Мир праздника

Торговый центр на Кленовом проспекте имел три этажа, фуд-корт, пахнувший черствой пиццей, и карту у эскалаторов, которую Коннор знал наизусть — он ходил сюда с тех пор, как научился держаться за мамину руку, и знал каждый магазин: видеоигры на втором этаже, стойку с кренделями у северного входа, книжный, который закрылся и превратился в мастерскую по ремонту телефонов, зоомагазин, где он любил стучать по стеклу и смотреть, как хомяки бегут в колесе. Поэтому когда Коннор свернул за угол у старой аркады (которая теперь, к сожалению, стала вейп-шопом) и увидел секцию в торговом центре, которой никогда раньше не замечал, он остановился и наклонил голову, как сбитый с толку пёс.
Вывеска над входом гласила МИР ПРАЗДНИКА ярко-синими буквами, окружёнными мультяшными звёздами и серпантином, и таким конфетти, которое рисовал бы человек, никогда не убирающий конфетти с ковра. Коннор никогда не видел «Праздника» в этом торговом центре. Он никогда не видел «Праздника» нигде рядом с этим торговым центром. Насколько он знал, ближайший «Мир праздника» находился в двух городах отсюда, рядом с большим продуктовым магазином с уродливой парковкой. Но вот он был, зажатый между маникюрным салоном и магазином открыток, с включённым светом и открытыми дверями, и с витриной, уставленной праздничными колпаками и шумелками.
Любопытство — старый, знакомый соблазн — потянуло его ко входу. Он шагнул внутрь, и воздух сразу изменился: теплее, суше, с лёгким запахом пластика, латекса и чего-то сладкого, вроде жвачки или сахарной ваты. Магазин оказался больше, чем выглядел снаружи: ряды уходили вглубь, в флуоресцентную бесконечность. Полки ломились от всего, что нужно для вечеринки: воздушные шары всех цветов, скатерти с единорогами и динозаврами, подарочные пакеты в форме замков и гоночных машин, гирлянды, баннеры, пиньяты, насадки для тортов. Но в самом конце, за последним рядом с праздничными свечами, Коннор нашёл секцию, которой не ожидал.
ЗВЕРОКОСТЮМЫ — гласила вывеска, свисавшая с потолка на двух серебряных цепочках. Под ней, на вешалках, висели полные костюмы животных: панды и пингвины, лисы, кролики и еноты, кошки и коровы, лошади и хомяки, и в самом конце ряда — собаки. Золотистые ретриверы, если точнее. На вешалке висело не меньше дюжины, каждый сложен и висел на пластиковых плечиках, по фактуре — идеальная копия шерсти золотистого ретривера: тот же тёплый золотисто-коричневый мех, те же висячие уши, пришитые к капюшону, те же перчатки-лапы с маленькими подушечками на пальцах, тот же хвост, безжизненно свисающий сзади. Коннор протянул руку и потрогал один. Шерсть была немыслимо мягкой, мягче любого костюма, который он когда-либо трогал, мягче даже, чем у настоящего соседского золотистого ретривера — большого глупого пса по имени Гас, который капал слюной на кроссовки Коннора каждый раз, когда тот приходил в гости.
Он снял костюм с вешалки и подержал его перед собой. Он был его размера — по крайней мере, выглядел так. Ему было одиннадцать, средний рост для его возраста, и костюм, казалось, подходил ему идеально. Рукава были нужной длины, тело — нужной ширины, и капюшон, когда он поднёс его к лицу, должен был подойти по размеру — не слишком свободно и не слишком туго. Коннора охватил трепет, тот самый трепет, который он всегда чувствовал, когда находил что-то желанное, но не мог себе позволить, потому что в кармане у него было ровно две монетки, а мать строго-настрого запретила просить у неё деньги.
Он огляделся в поисках ценника. Ценника не было. Он огляделся в поисках кассы. Кассы тоже не было. Вообще-то, раз уж он обратил внимание, он понял, что здесь нет ни прилавка, ни продавцов, ни тележек, ни корзин, вообще ничего, что позволило бы ему заплатить за костюм, даже будь у него деньги. Магазин был просто рядами и рядами праздничных товаров, и он был в нём единственным человеком.
