давила на него, как тяжёлая гиря. Он продолжал играть, стараясь забыть обо всём, кроме музыки.
  Наконец Димка закрыл крышку инструмента и негромко протянул:
— Ну, я пошёл…

  Во дворе сталинской пятиэтажки царила дремота. Шум машин сюда почти не долетал, лишь изредка тишину прорезали голоса. Тени старых лип укрывали просторный двор прохладой. В воздухе витал запах черного хлеба с хлебозавода.
  Рядом с ветшающей голубятней стоял потёртый временем деревянный стол, испещренный царапинами. Здесь каждый день собиралась компания подростков. Над столом висела ленивая тишина. Дым от сигарет медленно поднимался вверх. Ребята молчали, каждый погружённый в свои мысли.
Первым нарушил молчание Валерка Квасов:
— Ну всё, пацаны… Я понял: валяться всю жизнь под отцовской машиной неохота. Надо что-то менять.
Саня поднял взгляд:
— Но ты ведь больше ничего и не умеешь.
— А я вот что думаю, — усмехнулся Валерка уголком рта. — Может, мне фотографом стать?
— Фо-то-гра-фом, — протянул Длинный, насмешливо растягивая слоги.
— Квас, ни фига ты не шаришь, — неожиданно оживился Малой. — Давай после восьмого в путягу. На сварщиков. Деньгу будем зашибать.
— А после смены бухать, — поморщился Валерка.
Малой не отступал:
— Дурилка картонная! Кто ж тебя заставляет? А вот если самогон гнать. По-тихому. Да мужикам в бригаде продавать. — Он сделал тремя пальцами движение, будто считал деньги. — Тут тебе и получка, и аванс, и премия.
  Его глаза блестели, как монеты на солнце. Малой ждал поддержки, но Валерка промолчал.

  В подъезде было темно, и, выйдя на солнечный двор, Димка невольно сощурился. Он сразу заметил ребят у голубятни — и сердце неприятно ухнуло вниз. Особенно когда Длинный повернул голову и поймал его взгляд.
«Вот зараза», — подумал Димка. Он ссутулился, отвернулся и попытался проскользнуть мимо, будто вовсе не видел компанию.
— Бобрик! — окликнул Длинный. — Куда прёшь?
  Бежать было поздно, отступать — невозможно.
  «Чтоб тебя разорвало», — мысленно выругался Димка и ускорил шаг.
  Длинный достал из кармана пустой спичечный коробок и швырнул его Бобрику под ноги. Коробок жалко подпрыгнул на асфальте. Потом Длинный поднялся, лениво поставил ногу на лежавший рядом футбольный мяч и прищурился.
— Бобрик, лови!
  Он ударил резко и сильно. Мяч полетел прямо в Димку. Бобрик вздрогнул, нелепо дернулся в сторону и едва успел пригнуться. Мяч просвистел мимо его плеча.
  И в этот самый момент из-под арки на солнечный двор шагнула Кирюша. Удар пришёлся точно в цель. Мяч угодил ей прямо в плечо. Острая боль заставила ее вскрикнуть. Бидон глухо звякнул о колено.
— Ты что, совсем?! — заорала Кирюша, обернувшись.
  Перед ней стоял высокий парень с самоуверенным взглядом. На секунду он растерялся: целил-то он в Бобрика. Но растерянность быстро исчезла.
— Блин, прости, так вышло…
— Так вышло?! — Глаза Кирюши вспыхнули гневом. Она швырнула пакет и бидон на асфальт. — Головой надо думать, а не пятой точкой!
   Бобрик застыл у подъезда. Он смотрел то на Кирюшу, то на Длинного и чувствовал, как лицо заливает жаром. От облегчения, что мяч не попал в него. И от стыда — за это облегчение.
  Кирюша тем временем резко развернулась и пнула мяч обратно. Удар вышел неожиданно сильным. Мяч взлетел вверх, описал дугу и с сухим треском угодил прямо в окно первого этажа.
  Раздался звон бьющегося стекла. Во дворе стало тихо. Кирюша замерла. Ее лицо побагровело от стыда и растерянности. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова.
  В следующее мгновение окно распахнулось.
— Вот я вам покажу, как стёкла бить! — высунулся из него пожилой мужчина с недовольным лицом.
«Что делать?» — лихорадочно подумала Кирюша.
Паника поднималась внутри горячей волной. Хотелось кричать, бежать куда глаза глядят, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Но ноги будто приросли к асфальту.
  Бобрик сделал к ней полшага — сам не понимая зачем. То ли помочь, то ли сказать, что виноват не он и не она. Но в этот миг двое подростков уже подхватили Кирюшу за руки.
Валерка нагнулся, схватил пакет с бидоном и скомандовал:
— Валим!
— Шевели ластами! — прищурился Длинный.
  Кирюша даже не успела возмутиться. Она почти повисла на их руках, когда они рванули через двор. Под ногами мелькнула клумба, взметнулись лепестки цветов, кто-то крикнул им вслед. Ветер свистел в ушах, кусты и стены домов слились в пестрое пятно.
  Страх сжимал грудь, но вместе с ним вдруг пришло другое чувство — острое, горячее, почти радостное. Свобода. Азарт. Будто всё вокруг на миг сорвалось с привычного места и понеслось вместе с ними.
  Позади, на опустевшем асфальте, остались только футбольный мяч, осколки стекла и гневный окрик из разбитого окна.
  Бобрик стоял у подъезда и смотрел им вслед. Он так и не двинулся с места. Только спичечный коробок валялся у его ботинка — пустой, смятый, никому не нужный.
   
