Глава Тридцать Вторая - Пир Под Горой

Пир всё-таки состоялся, но уже не "втречальный", а прощальный. Посреди празднества Одуванчик достал домру, провёл рукой по струнам, откашлялся и начал песнь свою.

Когда я скоморох отдыхал от дел
С Иваном Тимофеичем я песню эту пел
Сразился наш Ермак с лесным лохматым чёртом
Татар он покромсал несчётные когорты
***
В таверне попросили исполнить стыд и срам
Сломали мне домру, дали по зубам
Целился тот гад мне домрой прямо в глаз
И тут Ермак крикнул: "Вот твой смертный час!"
***
Ермаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой
У-о-О
Ермаку заплатите – зачтётся всё это вам!
***
[Когда начался припев, Михайлов стал подпевать Одуванчику, и вышло весьма недурно.]
***
Он хоть на край земли отправиться готов
Сразить всех чудовищ, убить всех врагов
Татар он всех прогнал за дальний перевал
Уральские горы на вечный привал
***
Он бьёт не в бровь, а в глаз, был ранен много раз
Он русам товарищ, всегда он за нас
К чему эта вражда, никак я не пойму
Он нас защищает – так налейте ж ему!
***
Ермаку заплатите чеканной монетой, чеканной монетой
У-о-О
Ермаку заплатите – зачтётся всё это вам!

Одуванчик смолк, и зал взорвался одобрительным грохотом кружек по столу и лихими посвистами.

После пира Семен подошёл к Ермаку и спросил: - Вы и правда были ранены много раз?

- Не то слово! Да я сам себя из обморока выводил, а потом сам себе осколки из глаз вытаскивал. Я прыгал с башни с чёрным плащом в руцехъ своих и сломал себе обе ноги, но я сделал вид, что это выступление скоморохов. Я схлопотал столько пуль, а потом вынул их, что можно отлить Царь-Пушку. Эта рука была оторвана нахрен и пришита вот этой рукой.

- Не знаю, возможно ли это.
- Я был двойником хана Кэшбека, и даже его мать не поняла подмены. А потом я сбежал. Так мы получили за него выкуп дважды.
- В иле? Это не по христиански.
- Мне враги сожгли родную хату. А мою любимую лошадь выбросили со стены в ров с кольями. Я упал на струге с водопада, и я горел. Не струг! Я сам горел.