«Эй!» — крикнул он. Голос эхом отразился от потолка, но никто не ответил. «Здесь кто-нибудь работает?»
Тишина. Затем откуда-то из глубины магазина донёсся шелест, как будто разворачивали пластиковую упаковку. Коннор подождал. Шелест прекратился. Никто не пришёл.
Он проверил телефон. Он пробыл внутри уже около семи минут, но у него было много времени до возвращения матери — она работала до шести, а сейчас было только три тридцать. Он мог позволить себе подождать ещё. Он побродил по рядам, мимо шариков, баннеров и пиньят, но так и не нашёл способа заплатить. Никакой кассы. Никакого терминала. Никакого звонка для вызова продавца. Никакой надписи «Оплата здесь». Просто полки и полки товаров, судя по всему — бесплатных.
Коннор развернулся. Ряды по-прежнему уходили вдаль, но дверь, через которую он вошёл, исчезла. Он пошёл в том направлении, где, как ему казалось, должен быть выход, но каждый поворот заводил его всё глубже, а каждая вывеска указывала путь по кругу.
«Ладно, — пробормотал он, потому что устал, растерялся и начинал бояться. — Если заплатить невозможно, я просто возьму это. Это не кража, если нет цены».
Он направился в дверь с надписью "служебный вход", повернул несколько раз по узкому зелёному коридору и вышел через открытую арку, ведущую обратно в торговый центр. Он шагнул наружу, оглянулся через плечо и увидел только маникюрный салон и магазин открыток — никакого «Мира Праздника», никакой синей вывески, никакой витрины с праздничными колпаками. Только пустая стена с объявлением: СДАЁТСЯ В АРЕНДУ. ОБРАЩАТЬСЯ К АДМИНИСТРАЦИИ ТЦ.
Коннор стоял ещё несколько секунд, держа костюм, и пытался решить, не привиделось ли ему всё это. Костюм был настоящим — шерсть всё ещё была немыслимо мягкой, лапы всё ещё имели маленькие подушечки — значит, он не мог этого выдумать. Но магазин исчез, и никого вокруг не было, чтобы подтвердить, что он вообще существовал, так что, возможно, он выдумал магазин, а костюм взялся откуда-то ещё.
Он сунул костюм под мышку и пошёл домой, бросив последний взгляд на пустую стену, прежде чем свернуть за угол.

Он примерил костюм в спальне, с запертой дверью и задёрнутыми шторами, потому что не хотел, чтобы мать пришла домой раньше времени и застала его в собачьей пижаме. Это было бы неловко объяснять, даже если костюм был очень, очень мягким. Он снял кроссовки и носки в коридоре — мать строго запрещала ходить в обуви по дому — так что его босые ступни ступали по ковру, когда он натягивал костюм. Костюм оказался комбинезоном — штаны, пришитые к верхней части, застёжка на животе, капюшон, мягкая маска-морда с отверстиями для глаз, носа и рта, передние лапы-перчатки и задние лапы — толстые мягкие тапки-зверюшки.
В тот момент, когда Коннор полностью застегнул его, он почувствовал необычное. Костюмы должны быть мешковатыми, неудобными, жаркими и немного колючими — в этом главная их проблема, ты не можешь дождаться, когда их снимешь. Но этот скользнул по его телу, будто был сшит специально для него, облегая плечи, грудь и бёдра без единой складки или залома. Перчатки идеально налезли на пальцы, каждый палец скользнул в свой маленький отсек, а подушечки на ладонях совпали с естественными выпуклостями его рук. Он сунул в них ноги, и подушечки идеально обхватили каждый палец. Хвост — длинный пушистый золотистый придаток, пришитый сзади — висел на нужной высоте, чуть ниже пояса, покачиваясь, когда он шёл.