Пятно на джинсах
  Наконец они остановились. Мир снова стал резким, звуки вернулись, дыхание понемногу выровнялось. Кирюша прижала ладонь к ноге: боль пульсировала и отдавала в колено.
— Нога… — выдохнула она и опустилась на деревянную лавочку.
  Валерка уставился на неё.
— Это опять ты?
— Ну да… я, — сказала Кирюша, всё ещё тяжело дыша.
— Ну ты даешь, — хмыкнул Длинный. — Откуда такая футболистка?
— Из Москвы, — буркнула она.
— Москвичка, ты всегда чуть что — сразу по стёклам? — подмигнул он.
  Валерка сел рядом и внимательно вгляделся в её лицо. Взгляд у него был не насмешливый, а какой-то растерянный, почти участливый.
— И всё-таки… где я тебя видел? — спросил он, почесав затылок. — Не в вашей квартире. Раньше. Где-то ещё.

  Кирюша пожала плечами. Потом вдруг улыбнулась, словно ей в голову пришла блестящая мысль.
— Может, вместе в космос летали?
  На секунду все замолчали. Потом Валерка фыркнул, Длинный усмехнулся, и Кирюша сама не выдержала — рассмеялась вместе с ними.

  Ребята сидели на скамейке, переговаривались и уже почти забыли про разбитое окно, когда к ним подошла худенькая девочка с огненно-рыжими кудрями. Она остановилась, стрельнула глазами в сторону мальчишек, склонила голову набок и поправила волосы.
— Юлька, здорово! — обрадовался Малой. Он фыркнул, скорчил рожицу и спросил: — Откель такая загорелая?
— Из Ейска, — протянула Юлька, играя рыжей прядью.
— Это где?
— На Азовском море. — Она похлопала ресницами и томно улыбнулась. — Смоловский, ты тако-ой смешной!
  Малой покраснел до корней волос, но попытался выкрутиться:
— Королёва, ты теперь морячка?
  Юлька звонко рассмеялась, а потом посмотрела куда-то вдаль — будто вспоминала не курорт, а целое приключение.
— Там такие волны… И звёзды…
— Вообще-то в Ейске не совсем море, — не удержалась Кирюша. — Там лиман и Таганрогский залив.
  Смех оборвался. Ребята притихли.
  Юлька медленно повернулась к ней.
— А ты кто такая?
  Кирюша сразу поняла, что зря открыла рот. Но отступать было поздно.
— Не твоего ума дело, — буркнула она.
  Мальчишки оживились: назревала стычка.
  Юлька окинула Кирюшу быстрым оценивающим взглядом — от модной одежды до ссадины на ноге, — презрительно скривила губы и отвернулась.
— Подумаешь.
И ушла, вздернув подбородок.
Кирюша проводила её взглядом и тихо сказала:
— Похоже, она обиделась.
— Не бери в голову, — махнул рукой Валерка. — Она всегда так. У меня это, у меня то… Я на море была… А мы тут без моря сидим — и ничего.
  Малой посмотрел на него внимательно, но промолчал.