Он встал перед зеркалом и рассмеялся. Он выглядел нелепо, но в хорошем смысле. Капюшон был спущен, так что его человеческое лицо всё ещё было видно, обрамлённое меховым воротником костюма. Уши свисали по бокам головы, а морда-маска болталась на груди. Он натянул капюшон, поправил его так, чтобы морда закрыла нос и рот, и в зеркале увидел смотрящего на него золотистого ретривера — удивительно реалистичного, со сверкающими карими глазами, влажным на вид носом и шерстью, которая переливалась и блестела при комнатном свете как настоящая, а не синтетическая.
«Гав», — сказал он экспериментально, голос приглушённый капюшоном. Звук был странным: не совсем человеческим, не совсем собачьим, чем-то средним. Он попробовал ещё раз, громче, и лай вышел чище, естественнее, будто его горло училось правильно издавать этот звук.
Он опустился на четвереньки. Это оказалось легче, чем он ожидал, — его тело сложилось в четвероногую позу без обычной для костюма неловкости, и вес равномерно распределился между руками и коленями, перчатки-лапы держали его как настоящие лапы. Он прополз по комнате, его хвост вилял сзади, и движение казалось таким естественным, что он забыл, что вообще носит костюм. Он снова гавкнул, и на этот раз лай был идеальным: громким, резким, безошибочно собачьим.
Затем он почувствовал зуд.
Он начался на коже головы, под капюшоном, покалывающее ощущение, будто тысяча крошечных иголок впивалась в кожу. Он попытался почесаться рукой — перчаткой-лапой, — но его пальцы были слишком толстыми, слишком неуклюжими, и он не мог достать до уха. Инстинктивно он поднял заднюю ногу — нет, свою ногу, внутри лапы костюма — и энергично почесал голову. Движение было именно тем, что сделала бы собака: задняя лапа скребёт ухо, голова наклоняется, язык вываливается. Зуд прошёл. Чесание сработало.
И затем Коннор понял, что он только что сделал, и его кровь застыла.
Он почесал голову ногой. Он поднял ногу как собака, балансируя на трёх конечностях, и почесал ухо ступнёй, которая была внутри костюма. И это казалось естественным. Это казалось правильным.
Он вскочил на ноги — на две ноги, человеческие ноги, сказал он себе — и попытался стянуть капюшон. Капюшон не двигался. Он схватил край костюма на шее и потянул вверх, пытаясь стянуть всё сразу, как свитер. Костюм остался на месте, будто приклеенный к коже. Он тянул сильнее, крутясь и дёргая, и чувствовал только тупое натяжение на своей настоящей коже — никакого отделения, никакого ослабления, никакого прогресса.
Он посмотрел на свои руки. Перчатки-лапы всё ещё были на месте, но шва, где перчатка соединялась с запястьем, больше не было. Не было видимой границы между костюмом и кожей, только шерсть, переходящая в шерсть, золотистая и бесшовная. Он посмотрел на свои ноги. То же самое: задние лапы без зазора переходили в штанины, шерсть росла прямо из свода стопы и пальцев, которых осталось четыре, подушечки стали частью его подошвы. Он чувствовал ковёр под своими новыми подушечками — холодный и мягкий, — и ощущение было таким ярким, что он знал без сомнения: никакого слоя ткани между ним и полом больше не было.
Он попытался заговорить. «Помогите», — сказал он, но слово вышло визгом — мягким, жалобным скулежом, каким скулит щенок, когда ему одиноко или страшно. Он попытался снова, пытаясь осторожно выговаривать слово с прижатым к зубам языком, но сорвался на лай. Затем рык. Затем серия раздражённых, выдыхаемых пыхтений.
Он побрёл к зеркалу на цыпочках, так как пятки уже не опускались на землю, чуть не упав, потому что его центр тяжести начал  смещаться, и посмотрел на своё отражение.
Золотистый ретривер в зеркале смотрел на него испуганным взглядом — глаза были его глазами, карими и ещё с человеческими белками, Коннора. Всё остальное было собакой. Шерсть густая, золотистая, мягкими волнами спадала по спине. Уши висячие и покрытые той же золотистой шерстью, обрамляющие лицо, которое теперь было полностью собачьим: длинная морда, влажный нос, рот, открывающийся, чтобы показать розовый язык и острые белые зубы. Его хвост, который он чувствовал между ног, был длинным и пушистым и точно такого же оттенка, как и всё остальное. Он был золотистым ретривером. Настоящим. Не мальчиком в костюме, а собакой на двух ногах, и это был не сон и не фокус.
А затем пришло спокойствие.
Это было не его спокойствие — он смутно чувствовал это съёживающейся частью разума, которая всё ещё думала как мальчик. Спокойствие было чуждым, магией, которая окутывала его мысли тёплым одеялом, сглаживая края страха, заглушая крики, заменяя ужас мягким, настойчивым удовлетворением. Всё в порядке, — шептало спокойствие. Это то кем ты должен быть. Ты всегда был предназначен быть собакой.
Коннор попытался бороться. Он пытался удержать своё имя, своё лицо, воспоминания о матери, планы на будущее. Но спокойствие было сильнее, и оно отодвигало его человечность в сторону, как старую мебель, которую выносят из комнаты перед ремонтом. Его воспоминания не исчезли — они всё ещё были там, где-то, — но они больше не имели значения. Он мог вспомнить, как был мальчиком, но воспоминание имело эмоциональный вес старой фотографии — интересно, но неактуально. Он мог вспомнить лицо матери, но не мог вспомнить, почему оно должно его печалить. Он мог вспомнить своё имя — Коннор — но оно казалось словом на языке, на котором он больше не говорил.
Его хвост завилял. Он не приказывал ему. Он просто вилял сам по себе.
Теперь золотистый ретривер (он уже не слишком понимал, что это его собственное отражение) смотрел из зеркала в ответ мягкими, доверчивыми глазами — не испуганными больше, не сбитыми с толку, просто спокойными. Просто счастливыми. Коннор опустился на четыре лапы, подошёл к кровати, его когти цокали по паркету, и сел рядом с ней. Он не думал о том, чтобы уйти из дома, найти помощь или обратить превращение. Он думал о хозяине.
О своём хозяине. Он не знал ещё, кто это будет. Мысль должна была ужаснуть его — незнакомец с ошейником и поводком, кто-то, кто будет контролировать его жизнь, кто-то, кого он сейчас не знает. Но спокойствие говорило ему, что его хозяин придёт. Кто-то откроет дверь — может быть, женщина, которая раньше была его матерью, может быть, незнакомец, может быть, за дверью будет обстановка другого дома и там живёт семья — и эти люди будут его хозяевами, и он будет любить их, и они будут любить его, и этого будет достаточно. Они дадут ему новое имя, на которое он станет отзываться.
Он услышал, как в замке повернулся ключ.
Он встал, хвост завилял сильнее, и побежал к двери встречать того, кто входил. Он не знал их имени, не знал их лица, не знал, существовали ли они вообще до этого момента. Но это не имело значения. Они будут его хозяевами теперь. А он будет хорошим мальчиком. Лучшим мальчиком.
Так ему говорил инстинкт. И у него не было причин сомневаться.

КОНЕЦ
(Если вы когда-нибудь увидите в торговом центре магазин, которого раньше не было — «Мир праздника», «Страна детства», место с яркими огнями и без касс — не заходите внутрь. Не трогайте товары, никакие, даже мелкие сувениры. Всё здесь - опасность. Вы возьмёте что-то бесплатно или за смехотворную цену, вы отнесёте это домой, наденете, откроете или съедите, а затем изменитесь. Не обязательно станете собакой или другим питомцем. Кем угодно, иногда предметом или даже персонажем истории. Этот магазин существует уже очень давно, дольше, чем торговый центр, дольше, чем первый город на Земле. Он навсегда меняет тех, кто покупает, и возврат товара не предусмотрен. Так что в следующий раз, когда свернёте за угол и увидите магазин, которого никогда раньше не видели, — просто идите мимо. Не оглядывайтесь и не любопытствуйте. Потому что именно ваше любопытство привело не только вас к Магазину, но и притянуло Магазин к вам.)