  «Я не хотела разбивать окно, — подумала Кирюша. — И про море, наверное, тоже зря сказала. Почему у меня всё выходит по-дурацки?»
  У бочки с квасом тянулась длинная очередь. Кирюша обмахнулась ладонью, как веером, и тоскливо вздохнула:
— Жарища… Сейчас бы холодненького.
— А может, по мороженке? — Длинный достал из кармана деньги. — Угощаю.
  Он подошёл ближе. Смотрел уверенно, почти дерзко, и Кирюше вдруг стало приятно и неловко одновременно. Она застенчиво улыбнулась: почему бы и нет?
  У киоска с вывеской «Мороженое» они заглянули в витрину. Там лежали пломбир в картонной пачке, фруктово-ягодное, вафельные стаканчики с кремовыми розочками и брикеты крем-брюле.
  Кирюша посмотрела на Длинного и на секунду замечталась. Ей представился бал: зал в свечах и цветах, нарядные гости, оркестр играет вальс. Красивый принц протягивает ей вазочку с мороженым, а она счастливо улыбается…
— Москвичка, тебе какое? — спросил Длинный.
— Эскимо! — выпалила она и тут же покраснела.
— Нету эскимо.
— На нет и суда нет, — пробормотала Кирюша. — Тогда крем-брюле.
  Длинный протянул ей брикет.
— Слушай, а москвички все такие меткие? — спросил он, кивая в сторону двора.
  Кирюша опустила глаза.
— Я не нарочно. Правда. Просто разозлилась. Я не думала, что окно разобьется.
— Да ладно, — мягче сказал он и коротко коснулся её плеча. — Бывает.
— Давай с нами в футбол, — вдруг предложил Валерка.
— Нет… Я не умею.
  Кирюша смутилась, поняла, что сказала что-то не то, окончательно растерялась и откусила мороженое. Брикет выскользнул из пальцев и шлепнулся прямо на голубые джинсы Длинного.
— Ой! — вскрикнула она.
  Длинный застыл, глядя на пятно.
— Блин! Ты вообще чтоли?
— Прости, — Кирюша виновато заглянула ему в глаза. — Я случайно.
— Да ну тебя.
  Он резко отвернулся.
  Ребята поднялись и пошли. Длинный взглянул на часы и прибавил шагу. Кирюша заковыляла следом, но быстро начала отставать.
  — Я правда не хотела, — торопливо сказала она. — Оно само выскользнуло.
  Длинный покосился на Валерку, закатил глаза и пошёл ещё быстрее.
— А где у вас молочный? — спросила раскрасневшаяся Кирюша.
— Квас покажет, — бросил Длинный, кивнув в сторону приятеля.
  Он ещё раз посмотрел на часы и ушёл.
  Кирюша осталась стоять посреди двора. Ей было неловко из-за пятна на джинсах, из-за разбитого окна, из-за Юльки, из-за каждого лишнего слова. Всё снова пошло не так.
  А Валерка всё так же молча держал её пакет «Берёзка» и бидон. Только теперь смотрел на неё с лёгкой, непривычной для него грустью.